Карпаччо со звёздами

Антон рывком сел в кровати, ладонями утирая крупные капли пота со лба и шеи. Экран телефона отсвечивал половину четвёртого утра. В комнате было тихо, лишь снаружи доносился едва различимый уличный шум. А в голове ещё гуляли жуткий, до костей пробирающий скрежет металла и запах горелой резины остатками ночного кошмара. Ноги не держали, но всё же наощупь Антон пробрался к балкону и настежь распахнул окна. Ветер бросил в лицо несколько ледяных капель, пока Антон, изо всех сил стараясь выровнять дыхание, несколько минут невидящим взглядом сверлил черноту дороги с редкими всполохами красных светофоров. Хотелось орать, но Антон лишь молча поднял измятую пачку с подоконника и зашкрябал зажигалкой. Кошмары были редкостью, но каждый такой раз отпечатывался под веками и скрёб душу несколько беспокойных дней подряд, мешая закрыть глаза и хоть ненадолго расслабиться. С первой тягой сигарета истлела на треть, и пепел, подобранный ветром, скрылся в предрассветной дымке. Шум в голове затихал, увы, недостаточно быстро, беспорядочными отрывками ярких подробностей, рождённых в воспалённом мозгу, ускорял пульс и давил на виски. Поспать бы ещё несколько часов до смены, да только получится ли? Шастун забыл, что такое «спать», ровно год, четыре месяца и двадцать восемь дней назад. Как проснулся тогда от звонка полиции в четыре утра, так и не заснул больше ни разу без того, чтобы хоть раз за ночь не вздрогнуть или не сорваться в яму беспричинной тревоги, изредка перерастающей в полноценную панику. С каждым днём — на толику лучше, но, увы и снова, недостаточно быстро. Он больше не принимал то, что прописал врач для лучшего засыпания; он больше полугода не ударял костяшками в кафельную плитку над раковиной, стараясь заглушить мерзкий внутренний голос болезненно саднящей кожей. Он упал с головой в работу, найдя в ней спасение, так и не сумев уйти из «Spirito» и оставить Стаса одного разбираться с проверками, инспекторами и безмолвными, но такими громкими вопросами в глазах сотрудников. Решил, что бежать с места преступления — трусость, и вместо этого приковал себя к этому самому месту цепями. В наказание. Как ежедневное, нет, ежеминутное напоминание самому себе: ты виноват. Что бы ни говорил Шеминов, что бы не утверждали родственники и немногочисленные друзья, да даже судебное решение назвало это несчастным случаем. Но Антону и этого было мало, а потому он решил, что, раз наказания ниоткуда ждать не приходится, он справится с этой задачей сам. И не верил словам Стаса, который теперь в шутку повторял, что не отпустит его из заведения. Отпустил бы, пинками бы погнал подальше из этого места, да только знал, что Шастун за порог не ступит. Навзничь упадёт, приклеится к стенам и прорастет мхом, заботливо выращенным собственными руками, но не уйдёт. Игра в увольнение по собственному стала лишь традиционным предлогом: поговори со мной, выслушай меня, хоть я толком и не говорю ничего, просто посмотри на меня, дай знать, если я схожу с ума, если я снова теряю бдительность. За первой подожглась вторая без промедления, и Антон шумно выдыхал из лёгких дым вместе с мучительным кошмаром, с каждой новой затяжкой отпуская надежду доспать пару лишних часов. Поймал себя на мысли, что неплохо было бы вернуться в терапию и тут же вздрогнул как от озноба. Там было больно. Там просили невыполнимого — простить себя и двигаться дальше. Вернулся внутрь, оставляя балконную дверь нараспашку, и направился в кухню, прихватив с собой ноутбук. Кофе не водился в доме уже много лет, на смену ему пришел крепкий чёрный чай без сахара. Антон налил кипяток и с бесцветным выражением принялся рассматривать огромную дымящуюся кружку. С картинки ему улыбалась глупая лягушка, в диалоговом окне над головой сообщающая невозмутимое «Ква!» «У вас выражение лица