Карпаччо со звёздами

Звонок в дверь раздался безбожно рано. Потирая заспанное лицо, Антон прошёл по коридору в прихожую, невидящим глазом оценил обстановку в дверном глазке и пришёл к выводу, что убивать людей — плохо. Особенно с такими жалобными и извиняющимися лицами. Поэтому на приветствие Позова он лишь помотал головой и ушлёпал в сторону кухни. Спустя пару минут, обжигая язык бергамотом, он наконец обратил внимание на то, что держал в руках Дима: прозрачный графин, один из тех, что сушка стащил с их ресторана на второй день после трудоустройства. Из графина, наполовину пустого, на Антона круглым глазом таращилась золотая рыбка. Ей, по всей видимости, тоже проснуться не дали, и даже не удосужились объяснить, за каким таким хером она, собственно, должна переться вслед за хозяином в чужую квартиру, где подозрительно пахнет жареным. — Это Гриша, — грустно пояснил Позов, пальцем постучал по толстому стеклу и поднял умоляющий взгляд на Антона. Тот, облокотившись на кухонную столешницу, сложно смотрел куда-то сквозь графин, щуря один глаз и осмысляя происходящее и себя в пространстве. Рыбина в ответ не щурилась, но старательно избегала смотреть на подставку для ножей. — Мы не настолько экзотическое заведение, — Антон качнул головой. — Можно в су-виде, конечно, но грин-писовцы заяву накатают. Глаза Позова расширились от ужаса, отчего он сам стал похож на представителя семейства карповых, и Шастун не смог сдержать злорадной усмешки. — Кровожадно даже для тебя, — Дима покрутил пальцем у виска. — А что ты хочешь от человека в выходной в шесть, — Антон глянул на зеленые цифры на микроволновке, — сорок утра? — Туше, — Позов виновато кивнул и пригубил горячий кофе. — Прости, что так рано и без звонка, но Гришу надо было деть хоть куда-то. — А что он, куролесит? — Антон звучно зевнул. — Да дочка кошку просила полгода, — Дима страдальчески закатил глаза. — Принёс пару дней назад котёнка, он первые сутки под диваном ныкался. А как освоился — полез головой в аквариум нырять. Мы как только его не тормозили, а он тараном прёт. Вот, пока что-то не придумаю, решил тебе на передержку сдать. А то боюсь, что от него ни плавника не останется к вечеру, пока я на работе буду. Антон хотел было предложить пару рациональных вариантов решения проблемы, например, запереть дверь в комнату с аквариумом, но формулировать предложения в половине седьмого давалось с трудом, и он воздержался понимающим кивком. — Спасибо, братан. Очень выручишь, правда. Гриша неприхотливый, я и корм привёз, раз в сутки ему чуть давай, и он доволен будет. А то с этой шерстяной мордой ему сплошной стресс. А я уж к концу недели что-то придумаю, — Дима удручающе покачал головой. — Допоздна ты вчера, да? Мы с пацанами уходили, твоя тачка ещё на парковке стояла. Сон с Антона как рукой сняло при упоминании прошлой ночи. Причина недосыпа вспышкой ударила в голову прозрачными лисьими глазами, глядящими снизу вверх... Нет, этого, кажется, не было. Но лисьи глаза точно были, и смотрели они так, что по шее пробежала волна мурашек. В ответ он что-то невнятно пробормотал об инвентаризации, на полу под ногами ища повод сменить тему. — Арсения не уволил, надеюсь? — Поинтересовался Дима, замечая залитые краской щеки шефа. А может, то были отблески рассветного зарева из окна. — Он, конечно, перебдел вчера, но хотя бы среагировал быстро. — Угу, — Шастун машинально то ли кивнул, то ли дернул головой, пытаясь вытряхнуть оттуда эхо чужого протяжного стона и вкус кожи на шее. — Нет, не уволил. Позов расплылся в понимающей улыбке. Являясь молчаливым наблюдателем последних нескольких недель потупленных взглядов, напускного гнева и бессчетного количества тихих матов в сторону нового сотрудника, Дима не мог не улавливать перемену в глазах друга. Глазах ничего не понимающих и раздосадованных, злящихся и смущенных, но точно не пустых. — Чего лыбишься, сушка? — Антон попытался придать лицу грозное выражение, но уголки губ предательски поползли вверх, и пришлось прятаться за огромной кружкой с чаем. — Да так, — Дима загадочно дернул плечом. — Я слышал, в городе парочка новых заведений открылась недавно. Не думал сходить, обстановку разведать? Развеяться? — Последнее Позов произнёс с особым нажимом. — Ты меня на свидание зовёшь? — Попытался съехать Антон, но, наткнувшись на многозначительный прищур друга, стушевался. — Поздновато для этого, Дим. — Для свиданий-то? — Угу. Брови Позова поползли вверх. — В смысле? — В прямом. — Оу, — протянул Дима, подбираясь. — Когда успели только… — Ничего не было, — возмущённо запротестовал Шастун. — Ну, почти. Нет, точно не было. — Оу, — громче повторил Позов. Помолчав, понял, что подробностей ждать не стоит, добавил задумчиво: — Это ведь хорошо, Шаст. Ты… ну, тебе нужно когда-нибудь… — Херня это всё, — отмахнулся Антон, отставляя кружку на столешницу. Отчаянное, почти животное желание близости, заставляющее кровь закипать прошлой ночью, с рассветными лучами солнца притупилось, и лёгкие снова сковала тревога. Дима определённо был прав, и то, что Антон вчера отказался слушать здравый смысл, было в какой-то мере хорошим знаком. И будь всё так мимолётно и бесхитростно, как думал Позов, то и тревоги бы в груди не было. Однако всё было гораздо хуже. Хуже до потеющих ладошек, до заворожённого взгляда, до бессонных ночей, на протяжении которых Антон бездумно листал чужие соцсети, которые не обновлялись несколько месяцев. Особенно долго он рассматривал один кадр полугодичной давности, снятый снизу, на котором Арсений самозабвенно рвал струны гитары, стоя на коленях в дыму клубной сцены, с закушенной губой и отвратительно оголенными ключицами. Спустя несколько минут Антон, взвесив все за и против, свободной рукой нырнул рукой под одеяло и сжал привставший член сквозь бельё, мысленно убеждая внутренний голос, что это — сиюминутная блажь, которая пройдёт с восходом солнца. То было три недели назад. Блажь не прошла, сердце всё так же металось птицей при одном только упоминании чужого имени, и к концу второй недели Антон окончательно разуверился в том, что сможет безучастно переболеть это наваждение. А после прошлой ночи, отмокая под струями горячей воды и бездумно проводя большим пальцем по своим губам, понял, что окончательно вляпался. Толку-то. Попову явно кураж момента был интереснее чего угодно ещё. Звать на свидание человека, который отказался даже от вежливого предложения подвезти до дома? Самонадеянно. Антон с остервенением тёр руки и бёдра жёсткой люфой, искренне надеясь, что не выглядит сейчас жалко. Правда, свидетелей, которые сообщили бы ему об обратном, в ванной комнате не обнаружилось, и пришлось вгрызаться в кожу с двойным энтузиазмом. Он пластинкой крутил в голове собственные реплики. Несоизмеримое со здравым смыслом нарушение субординации. Вожделенные взгляды, обращённые к чужим тонким запястьям и стройным ногам. Воспоминания макаронинами липли к лицу, и он жмурился, представляя, насколько прискорбно всё это, должно быть, выглядело со стороны. Неужели он так был похож на обделённого лаской рычащего пса, что его решили перестать драконить и не втащили по лицу за такое внезапное вторжение в личное пространство? Мол, так и быть, не скули, а то крики твои злобные на самое ухо уже слышать невыносимо, всего слюной закапал. — Не загоняйся ты так, — поняв, что молчание затягивается, проговорил Дима, поднимаясь со стула. — Это не всегда плохо заканчивается. Я не про отношения, я в целом про… людей. — Моя статистика пока говорит об обратном, — нерадостно усмехнулся Антон. — Забей, нормально всё будет. — Я в этом и не сомневаюсь. Входная дверь хлопнула, погружая квартиру в тишину. Гриша, мерно покачивая внушительным хвостом, нарезал круги в пузатом графине, изредка врезаясь носом в стекло. — Григорий, — хмыкнул Антон, наблюдая за гипнотизирующим его круглым глазом. — Будешь плохо себя вести, мне придётся записать тебя в сезонное меню. И никакие Позовы не спасут твое золотое брюхо.

🔪🔪🔪

— Как в целом дела, Арсений Сергеевич? — Психиатр скрипнул перьевой ручкой, дописывая выводы в медицинской карте. Арсений подумал, что перьевыми ручками разрешено в наше время пользоваться только тем, кому самому нужна психиатрическая помощь. Или тем, кому помогать уже поздно. Врач сегодня его откровенно раздражал. Хотя, проще было бы назвать то, что его сегодня не раздражало. Затопив вчерашний ураган в паре литров горячего кофе, отплевываясь от горечи и морщась собственной эмоциональной несостоятельности, Арсений до первых рассветных лучей переворачивал квартиру вверх дном. В мусор летели остатки шедевров кулинарии в виде засохшего куска пиццы и протухшего бульона из холодильника, окна были подвержены стеклоочистительной экзекуции, пока хозяин квартиры балансировал одной ногой на подоконнике, чем вызвал тревожные взгляды припозднившихся собачников, которым пришлось долго и доброжелательно махать рукой и показывать большой палец вверх. Постельное бельё дважды утонуло в пузатой стиралке напару со шторами. Под оглушительный писк будильника Арсений опустился на надраенный кафель в ванной, стягивая резиновые перчатки. Стоило усмирить беспокойные руки, как по горлу снова поползли щупальца паники. Присосками они приставали к альвеолам, давили изнутри на грудину, покрывали липким потом покрасневшую шею. Дышать квадратиком выходило плохо: вдох обрывался на тройке, заполошно врываясь в лёгкие рваным толчком, выдох тянулся резинкой до восьми, двенадцати и дальше, пока весь кислород не покидал грудную клетку, оставляя после себя жжение. Это пройдёт, это пройдёт так же, как прошла ломка, как прошли выходные увлечённого просмотра постапокалиптики, пройдёт как запара на смене, потому что каждая смена заканчивается, так Журавль всегда говорит, даже самая невыносимая. Арсений с укором смотрел на собственные носки в розовую полоску, хмурил брови сжимающемуся горлу и желал хлестануть себя по лицу грязной тряпкой, останавливаемый лишь осознанием того, где эта тряпка только что побывала. Просидев так около получаса, он довёз своё бренное тело в салоне такси к набившему уже оскомину зданию из жёлтого кирпича, и теперь со скучающим видом отбивал ритм на столешнице подушечками пальцев. Прятал зевок за вежливой улыбкой и по заученной схеме бросал стандартные ответы на не менее стандартные вопросы. — Хотите сказать, вообще ничего нового? — Вообще. Врач отложил ручку и поправил её ногтем, выравнивая параллельно бланкам. Глянул на пациента поверх тоненьких очков в прямоугольной оправе, дожидаясь, пока на него обратят внимание. Попов удручённо вздохнул. — Я ем, я иногда даже сплю, тяги всё так же нет, как я и сказал. Рука сама потянулась к стопке пустых бланков на краю стола. Лишь бы занять руки. — Как ваша работа? Помнится, на нескольких предыдущих встречах вы только о ней и говорили. Лист бумаги был перевёрнут вверх ногами