одинаковое! Ну, посмотри — вылитый ты!» — прозвенел в голове голос, который с каждым новым рассветом терял чёткость. Антон постарался отогнать воспоминание, но тут же уцепился в него вдруг что есть сил. Он начинал забывать. Оттенок, коронные фразочки, тембр — всё смазывалось и мешалось, со временем прекращаясь в тарабарщину, словно и не было у человека никогда голоса, а все эти фразы — плод его, Антона, воображения. И одновременно с этим он был теперь везде. Кажется, не было его столько в жизни «Spirito» и самого Антона до происшествия, а теперь он обитал повсюду: в дурацкой кружке, в подарочном наборе чая, так до сих пор и не распакованного, в каждой проезжающей красной иномарке; он смотрел с весёлым прищуром с портрета в кабинете Стаса; он никуда не собирался уходить. Антон бессильно уронил голову на руки. Поняв, что ещё немного и его начнёт крыть, Антон набрал номер «сушки», как он любил называть Позова. Близкими друзьями они с су-шефом никогда не были, да и после аварии Дима не пытался претендовать на вакантное место «лучшего», и все же из всей толпы «неблизких» Димка был — самым. Невидимая связь общего горя подарила обоим негласную уверенность друг в друге, даря карт-бланш на поздние (или ранние) звонки. И вот уже спустя пару гудков на другом конце провода раздался заспанный хриплый голос. — Шаст, порядок? — Дима, стараясь не шуметь, выбирался из кровати. — Да, не спалось, — Антон не поднимал головы, разглядывая, как чаинки на дне бегают по кругу. — Как дела? — Ты позвонил среди ночи узнать, как дела у меня? — Позов не раздражался. Лишь ускорял неуверенную и шаткую прелюдию. — Поз, я не вывожу, — ответил спустя долгую паузу Антон, едва шевеля губами, но Дима его всё равно услышал. Добавил чуть громче, отхлебывая чай: — Я не знаю, как дальше, я заебался. — Да любой бы заебался на твоём месте, — Позов прокрался на балкон, пытался не разбудить жену. — Ты не думал… — Я не вернусь на терапию. Мне не это надо. Дима шумно выдохнул, потирая переносицу. Он знал, что Шастуну, в отличие от всех остальных задетых и причастных, нужно было больше времени. Надо только подождать. А вот чего подождать, он не знал. И смотреть на эти метания друга было невыносимо, да только что тут сделаешь — словами боль не отковырять, как ни старайся. Поэтому в отличие от Шеминова, который никогда не говорил ничего напрямую, а лишь задабривал тяжёлые моменты отвлекающими манёврами, Позов предпочитал дёргать пластырь вместе с мясом, окатывать ледяным душем, оставляя на языке привкус злости. Лучше пусть злится, чем мечется в собственной голове. — Он не вернётся, Шаст, — пощёчиной, от которой передергивает каждую мышцу в теле. — И ты ничего не можешь с этим сделать. Как и тогда не мог, что бы ты ни говорил. На том конце провода молчали. Дима ждал, что Антон бросит трубку, как он обычно и делал, чтобы потом хмуро молчать на кухне следующие пару дней, наорать на официантов на третий, а к концу недели ткнуть друга в плечо кулаком и пробормотать неловкие слова благодарности. За честность ли, за то, что просто выслушал — неясно, но раз звонит снова за звонкой оплеухой — значит, помогает. Искал их и находил только у Димы, а на большее пока был не готов. До сегодняшней ночи. Позов прижимал молчащую трубку к уху несколько долгих минут, пока не услышал вдруг на том конце тихие всхлипы. Антон плакал. Почти беззвучно, не успевая глотать ртом воздух, тихо поскуливал, царапал ногтем горячую кружку, кусал кожу на запястье руки, в которой был телефон. Бесконтрольно, обессиленный молчанием собственным и всех причастных; и совершенно отчаявшийся. Он не проронил ни слезы на похоронах; мрачно отсиживался в углу бара во время собрания, на котором Шеминов предлагал оплатить психологическую помощь всем, кому это понадобится, а потом около сорока минут зачитывал