и сложен пополам. Арсений шумно сглотнул, взглядом цепляясь за россыпь печатных букв, которые в слова не хотели складываться. — Всё так же в норме. Коллектив хороший. — Вы куда-то торопитесь? — С чего вы взяли? Психиатр едва заметно дёрнул уголком губ и вернулся к медицинской карте. — Арсений Сергеевич, вы, возможно, будете сейчас со мной спорить, — он поставил точку и снова отложил ручку на стол. На этот раз она осталась под неровным градусом. — Но вы — один из моих самых дисциплинированных пациентов. Отличные показатели за несколько месяцев, ни одного пропуска приёмов. Вы всегда открыты, вы готовы говорить, а ещё готовы слушать, и рекомендации выполняете как зубрила. — Я просто видел, что бывает, — Арсений расправил сложенный лист и снова загнул, теперь уже другой край. Глаза на врача поднимать сил не было. Тот славился любовью к занятной литературе, а Арсения прочитать сейчас было бы слишком просто. — Не поверите, много кто видел, статистика неутешительная, — медкнижка была закрыта и сдвинута в сторону. — Я хочу, чтобы вы не пугались. — Вы не такой страшный, — фыркнул Арсений. Коротким ногтем проехался по сгибу листа. — Разве что, этот свитер… Врач глухо рассмеялся, вызывая у Арсения подобие ответной усмешки. Он отвечал постольку-поскольку. Нить разговора наматывалась на пальцы, врезалась под ногти и прилипала к джинсам. В голове же творилось полное безумие. Плескалось горячей водой, раскачивало маятник от «надо бы кофе сократить» до отчаянного «мне стоит уволиться сейчас же, желательно смс-кой». Ответы врачу формировались по той же схеме. — Я работаю здесь уже двадцать девять лет, поэтому, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что прекрасно понимаю, почему вы можете испытывать приступы страха, столкнувшись с тем, с чем привыкли справляться с помощью посторонних регуляторов. — Я понимаю. — «Лучше вообще без смс-ки.» — И хоть процесс полного физического выздоровления вы почти завершили, постабстинентный синдром может способствовать перекрученному восприятию любой, даже незначительной эмоции. — То есть, всё, что я ощущаю, это ерунда, нужно просто переждать эндорфиновую бурю. Я понял. — «И номер его нужно заблокировать.» — Напротив, все, что вы чувствуете, имеет сейчас особое значение. Эти эмоции важно принимать и проживать. Особенно, если эти эмоции положительные, хотя вам так может и не казаться. Влюблённость, например, в данный период легко спутать с панической атакой. — Я учту. — «Да он и сам мне писать бы не стал. Повёлся на флирт и понял, что ему это на хуй не сдалось. И я ему тоже на хуй не... стоп, что?» — Стоп, что? Врач понимающе улыбнулся, растягивая тонкие сухие губы, переводя взгляд с шелестящего листа в пальцах пациента на его тревожное лицо. Пожалуй, думал Арсений всё же достаточно громко. — Выдохните, сходите на свежий воздух. Погода прекрасная, — Арсений, глянув за плечо психиатра, проследил взглядом за оторвавшимся с березы влажным листиком, прилипнувшим к стеклу, и пришёл к неутешительному выводу, что двадцать девять лет лечить душевнобольных чревато определенными изменениями восприятия этого прекрасного мира. Как минимум, осенней погоды. — Дайте своему организму возможность заново научиться справляться со стрессом, не мешайте ему, не бегайте от себя и своих ощущений. — С вами побегаешь, — буркнул Арсений, ногтем подводя последнюю черту на сложенном листе. — Я могу идти? — Можете, Арсений Сергеевич, — отозвался врач, наблюдая, как Арсений забирает со стола карту вместе с проштампованной справкой из лаборатории. Дверь кабинета захлопнулась, оставляя доктора восхищаться погодой за окном в одиночестве до следующего пациента в очереди. Он потянулся к краю стола, пальцем тронул бумажный кораблик, сложенный из бланка, и задумчиво качнул головой.

🔪🔪🔪

Следующие пару недель Арсений с яростным упорством придерживался излюбленной тактики всех измученных жизнью и измучивших себя Арсениев — «ни вашим, ни нашим». «Не бегать» получалось постольку-поскольку, но на одиночную прогулку вне недельной закупки продуктов он все же выбрался. Правда, мелкая морось с неба загнала его обратно в подъезд уже спустя двадцать минут созерцания парковых скамеек. Квартира продолжала встречать возмутительной чистотой и гулкой тишиной. Музыку он включал теперь чуть тише привычных перепонко-дробительных децибелов, с мазохистическим запалом позволяя тараканам в голове озираться, высовываться из своего жилища и тарабанить лапками по черепной коробке. Серёга исправно завалился с пакетами из доставки, как и каждый понедельник до этого, чтобы втыкать в экран было не так одиноко, и впервые пришлось делать вид, что всё как минимум по-старому. Друг перемены не замечал, либо же очень искусно притворялся, дабы не тревожить и без того расшатанного Арсения, который ковырял вилкой в ло-мейне и каждые пару минут косился на чёрный экран телефона. Захочет — сам поделится, но Арсений не хотел. Он взял все свободные смены, запретив себе даже думать об увольнении. Раз за два дня выходных ему не соизволили отправить ни одного сообщения, пусть бы и по поводу графика, значит, решил Попов, от него больше ничего не хотят и не ждут. Не больно-то и надо было. А в груди всё ныло, стоило лишь услышать упоминание имени от Серёги. На смене — и подавно. Поэтому на кухню он старался заходить только в случае крайней необходимости. Приписки из чеков пропали так внезапно, что Позов на третий день