запоздалую морализаторскую лекцию сотрудникам; с пустыми глазами и так же молча сворачивал чужой набор японской стали в именной фартук, передавая его родственникам, не в силах и им сказать ничего, кроме тихого: «Мне очень жаль». Антон утирал теперь горячие слёзы, которые щипали треснутые ранки на сухих губах и чувствуя невыразимую лёгкость, с которой выходила изнутри застоявшаяся боль. Антон плакал — впервые за год, четыре месяца и двадцать восемь дней. — Я приеду сейчас, ключи только найду, — произнёс Позов, когда рыдания на том конце провода сошли на нет, оставляя после себя лишь прерывистое дыхание. — Не надо, — тихо отозвались ему, судорожно глотая воздух. Антон понемногу отходил, а слёзы все никак не желали заканчиваться. Будто открыли наглухо запертую дверь бездонного резервуара. — Уверен? Мне не сложно. — Я знаю. Спасибо, Поз. Редкие звонки в минуты отчаяния были приемлемыми. Затыкать же дыры другим человеком — недопустимо. Первый шаг навстречу принятию был сделан, оставалось понять, как двигаться вперёд, не отгораживая себя от других людей, при этом не перебрасывая на них же собственную боль и не проецируя. Сложно, но и с этим, Дима был уверен, Антон обязательно справится. Не может не. — Не за что, — ответил он. — Завтра не хочешь отгул взять? Антон шумно выдохнул, что вполне могло сойти за усмешку. — Размечтался, сушка. Чтобы вы там без меня сожгли всё к чёртовой бабушке? — Накаркаешь, — Дима сдавленно рассмеялся и перечить не стал. Через задний вход на кухню Шастун заваливался на час раньше обычного, с сумкой наперевес и банкой энергетика в руке. Доспать так и не удалось, да и не хотелось больше. Работа спасала. Антон готов был часами плеваться гневными комментариями Стасу о том, что оборудование — говно и пора менять, сотрудники окончательно обленились, и вообще это место проклято навеки, но всё это было не всерьёз. Мерный стук лезвия о деревянную доску лучше всяких медитативных техник выбивал из мозгов всё лишнее, а поиски новых вкусовых комбинаций пробуждали внутри что-то из далекого детства, когда на старой кухоньке в гостях у бабушки он зачарованно наблюдал за тем, как та вымешивала тесто для чесночных булочек и рассказывала, почему они так отлично подходят к борщу. Дорвавшись же до теперь собственной кухни, он с энтузиазмом маньяка часами мог выискивать нужные пропорции для нового соуса, с горящими глазами подзывая каждого сотрудника, которому посчастливилось заглянуть в отдел для заготовок, на дегустацию, а, дождавшись положительной реакции, ликовал, что выражалось исключительно сдержанным кивком. Но это было раньше. Сейчас же вдохновение и огонь, последние остатки коих вылились в обновлённое меню, которое должно было принести заслуженную награду, заместились необходимостью выполнять рутинные действия, лишь бы занять руки. Лишь бы не думать. Нет, он всё ещё любил своё дело, но любовь теперь эта была приглушённой, не крикливой и совершенно безмолвной. И всё же она помогала устоять на ногах. Самой любимой частью работы стали заготовки ранним утром, когда до открытия оставалось ещё уйма времени, и даже сами заготовщики ещё не пришли на смену. Когда во всём заведении царили полумрак и блаженная тишина, нарушаемая лишь редким писком таймеров и тихим сопением огромных вытяжек под потолком. Не перед кем было строить из себя строгого, улыбчивого, уверенного, какого угодно ещё шефа, кругом оставались только запахи, рукописные записи рецептур и острый накири. Вторники никогда не предвещали ничего особенного, большого наплыва посетителей не приходилось ждать вплоть до четверга. Шастун, закончив срезать «крышку» с новенькой импортной головки пармезана, не спеша перебирал бумажки от поставщиков, предвкушая неторопливый и скучный день. Как говорится, хочешь рассмешить судьбу — расскажи ей о своих планах.