радио-молчания с тревогой начал коситься на хмурую тучу, которая размеренным движением норовила то и дело рубануть себе палец, тонко шинкуя сельдерей. Туча зыркнула исподлобья ещё до того, как вопрос успел обрести статус озвученного, и Дима испарился со станции заготовок, не желая становиться очередным корнеплодом в напряженных руках. Гришу он готов был забрать уже через пару дней, но в последний момент тормознул себя на подходе к офису: пусть хоть что-то живое обитает в пропахшей специями квартире, чтобы хозяин её хоть раз в сутки отвлекался и выныривал из собственной головы. Да и Антон ни разу не напомнил, а на вторую неделю между делом поинтересовался, какой лучше взять корм. Поделившись ссылкой на интернет-магазин, Позов с радостью подумал, что, если у них с Арсением, при одном упоминании которого Шастун обиженно поджимал губы и партизаном молчал, не получится друг друга нейтрализовать, то Григорий хотя бы скрасит ему молчаливые ночи. С рыбами в целом вместе прикольно молчать. — Пятый стол, почему три порции ньокки на два хлебала? — Шастун поднял глаза на Журавля, который чуть было не впечатался в посудомойщика с горой тарелок в руках. — Сань, сорян, помочь? — Бросил он сонному коллеге, который клевал носом с самого начала смены. После отрицательно дернувшегося подбородка, повернулся к шефу: — Пятый у Арсения, позвать его? Шастун вернул чек в держатель над линией и мотнул головой. — Скажи ему, чтобы был внимательней и пофиксил заказ, — бросил он и продолжил выкладывать гребешки из раскалённой сковородки на тарелку. Пинцет в руке дрогнул, и морской гад с отвратительным звуком влажно шлепнулся на кафель. — Ебать его в рот, — прошипел Антон и развернулся к линии. — Андрюх, запали новую порцию на семнадцатый! Свежие гребешки с тихим писком опустились в горячее масло, а содержимое испорченной тарелки полетело в мусор. Точнее, мимо, потому что тарелка, будь она неладна, оказалась слишком скользкой. — Езжай домой, четыре стола осталось, мы добьём, — шепнул Позов, вытаскивая чистое блюдо с полки над головой и хлопая друга по плечу. — Давай-давай, не выкаблучивайся. Антон издал было звук, смутно напоминающий протест, но наткнулся на упрекающий взгляд Димы, вспомнил, что завтра воскресенье и они закрыты, и обречённо кивнул. — Не спалите тут всё к херам собачьим. И бекон в духовке не забудь, таймер я включил, там… Всё, всё, уёбываю, не смотри так. По пути стаскивая фартук вместе с шапочкой, он заглянул в офис за своей сумкой и застал Шеминова за просмотром ютюба на рабочем компьютере. — Смотри, не упахайся, — усмехнулся он, подхватывая вещи крючка на стене. Стас клацнул по пробелу. Видео замерло на изображении миловидной девушки с бокалом игристого в руках. — Да я на конкурентов досье собирал, «Птица» обзор новой точки выложили, вот, любуюсь, — в тоне его сквозила почти искренняя обида. Заметив поспешные сборы в другом конце кабинета, нахмурился. — Ты всё, что ли? Закончил? Я тоже уже уходить собирался. — Скорее, закончился. Прости, Стас, голова сегодня вообще не того. Шеминов поднялся с кресла, обеспокоенно наблюдая за тем, как шеф пытается стянуть китель через голову. — Ты последнее время какой-то… Всё нормально у тебя? Губы Антона тронула невесёлая гримаса. — Лучше некуда. Тороплюсь просто, мне Гришу кормить надо. Лицо генерального вытянулось в недоумении. Как за пару недель коллега успел обзавестись неким Гришей, которого срочно нужно ехать и откармливать, он, однако, решил не уточнять. От греха подальше. Да и некому вопросы было задавать — дверной проём офиса уже пустовал. На ходу хлопая себя по карманам и вспоминая, что электронка кашлянула последней каплей никотина ещё пару часов назад, Антон, тихо матеря весь из себя не слава богу день, сбежал по лестнице и толкнул тяжёлую железную дверь на парковку. В нос ударил петрикор и ментоловый табачный дым. Арсений, прислонившись плечом к каменной кладке, обернулся за звук и выдохнул дым тонкой струйкой. Рукава его рубашки были закатаны по локоть, тонкие пальцы щелкали по фильтру, роняя пепел на мокрый асфальт, и кожа, без того бледная, в свете ночных огней города казалась почти прозрачной. Антон замедлил шаг, моментально отводя взгляд и упирая его себе под ноги. Хотелось сказать что-то едкое, что-то весомое, что угодно, лишь бы завести подобие разговора. Холодная стена безвкусной дежурной вежливости, возникшая за одну ночь, после стольких дней взаимного молчания казалась теперь непрошибаемой. Арсению явно было глубоко плевать, кто и с какими эмоциями теперь мучился. Да и почему Антон вообще ожидал другого исхода? Не Арсений отчаянно дрочил на чужие фото. Не Арсений побитой животиной выискивал знакомые глаза на раздаче. Антон злился на себя. За то, что его так сильно перелопатило и ещё за то, что даже сейчас он не мог найти в себе хоть сколько-нибудь воли сказать что-то, кроме: — Стрельну? Ответом была протянутая открытая пачка, почти полная. Следом в раскрытую ладонь легка салатовая зажигалка. — Спасибо, — пробормотал Антон и глубоко затянулся. — Не знал, что ты куришь. — На работе обычно нет, — бесцветный голос слился с шумом проезжей части. — Не хочу вонять на гостей. На что Антон смог-таки найти в себе силы — так это оторвать прилипший к ботинкам взгляд и посмотреть украдкой на непроницаемое лицо напротив. Арсений смотрел на парковку немигающим взглядом, и сошёл бы за мраморную статую, если бы не дышал так часто и поверхностно. На Антона он упорно не смотрел, и тот позволил себе лишние несколько секунд молчаливого созерцания острой линии челюсти и выбивающейся за ухом прядки волос, которую тут же захотелось заправить. Ничего не мог с собой поделать, смотреть на Арсения в последние несколько дней стало жизненно необходимо за неимением больше никаких точек соприкосновения. — Сбегаешь пораньше? Голос звучал настолько равнодушно, что, будь Антон чуть менее уставшим, точно услышал бы в нём плохо замаскированное сожаление. Однако голова гудела после тяжёлой рабочей недели, и было удобнее услышать лишь сами слова. — Да, — кивнул он, за несколько затяжек заканчивая сигарету. Окурок полетел в банку у двери. Сказать бы ещё хоть что-то, ну, хотя бы что-нибудь… — Звони, если что-то… ну, если проблемы какие. С гостями, в смысле. — «Браво, Шастун. Хвалёное красноречие следом за гребешками — в помои.» — Обязательно, — процедил Арсений, бросил фильтр в ту же банку и направился обратно внутрь. Только когда хлопнула дверь, он позволил себе глубокий вдох. Раз-два-три-четыре. Задержать. Проморгаться. Щёлкнуть резинкой — та нашла-таки себе путь на запястье ещё неделю назад, когда одним прекрасным утром в пачке кончились сигареты. Выдох. Медленнее, на пять-шесть-семь-восемь. И снова. Раз-два… «Придурок» — пронеслось в голове, и кожу снова хлестнуло с характерным звуком. — «Какой же ты придурок, Арс. И угораздило же?» Следующие полчаса он закрывал последние столы, но давить вежливую улыбку, рассчитывая гостей, с каждой минутой становилось всё тяжелее. Приходилось каждые пару шагов напоминать себе, что это всё — последствия весёлой жизни, и это обязательно скоро закончится. На кухню за финальным в этот вечер заказом он заходил уже без страха наткнуться на знакомую макушку, и от осознания этого внутри что-то предательски ухнуло. Даже вот так, без внимания, без криков и ехидных комментариев, молчаливого и безразличного шефа хотелось наблюдать на периферии. Теперь же его место занимал Позов, который тревожным апельсином катался от одного края линии к другому, то и дело скрываясь в холодильнике и мельтеша сразу двумя пинцетами в руках, рискуя выколоть себе глаз. Он неплохо справлялся, блюда по виду мало чем отличались, но не было в них той отточенной годами педантичной грации, которая сквозила в каждом движении Антона. Да и все громкие позовские благодарности команде не шли в сравнение с лаконичным «Следующий», которое приводило отлаженный механизм в движение. Арсений подошёл к линии раздачи и с грустью ковырнул ногтем присохшую каплю соуса. Та поддалась, но прилипла теперь к ногтевой пластине. Позов суетился над его песто, стараясь повторить капельный рисунок из острого кедрового масла, которым обычно завершал композицию Шастун, потом оглядел линию в поисках свежих веточек розмарина для декора, кинул на Арсения извиняющийся взгляд и снова скрылся за монолитной серой дверью холодильной камеры. Спустя мгновение слух резанул звук таймера. — Санёк, достанешь? — Андрей бросил на посудомойщика красноречивый взгляд, кивая в сторону пищащей духовки, и тот, проморгавшись и поняв, наконец, что от него хотят, схватил пару прихваток и засеменил к требующему внимания бекону. Со второй попытки перехватывая огромный противень, на котором полоски свинины шкворчали в озере раскалённого жира, он направился в комнату для заготовок, чтобы всё это шкворчащее остудить. Руки его были неудобно задраны в локтях, пока он старался не окунуть прихватки в жир, костяшки на пальцах побелели от напряжения, а глаза его неотрывно следили за колышущимися масляными волнами на тонком алюминии, пока Арсений так же неотрывно следил за ним самим, задержав дыхание. Выдохнул, лишь когда спина его скрылась за углом кухни, и вернулся к прилипшей липкой капле на ногте. А в следующую секунду за углом раздался оглушительный нечеловеческий вопль. Внутри что-то щёлкнуло, переводя организм в режим «бей или беги», и Арсений сорвался с места, на ходу обгоняя метнувшегося на крик Андрея. У двери холодильной камеры стоял остолбеневший Саня. Руками он вцепился в собственные волосы на голове и что-то нечленораздельно шептал. Приблизившись, Арсений смог разобрать тихое «господи-господи». За шкирку отодвинув Саню в сторону, он застыл на мгновение. Противень валялся на полу, куски бекона, продолжающего издавать мерзкое шипение, покрывали добрую половину узкого закутка с охладительной станцией, перед которой, подогнув под себя ногу, сидел Позов. На груди его расползалось огромное тёмное пятно. Лицо перекосило от боли, а глаза были распахнуты так широко, что было ясно — перед собой он сейчас ничего не видел, продолжал лишь судорожно глотать ртом воздух и хрипеть на выдохе. — Саня, блять, да как так-то, — Андрей кинулся к су-шефу, стаскивая с него фартук и начиная судорожно пытаться стянуть следом футболку. — Димас, дыши, давай брат, щас я… Прилипло, я щас, Димас… — Андрей! Дай свой телефон, — Арсений похлопал себя по карманам, не находя своего мобильного, который остался заряжаться на стойке хостес. Поняв, что его не слышат, резко дернул повара за плечо. Голос его, однако, оставался совершенно спокойным. — Синтетика, там приварилось всё, прекрати, а то освежуешь его. Андрей непонимающе уставился на него, продолжая дергать за ткань и вызывая у Позова новые приступы боли. Тот заметно побледнел, пальцы его шкребли рядом с ожогом, пытаясь соскрести с себя хотя бы каплю