🔪🔪🔪

Сказать, что Сергей был ошеломлен тем, что Стас нанял Арса спустя три часа стажировки на полную ставку, было бы сильным преуменьшением. Бурно жестикулируя и забывая о существовании руля, Матвиенко распинался восторженными речами о том, как он рад за друга и за себя, предвкушая, что они будут проводить вместе больше времени за сплетнями о гостях и перемыванием косточек Шеминова на перекурах. — Ты ему пачку денег подсунул? Стасян ещё никого так быстро на работу не брал, клянусь тебе! — Матвиенко перестроился в правый ряд и даже не наорал на подрезавшую его «хонду», которая пронеслась в сантиметре от бокового зеркала, — настолько был доволен своим планом по спасению этой рехабовской задницы. Та, морально готовая к первой самостоятельной смене, ёрзала на соседнем сидении, вешая цепочку с кулоном на шею прямо поверх галстука-бабочки. — Он даже не психанул на тебя ни разу, научи! — Во-первых, я на работу устроился в том числе для того, чтобы деньги себе в карман класть, а не наоборот, — Арсений даже не добавил «придурок», и это не могло не радовать. — Во-вторых, прекрати опаздывать и не называй начальника «Стасян», может, по карьерной лестнице вверх пойдёшь. Матвиенко обиженно надулся. — Во-первых, — передразнил он, — его все так называют. А на счёт опозданий ты не переживай. Теперь и ты будешь опаздывать со мной за компанию. Метро он не любит, посмотрите на него, звезда! Как ты до своих лет-то без прав дожил? — Фанатки всю жизнь подвозили, — моментально огрызнулся Арсений. — Футболочку подписать? Сергей посоветовал засунуть оную себе же известно куда, и остаток поездки жалел о том, что вообще начал перепалку. Вслух он, правда, об этом не сказал: пусть и за счёт его, Матвиенко, задетого самолюбия, он искренне рад был видеть, как друг потихоньку возвращается к себе прежнему — языкастому, брыкающемуся и совершенно невыносимому. Уже в «Spirito», правда, Сергей подумал, что стоило бы развернуться прямо посреди эстакады и вернуть Попова обратно домой. Желательно, предварительно нацепив на него намордник. Он не знал и не хотел знать, что именно послужило спусковым крючком боевых действий, но Арсений был решительно настроен в свой первый день довести шеф-повара если не до белого каления, то как минимум до дергающегося глаза. — Кто пробил пятнадцатый стол? — Шастун, стряхнувший с себя утреннюю меланхолию, округлившимися глазами смотрел теперь то поверх принтера, только что отпечатавшего чек, то на Иру, чей несвоевременный поход на кухню за халявным салатом окончился дрожащим от страха подбородком. Она приготовилась было оправдываться, но виновник торжества сам возник на пороге, и она ограничилась тем, что малодушно ткнула в его сторону пальцем, после чего поспешила ретироваться. Антон едва заметно скривился. Он искренне надеялся, что после короткой, но вполне удачной стажировки это разодетое нечто пропадёт из его поля зрения так же быстро, как оно там появилось. Ярким пятном тот всю субботу молчаливо маячил на периферии, внимая неумолкающему Шеминову, и Антон то и дело скашивал глаза в их сторону. До конца, однако, голову было поднимать чревато отвлечением от работы, поэтому зрение в итоге ловило только ноги. Длинные такие, обтянутые черной джинсой, отчаянно привлекательные ноги. — Новенький, что это? — Шастун поднял над головой бумажку с заказом, пока остальная команда затаилась в ожидании месива. Шеф бесился часто, но больше на ситуацию, нежели на конкретного человека. Те, кто косячили, близко к сердцу его обидные комментарии не принимали, но и без них в атмосфере вечной суеты и стресса донести свою мысль было задачей невыполнимой. Так косякнувший быстро исправлялся с тихим «Да, шеф», а повара-свидетели с метафорическим пакетом попкорна в руках развлекали себя очередным шоу. — Шеф, это называется «чек», на нём обычно написано, что вам нужно приготовить, — протянул Арсений, улыбаясь так, словно объяснял пятилетнему ребёнку, что надевать штаны через голову — не самый эргономичный вариант. На лбу Антона проступила пульсирующая вена. Позов же, стоявший позади него, поперхнулся воздухом, и жестом, перерезающим себе горло, попытался дать Арсению понять, что именно с ним теперь будет. Арсений