невыносимого мучения. — Телефон. Живо, — скомандовал Арсений. Переняв смартфон из рук повара, указал рукой в сторону кухни. — И полотенце мокрое. Холодное. Бегом. Андрей унесся в сторону кухни, пока Арсений набрал номер «скорой». Быстро назвал диспетчеру адрес заведения и как проехать к запасному входу, в двух предложениях объясняя, почему именно им стоит ехать побыстрее. Сбросив звонок, опустился на корточки рядом с Позом, до хруста сжал его ладонь и заглянул в глаза. Зрачки того затопили радужку, и Попову понадобилось пару попыток, чтобы завладеть хотя бы крохой его внимания. За спиной уже маячил Андрей с полотенцем в руках, с которого струями бежала вода. — Нельзя же на рану! — Возмутился было повар, с тревогой поглядывая на Арсения, но моментально прикусил губу, когда увидил, как официант подкладывает холодное полотенце Позову подмышку. Не глядя вернув чужой телефон, Попов осторожно опустил потревоженное плечо Димы и снова сжал его ладонь. Та была липкой и холодной. Диму мелко трясло, звуков он больше не издавал, лишь быстро и часто моргал, глядя сквозь Арсения. По спине Попова пробежали мурашки впервые с той секунды, когда он услышал крик. — Дима, смотри на меня. Скорая вот-вот будет, тебе станет легче уже очень скоро, слышишь меня? Всё будет в порядке, кивни или руку мою сожми, если слышишь, — он склонил голову, заглядывая в карие глаза. Изо всех сил старался придать голосу бодрую и живую интонацию, однако выходило сухо и инструктивно, отголосками эха Матвиенко, который полгода назад хлестал его по безжизненному лицу, приправляя похожую тираду литрами матюков. Голова Позова не шелохнулась, дыхание было поверхностным и сбивчивым, но пальцы чужие он всё же сжал, хоть и слабо. Прикрыв глаза, он начал опасно крениться вбок одновременно с тем, как двое медработников, продираясь сквозь собравшееся в кухне столпотворение сотрудников, опустили сумку неотложки к его ногам. Арсений отвечал на их вопросы, параллельно успевая бросить Олесе, которая, застыв, в ужасе закрывала рот рукой, чтобы набрала шефу и сообщила, в какой больнице ему искать свою сушку. Позов же снова пришёл в сознание, пока его укладывали на носилки. — С вами можно? Друг мой, — спросил Попов уже после того, как занёс одну ногу в открытые створки служебной машины. Бросать Диму сейчас даже в голову не приходило. Врач приглашающе кивнул ему и захлопнул за ними двери, крикнув водителю, чтобы включил сирену. Второй мужик лет пятидесяти уложил бедолагу на кушетку, ввёл катетер в вену и ещё раз бегло осмотрел повреждения. — Синтетика вплавилась, не трогаем. Давление девяносто на шестьдесят. Михалыч, даю праматол и в ожоговое. Молодой человек, мы вас сейчас обезболим, легче станет. Позов снова застонал, когда машина скакнула на лежачем полицейском, однако уже спустя минуту укол явно подействовал, и взгляд его стал чуть более осознанным. Он повернул голову к Арсению и изобразил губами подобие улыбки. Арсений, вцепившись в его ледяную ладонь, как в спасательный круг, словно это было нужно ему не меньше, ободряюще кивнул. Лишь теперь он почувствовал гулкие удары где-то у себя под рёбрами. Собранность и реакция момента отступили, и тело начало выдавать свои реакции. Он старался не смотреть на страшное жирное пятно на груди, предпочитая сосредоточиться на кончике Диминого носа, и очень сильно надеялся, что Андрей с Саней догадаются закрыть ресторан и самостоятельно набрать номер Шеминова. Оставшись в коридоре, Арсений опустился на кушетку и провёл рукой по шее. Обошлось? Да так себе, но Дима был жив, стабилен и, скорее всего, отделается уродливым шрамом, которым будет щеголять перед женой уже спустя пару недель, гордо приукрашивая подробности происшествия. В голове мысли жужжали нестройным роем, и Арсений досадливо поджал губы, вспоминая, что у Серёги сегодня выдался внеплановый выходной. Был бы он сейчас рядом, со свойственным ему одному бурчанием вытравил бы из души всё лишнее и неприятное, шутками своими опошлил бы высокопарные страдания, и было бы не так тошно. Да или просто крепко бы сжал в объятиях, потому что, ну, чего ты, нормально же всё будет, и не из такого дерьма вылезали, да и пошло оно всё, расклеился он, посмотрите, не аппликация в детсаду, чтобы расклеиваться. А в носу всё равно отвратительно защипало. Мимо по коридору торопливо ходили медсёстры, врач у стойки объяснял что-то пожилой даме с перебинтованной рукой, а Арсений мозолил глазами потолок и думал, что пешком до ресторана всего километров пять, и без разницы, что дождь, прекратившийся было, снова занялся с двойной силой. Телефон так и остался заряжаться у Олеси, напару с бумажником и лёгкой курткой, которая и на парковке сейчас не спасла бы. Оттуда на такси, в горячую ванну, и позвонить Серёге, чтобы в красках рассказать, какой паршивый у него выдался день. Да и в целом неделя. Пожаловаться по-настоящему, впервые, пожалуй, за полгода. И выслушать ответных люлей за несостоятельность, и… — Вот это ему возьмите. Как проснётся, по одной каждые восемь часов, пока не кончится, рекомендации я ему в карте прописал. Арсений, оторвав голову от холодной стены, цвет которой подозрительно перекликался с цветом его собственного лица, на автомате перенял рецепт у врача. Спустя мгновение же подскочил на ноги, окончательно выдергивая себя из дрёмы, и чуть ли не за локоть остановил его, когда тот развернулся уходить. — Так быстро? — Да делов на двадцать минут, — штатный хирург стянул с лица маску. — Ткань удалили, всё обработали, заживёт быстро, если инфекцию не схватит. Препараты только возьмите, а то тяжко ему будет, завтра особенно. Сорок вторая палата. Подержим его до вторника тут, а потом медбрат покажет, как дома повязки менять. Благодарность врачу Арсений произнёс уже в спину, пока тот скрывался за дверьми приёмного покоя дальше по коридору, перенимая папку у встревоженной медсестры. Спустившись на первый этаж к аптеке, Арсений протянул фармацевту листок, почерк на котором разобрать мог бы только его психиатр. Ну, и любой другой медработник, Арсений был уверен, что умение разбираться в особой докторской каллиграфии идёт обязательным курсом в медицинском университете. Голова гудела в тональности ламп под потолком, и лишь в палате, присаживаясь на скрипнувший стул рядом с дремавшим Позовым, Арсений окончательно очнулся. Достал из полиэтиленового пакетика то, что вручил ему фармацевт, и замер. Среди баночек с физраствором, марлевых повязок, заживляющей мази и пары пачек антибиотиков он обнаружил маленький белый коробок. Стоило взгляду выцепить розовые печатные буквы на белом картоне, как горло моментально сжалось спазмом. В висках запульсировало, пока перед глазами тот же коробок с двумя тонкими блистерами опустошался в течение суток, запиваемый стаканом джина, и вот уже обои чужой квартиры начинают пританцовывать цветочным узором, а пальцы на ногах приходится поджимать пару раз в минуту, только бы убедиться, что они все еще функционируют. И голове так легко и воздушно, будто окунули в ватное облако со вкусом сладкой жвачки, и чужая рука зарывается в затылок и мягко давит ниже, ниже, грудью укладывая на столешницу, и ладонь ложится на горло так, что следы не пройдут ещё долго, но боли нет. Вообще ничего нет, только тёплое и сладкое облако, оно шепчет в висок откуда-то изнутри, шепчет, что теперь-то всё хорошо, всё правильно, ещё немного, и можно будет утонуть, и под матрасом ещё осталась парочка блистеров и тот зип-пакет, и влага приятно щекочет щёки и шею, и ничего больше не имеет значения, выдыхай. Медленно, с едва различимым, плаксивым и облегчённым стоном, выдыхай, и вдыхать снова совершенно необязательно. И пальцами осторожно, ни звука не издавая, по миллиметру, вот же оно — облако, и никто и никогда не скажет, что безволие — удел слабых, только через слабость мы познаём себя. Не в пропасть — а вверх взмыть, и сразу же дождь прекратится, и мысли в голове улягутся спать, накрытые пуховой негой, ты только выдыхай, по миллиметру, всего одну или, может, три. Никто и не заметит, никому и дела нет, и не было никогда, и обратно во вторник, как ни в чём не бывало, и ему дела не будет, если узнает, но он не узнает никогда, выдыхай только, только… Коробок был отброшен с такой силой, что проехался по полированному покрытию и скрылся бы в щели между стеной и тумбой, не будь та придвинута к стене вплотную. Арсений провёл ладонью по лбу, стирая липкую испарину. Колени дрожали в такт капельнице, пока дождь укоризненно стучал в окно. Горло всё ещё першило, и Арсений сухо откашлялся, вцепляясь влажными ладонями в дерматиновую обивку стула. Какие там мантры старик в страшном свитере советовал? «Я сильнее этого. Я способен это преодолеть. Тяга временна, и я могу её пережить. Я…» — Я так охуел. Тихий голос Димы заставил Арсения вздёрнуть подбородок. Маска нормальности была поспешна накинута на лицо, села кривовато, но вроде приклеилась. Тот наблюдал за ним из-под прикрытых век, и на его губах гуляла отрешённая улыбка. — Дим, выглядишь… отлично, — прохрипел в ответ Попов, с усилием сглатывая. — Врач сказал, принимать по… ну, там написано, в общем. По чуть-чуть. — Спасибо, — Позов скосил глаза на коробок. — Меня ещё не попустило, меня и не усыпляли полностью даже, так, газом подышать дали, хирург такой дядька забавный, шутки шутил, пока меня латали. А ты чего бледный такой? Тебе нормально здесь, ну, учитывая… Открыв было рот, чтобы заверить Диму в абсолютной своей нормальности, он вместо этого сдвинул брови, вопросительно мотнув головой. — Я ж был в «Ладане», когда вы концерт давали там год назад, мы даже за баром парой фраз перекинулись, не помнишь? Да там и шумно, и темно было, но ты так играл! — Наркоз, по всей видимости, расслабил Позову каждую мышцу в теле и начал с языка, потому что обыкновенно немногословный Дима болтал теперь без умолку. — Я вообще мало что, кгхм, помню из того периода, Дим, — Арсений мазнул взглядом по капельнице. — Точно, точно, я слышал от их бармена, вы с группой часто кутили, и что тебя увозили куда-то, или ты сам?.. А, сам, понял, ну, ты молодец, что перестал это всё. Оно знаешь, оно бывает вроде по чуть-чуть, а потом как шарахнет, я сыну недавно вот сказал… Дима говорил и говорил, несвязным потоком посвящая Арсения в чертоги своего разума, рассказывал о детях, о жене, которая ругает его за поздние смены, возмущался дождливой погоде и дурацким маленьким прихваткам, которыми бедный Саня не удержал злосчастный противень, но он его, конечно, ни в чём не винит. Арсению удавалось лишь изредка поддакивать его размышлениям, отчасти из-за самого Димы, которому сейчас нужен был односторонний слушатель больше, чем собеседник, отчасти — за неимением больше сил хоть что-то говорить самому. — А потом, вот, пришлось закрыться на неделю, после Русика, Тоха долго отходил, да он и до сих пор отходит, да. Сейчас уже