жест увидел и принял тактически гениальное решение его проигнорировать. Вместо ответа в него был метко запущен скомканный заказ. — Вслух прочитай, что там написано, умник, — приказал Шастун, перебрасывая полотенце через плечо и складывая руки на груди. — Вы не умеете? — Картинно удивился Арсений, поймав бумажку у самого лица и неотрывно глядя на Антона. — Тут нечего стыдиться, я всегда к вашим услугам! Посудомойщик Саня, коротко хохотнув, чуть не выронил принесённую на линию гору сковородок. Дима, прикрыв глаза, мелкими шажками начал прокладывать себе путь к отступлению, попутно заклиная всех известных ему богов ударить в Попова молнией, и пятился бы до бесконечности, если бы прямо за ним не была плита. Шастун же, казалось, даже бровью не повёл, однако зрачки его расширились на мгновение, и Арсений не мог этого не заметить. Ни на секунду не прерывая зрительного контакта, он понизил голос и повторил по слогам: — Вслух прочитай. Арсений поднял бумажку на уровень глаз и прочистил горло. — «Карпаччо ди манзо», — продекламировал он, опустил руку, возвращаясь к лицу шефа, и закончил с бессовестной улыбкой: — «Погорячее». Сковородки, качнувшись, с грохотом полетели на пол под хохот Санька, который был моментально треснут по затылку деревянной ложкой в руках Позова. Остальные же смех сдержали, хоть и с большим трудом, усердно делая вид, что активно работают над заказами, и плевать, что чек в руках Арсения был первым и пока единственным за день. Антон облизал пересохшие губы и едва заметно покачал головой. — Пшёл вон, — прошипел он, и Арсений, притворно склонив голову, удалился с кухни, оставляя разглаженную бумажку лежать на столе раздачи и очень довольный собой. Довольный потому, что видел, как губы Антона тронула едва уловимая улыбка, которую тот так тщательно пытался скрыть, а ресницы затрепетали совершенно очаровательно. Ирина, которая пережидала шторм у барной стойки, с удивлением проследила взглядом за живым и здоровым Арсением, который вышел в зал, и поманила его к себе. — Там безопасно? Жрать хочется, жуть. Прости, если подставила, он в любом случае рано или поздно на тебя бы наорал, — затараторила девушка, с сожалением поджимая губы. — Он даже голос не повысил, — миролюбиво махнул ей Попов, глазами отслеживая уровень вина в бокалах его столика. — Иди спокойно за своим салатом. Ира, нахмурившись, недоверчиво сканировала профиль Арсения, и с осторожностью нашкодившей кошки прокралась обратно к кухонным дверям.

🔪🔪🔪

Принтер с премерзким звуком, который демоном врывается в сновидения любого работника кухни хоть раз в жизни, продолжал выплевывать заказы. Весьма активно для начала рабочей недели, но недостаточно для Шастуна, у которого между заказами появлялось свободное время. Катастрофически много свободного времени. И если обычно в заминках он мог со спокойной душой оставить кухню и уйти в офис, вооружившись электронкой наперевес с толстенными папками выгодных предложений от поставщиков, то сегодня был вынужден на линии натурально поселиться, не покидая кухню ни на минуту и сбегая на перекур в холодильную камеру. Он громко ругал за это сотрудников только при наличии в здании инспекторов, и в любое другое время и сам грешил, когда офис был занят Шеминовым, а спускаться по задней лестнице не было ни времени, ни желания. Правда, вынужденность была скорее напускной, а грозный взгляд и рычание на дурацкие выходки новенького — удобным предлогом, за которым искрился плохо скрываемый от самого себя азарт. Добившись первым же чеком реакции от шефа, пусть и минимальной, Арсений продолжил косячить. Антон готов был поклясться, что специально. Он точно знал, что такое карпаччо, сам же его и уплетал во время дегустации на стажировке. Как знал и то, что стейк с «клубничкой» не подаётся, а в шоколадный фондан не идёт перец, и всё равно попросил добавить «остринки». Антон, запустив в него шпажкой для канапе и пообещав этой самой «остринкой» проткнуть ему глаз, на третий час уже в открытую посмеивался вместе с остальными, которые в двусмысленных приписках видели отличный способ разрядить обстановку и не замечали того, от чего лицо Антона бесконтрольно заливалось краской: взгляд. Прямой, вызывающий, он