почти нормально, а тогда, — Позов провёл большим пальцем по своей шее, изображая, как именно было «тогда». Арсений чуть склонил голову набок, снова вылавливая суть повествования. — А Русик — это?.. — Сушка, до меня был, су-шеф, в смысле, — в голосе Позова что-то дрогнуло. — Классный парень, они всё время с Тохой проводили, как братья буквально, тот его соусам научил. Пил, правда, как не в себя. После смены всегда по паре шотов да с девочками поболтать, официантки от него без ума были. Шеф на него как ни орал, но всё в шутку переводилось, что, мол, печень себе посадишь. А потом сильно что-то накинул одним вечером после смены да за руль, как обычно. В четыре утра уже звонок из полиции, а девчонка, барменша-то, так с отпуска и не вышла. Не могу, говорит. Я её понимаю, если б я ему в ту ночь наливал, я б тоже не смог. А оно, знаешь, как бывает, оно ведь не угадаешь, кому и когда, — Позов прервался и звучно чихнул. — Мне очень жаль, — произнёс Арсений, пальцем ковырнув сидушку стула. Вспомнились слова Матвиенко, которые за пеленой в тот момент плохо доходили до сознания, о том, что он на неделю без работы, и напросился к Попову переночевать. Будь он хорошим другом, или хотя бы на тот момент относительно трезвым, может, и поговорил бы с ним о произошедшем, даже если Серёге это было не нужно. Щёки вспыхнули сожалением и стыдом. — Тяжко было, конечно, грустно до ужаса, — с сожалением кивнул Дима. — Оно всё легче, когда коллективом, и каждый друг друга вытаскивал тогда, как мог, и отлегло быстро. Антоха только зарылся в себе, мол, сам я, а потом за шкирку не вытащить было, я даже думал, что… — Дима закусил изнутри щёку и мазнул взглядом по лицу напротив. Молчал долго, пока капельница отмеряла секунды. Видимо, лекарство всё ещё баюкало его на качелях, то вгоняя в оцепенение, то включая языковой моторчик. Улыбнувшись вдруг во все тридцать два, он озорно глянул на Арсения. — А секрет хочешь? Или я много болтаю уже? — Много, медсёстры от твоей болтовни уже разбежались, — раздался голос из дверного проёма, и оба синхронно развернулись на входящего в палату Антона. Несмотря на надвинутый до бровей капюшон ветровки, налипшие на лицо волосы были насквозь мокрые. Видимо, дёрнул сюда прямо из душа по звонку Олеси. — Ше-е-еф! — Фальшивым соловьём пропел Дима. — Шастик! Родненький! А как тебя пустили? — Пришлось слёзно умолять замглава. Дали пять минут попрощаться с твоей бедовой задницей, — мрачный голос Антона всё же не смог скрыть облегчения, блеснувшее в его глазах при виде относительно целого друга. — Я кого просил не жечь ничего? На час вас оставил. — Саню не тронь! — Дима сдвинул брови и погрозил шефу пальцем. — Я споткнулся сам, чесслово! Арсений, тихонько поднявшись со стула, обошёл Шастуна и направился к выходу из палаты. Его смену присмотра за калеченым можно было официально считать завершённой, на дворе, по ощущениям, было уже далеко заполночь, и, хоть Арсений и понимал, что сна теперь ни в одном глазу до полудня минимум, хотелось по-тихому смыться и никому не мешать. Уже в дверях его окликнул Антон. — Пять минут. Подождёшь? Арсений лишь дернул плечом, не то соглашаясь, не то выражая безразличие к собственному времени. На метро он уже точно не успевал, будить Матвиенко посреди ночи больше не казалось правильным. Тот точно примчится, но тревожить его было бы некрасиво. Опустился на кушетку в коридоре и прикрыл глаза, пока не услышал, как дверь палаты снова открылась. — Я заскочил по пути, Журавль сказал, ты оставил, — в протянутой руке Антон держал телефон вместе с бумажником. — Спасибо, — отозвался Попов, забирая свои сокровища. — Там куртка моя ещё валялась где-то, но я могу и во вторник… — В машине, — прервал его Шастун, и уголок его губ дрогнул. — И это тебе спасибо. — Вообще не за что, — досадливо выдохнул Арсений, стараясь не смотреть на Антона. Смотреть же хотелось невыносимо, поэтому он избрал меньшее из двух зол и тупо пялился на его ветровку в районе груди. — Вокруг меня одни пожары в последнее время. Антон фыркнул, опуская взгляд в пол. — Ну-ну, не нагнетай. Поз легко отделался, — он запустил пальцы во влажные волосы, убирая их с лица. Заметив, что Арсений открыл уже в телефоне приложение такси, поспешно коснулся его плеча, привлекая внимание. — Поехали ко мне? Часто заморгав, Арсений набрал в грудь воздуха, чтобы… А чтобы что? Поспешно согласиться? Опрометчиво и глупо, он ведь это из вежливости, в благодарность за то, что за другом присмотрел. Отказать? Стоило бы, да только квартира вряд ли выдержит очередной генеральной порки, и хлестать себя грязной тряпкой после этого будет вдвойне больнее. Как там было в поговорке: ёжики кололись, плакали, что-то с остервенением жрали, скорее всего, самих себя. Антон, видимо, понял, как именно его предложение прозвучало, и поспешил прервать молчаливый поток экзистенциальных страданий. — В смысле, поужинать. Просто. У меня есть бутылка Кьянти и всё для пиццы, которую я в любом случае собирался готовить. Дурной день. — Ты весь этот дурной день готовил, не надоело? — Арсений так и не смог придать голосу достаточно безразличия, да и глаза Антона блеснули вдруг с такой надеждой, что пришлось закусить губу. — Это другое, — Антон мотнул головой, тепло глядя в ответ. — В смысле, дома готовить. Так что, поехали? Я сильнее этого. Я способен это преодолеть. Тяга временна, и я могу её пережить. Точно могу. Могу, я кому сказал! — Поехали.