не прятал его, блуждая в районе груди, не опускал в ответ на резкие высказывания в свой адрес, как это делали другие, хоть замечания Антона и балансировали на грани между колкими и откровенно обидными. Он смотрел с весёлым прищуром, откровенно гордясь своими маленькими пакостями; он мимолётно прикусывал нижнюю губу, забирая готовое блюдо с раздачи, глядя при этом совсем не на блюдо; он… «Он охуел» — мысленно вынес вердикт Шастун, чувствуя, как шею обдаёт жаром даже вдали от гриля. Внешне не теряя спокойного равнодушия и подшучивая над очередным чеком вместе с поварами, внутри он психовал и тянулся к электронке чаще обычного. Психовал, однако, на самого себя и на то, как организм его предавал, реагируя приливами жара и пересохшим горлом на такие бесхитростные заигрывания со стороны официанта. Грешил на пару лет без отношений, и тут же этот вариант отметал: были у них симпатичные сотрудники, были и несерьёзные встречи то тут, то там, но никогда ещё его внимание не пытались заполучить вот так — издевательски, в лоб, с абсолютной уверенностью, что это сработает. «Не сработает, даже не надейся» — думал Антон и снова тянулся к электронке в пятый раз за час. И думал бы дальше, если бы не очередной поединок за звание самого болтливого в здании. — Я говорю тебе русским языком, мы не можем заменить шафран в соусе на розмарин! Ты понимаешь вообще, что такое инфузия и сколько её делать? — Закипал Шастун со свистом чайника, кончиком полотенца продолжая убирать случайную каплю масла с края тарелки и готовя её к подаче. — Слово гостя — закон, не моя вина, что им шафран не нравится, — Арсений развёл руками, словно искренне не понимал, в чём, собственно, проблема. — Прям точно не можете? — Прям зуб даю! — Огрызнулся шеф под тихие смешки Андрея на горячей станции, который эту инфузию вчера и готовил. — Нет, зубов не надо, там такого не написано, — картинно ужаснулся Арсений. — Я просто думал, вы всё можете, шеф. Шастун, шумно выдохнув, упёрся обеими руками в столешницу перед собой и процедил сквозь зубы: — Конечно, я всё могу. Например, если ты не заткнёшься, я могу заклеить тебе рот. — Я б на это посмотрел, — гоготнул Позов, не пытаясь больше спасти бедового мазохиста, который, на радость и удивление коллег, всё ещё не нуждался в костылях. Арсений отвёл взгляд первым. Развернулся и вышел из кухни, не проронив больше ни слова. Антон подумал, что, возможно, перегнул. Не стоило давить на него, в конце концов, конкретно этот чек никакой отсебятины не содержал, исключительно пожелание несведущего гостя. Он успел было загнаться, но Арсений вернулся в кухню спустя пару минут, и в голове Антона заорала пожарная сигнализация. Поперёк его рта был наклеен кусок чёрного скотча. Под общий хохот и одобрительные хлопки Позова он забрал заказ с раздачи, покорно склонил голову и снова удалился, успев на прощание шефу подмигнуть. — Какая же тварь забавная, ой, не могу, — Андрей утирал слёзы манжетой кителя. — Где ты откопал его, шеф? У нас давно таких кадров не было! — Спросил Саня, поигрывая молотком для отбивания мяса и чуть не роняя его себе на ногу. — Это не я. Стасу спасибо скажи, — задумчиво произнёс Антон, продолжая пялится в пустоту коридора, куда удалился Арсений. Глубоко дышать. Нужно было медленно и глубоко дышать, а ещё благодарить удлинённый крой кителя и широкие рабочие карго. Нет, у него и раньше, бывало, вставал на работе, но что-то подсказывало, что сегодня у нормальной физиологической реакции организма на фигуральные стресс или жару теперь появилась вполне реальная причина. Но думать об этом прямо сейчас было чревато. Повернувшись к Позову, он добавил: — Если узнаю, что он вышел в таком виде к гостям — прячь мои ножи, я за себя не ручаюсь. Позов сообщил, что ему слишком дорог новенький кафель на полу, который каждую ночь натирался до блеска, и клятвенно пообещал, что кровопролития не допустит. Смотрел он при этом на Антона с такой довольной рожей, что пришлось ретироваться в офис, лишь бы эту самую рожу больше не наблюдать. Дима на уровне тонких вибраций улавливал изменения в поведении приятеля и радостно пританцовывал под свой дурацкий плейлист. Дурацкий только по мнению Антона, разумеется.

🔪🔪🔪

— Во фритюр окунись, если жизнь не мила, быстрее будет и не так больно! — Матвиенко с несвойственным ему рвением натирал барную стойку. — Дырку протрёшь, чисто там уже, — цокнул Арсений, забирая у Сергея полотенце. В любом общепите, от школьной столовой до трёхзвёздочника, новости с молниеносной скоростью превращаются в слухи, слухи спустя три рукопожатия обрастают подробностями и мутируют в сплетни, а те дуновением горячего ветра из конвекционной печи разлетаются по заведению, попадая в уши каждого, кто хочет их услышать. И теперь Матвиенко, ни разу за смену не завернув за угол кухни, был в курсе даже тех приключений его друга, которые могли иметь место лишь в температурном сне. — На всякий случай: ты не обматывался скотчем по рукам и ногам с криками «шеф — идиот»? — Ты чаще Олесю слушай, она и не такое выдумает, — Арсений дернул бровью, провожая взглядом упомянутую хостес, которая направлялась в сторону выхода под руку с официанткой и что-то яростно шептала той на ухо. Серёга же, крайне раздосадованный поведением друга, продолжал измываться над тёмным пятнышком на мраморной поверхности, не желая верить, что оно там выполняет дизайнерскую функцию. — Вот скажи, чего ты козлиться начал в первый же день, а? Это же Шастун, на него твои танцы с бубном не подействуют. Тут много кто пытался, уж поверь мне, одна только Иришка чего стоит. Она от влюблённых глаз до глаз заплаканных все стадии за час прошла, — бубнил он, изредка бросая уходящим поварам пожелания доброй ночи. — К тому же, твои однодневные интрижки на рабочем месте у нас не прокатят. Тут люди не так много бухают, чтобы забывать лица коллег спустя сутки. Интрижку хотелось жутко, на самом деле. Но признавать правоту Серёги — никогда в жизни. Перспектива найти приключений на свою пятую точку вырисовывалась отличная, тем более, что Арсений со своим намётанным глазом и превосходным чутьём на людей видел всё, что происходило с шефом. Всё, что не замечали коллеги, и даже то, что сам Антон, кажется, старался изо всех сил игнорировать. Вряд ли тот был обделён вниманием, думал Арсений, со своими-то глазами огромными и пальцами этими, будь они неладны. Но отчего-то всё равно смущался на такие банальные и пошловатые подкаты, сильнее хмуря брови и добавляя голосу угрозы, и наблюдать за этим было одно сплошное удовольствие. Вариант того, что подобное мужское внимание могло его не интересовать в принципе, Арсений даже не рассматривал: чего только стоили бегающие глаза, стремительно отведённые в сторону, когда Попов случайно (честное слово!) уронил десертную ложечку и за ней пришлось наклоняться, красиво прогибаясь в пояснице. Арсений открыл было рот, чтобы попросить Матвиенко свои претензии оставить при себе, но был окликнут с другого конца зала. Синхронно с другом повернув голову на голос, он, краем глаза уловив движение, перехватил круглое и знакомое нечто перед тем, как оно, описав дугу в воздухе, впечаталось ему в грудь. Антон, успевший сменить шефский китель на лазурную толстовку, перекинул увесистую сумку через плечо и коротко кивнул махнувшему ему Сергею. — Больше не опаздывай, — бросил Шастун, неясно, обращаясь ли к бармену, к официанту или к ним обоим как к неделимой единице в пространстве. Серёжа промямлил что-то о пробках в середине дня, пока Арсений молча буравил взглядом нечитаемое лицо шефа, не в силах контролировать ползущую по губам довольную улыбку. — До завтра, — проигнорировав нелепые отмазки бармена, бросил шеф и скрылся за маятниковыми дверьми. Серёжа облегчённо расслабил плечи и повернулся обратно к другу. — Чего лыбу давишь? Видел, угрюмый какой? Из-за тебя, небось! — Вряд ли, — Попов задорно подмигнул Серёге, демонстрируя пойманный ранее моток скотча в своих руках.