Карпаччо со звёздами

Квартира на последнем этаже нового комплекса находилась в ошеломительной близости к ресторану, буквально в соседнем районе. При желании отсюда можно было бы ходить на работу пешком, но у упаханного отсутствием выходных Антона желания такого не обнаруживалось. Зато была парадоксальная для работников общепита тяга к готовке даже после двенадцатичасовой субботней смены, глубоко заполночь, под тихое мурчание треков эпохи героинового шика и настежь распахнутым окном. В которое, к слову, Арсению было немедленно позволено курить, стряхивая пепел в изящную фарфоровую тарелочку. Домашние спортивки Антона оказались чуть больше по размеру и едва держались на тощих бёдрах, но Антонова же футболка с грустным жёлтым кактусом удачно этот момент прикрывала. Ещё в машине напросившись в чужой душ, ибо домой он после смены так и не попал, на что немедленно получил будничное и какое-то даже поспешное «Без проблем», Арсений то и дело теперь смахивал влажные пряди со лба, кутаясь в безразмерную ткань. Прохладная влага из окна приятно контрастировала с пышущей жаром духовкой, и Арсений жмурился довольным котом, носом втягивая аромат томатного соуса и мелко нарезанного базилика. Жмурился в основном, чтобы не так заметно было разглядывать ногоподкашивательные плечи и ловкие движения красивейших пальцев, которые подбрасывали и ловили круг теста самыми подушечками. Разговор тянулся ленивый и несосредоточенный, растягивался подобно свежей моцарелле, и на мгновение Арсению захотелось поверить, что последних двух недель взаимного избегания никогда не было. Вне рабочей обстановки Антон менялся: вместе с кителем и фартуком слетала грубость, пропадал опасный блеск в глазах, и даже голос звучал иначе — тише, с едва уловимой хрипотцой, он обволакивал мёдом, и слушать его хотелось бесконечно, пусть и говорили они о всякой ерунде. Арсений с ужасом и смехом слушал о том, как Шастун чуть было не навернулся со стремянки, устанавливая панели со мхом в зале для гостей. Умилялся историям из детства, в которых юное дарование умудрилось зажарить пельмени прямо в кастрюле с водой, за что потом получало знатных пиздюлей от бабушки. И сам смеялся заливисто и громко, когда Арсений пересказывал ему злоключения их первого концерта в далёком загородном клубе, который и клубом-то назвать язык не поворачивался, но то, как визжали ему две пьяненькие девчонки в немногочисленной толпе, он запомнил на всю жизнь. — И ты решил, что, раз бабуля довольна твоим борщом, то теперь надо срочно брать звезду Мишлен? — Беззлобно подтрунивал Арсений, пачкая руки мукой, когда Антон предложил ему попробовать раскатать тесто самостоятельно. Ничего путного не вышло, Арсений всегда на кухне был убеждённым котом, который только и знает, что заворожённо наблюдать за процессом да втягивать носом ароматы. Антон был не против такого расклада, но в отместку замечанию про бабушку мазнул-таки испачканным в муке пальцем ему по щеке. — Я тогда ещё не знал, что это такое, — наигранно обиделся он. — Узнал только, когда в Риме стажировался. Тогда и загорелся. Хотелось чего-то там кому-то доказать, а сейчас разве что себе самому. Что я на это способен, в смысле. Это ж как Оскар для актёра, Арс, это очень круто! В сердце что-то тепло и уютно ворочалось, когда от смеха вокруг глаз Антона появлялись лучики-морщинки; потом пищало взахлёб, когда он передал ему ложечку соуса на пробу и с искренним удовлетворением кивнул, довольный реакцией; сердце рисковало сделать кульбит и остановиться напрочь, когда, забросив пиццу на шамотный камень в духовке, он перенял сигарету из пачки, вставая совсем рядом, так, что видна была очаровательная родинка на самом кончике носа. Бабочки табуном вытанцовывали канкан в солнечном сплетении, развязывали язык, заставляя делиться сокровенными и глупыми историями из своего детства, которые ни при каких обстоятельствах не хотелось омрачать историей собственного фиаско, а ещё щекотали ладони, которые чесались теперь забраться под эту огромную белую футболку и убедиться, что Антона тоже мурашит. Хотя бы от холода из окна. Ну пожалуйста. Пицца с тонким домашним тестом великолепно тянулась ниточками сыра, и ни в какое сравнение не шла с той похабщиной, что Матвиенко таскал ему на посиделки из круглосуточной пиццерии через дорогу. — Для человека, который работает у тебя в заведении, у него вкусы весьма непритязательные. — Пицца и в Африке пицца, хотя Матвиеныч, конечно, кадр ещё тот, — смеялся Антон, неуклюже отмахиваясь от комплиментов своей готовке. — Он себе на обед однажды кастрюльку кипятка попросил перед сменой. Я думал, может, чаем хочет обдолбаться, а это чудовище из машины притаскивает «Роллтон». Андрюха, значит, горбатился, готовил великолепный плов на стаф пол-утра, а он лапшу свою за пятьдесят рублей уминал. — Если для тебя это — верх отвратительности, то я, пожалуй, не буду говорить, что люблю иногда чипсы в мороженое макать, — облизывая пальцы, подначивал Арсений. — Изверг, — притворно возмутился Антон, и внезапно смутился, — хотя, если по секрету, я сам так иногда делаю. Солёное со сладким — тема. — Твоя тайна умрёт со мной, — Попов изобразил молнию на губах, прикладывая другую руку к сердцу, и Антон снова тихо смеётся, а Арсений так же тихо погибает внутри. С боем отобрав у хозяина квартиры пустые тарелки, ибо «хотя бы посуду мне дай помыть, а то неудобно жуть», Арсений в очередной раз покосился на подозрительно знакомый графин, из которого на него с укором смотрел Григорий, не удостоившийся куска пиццы. Обернувшись от раковины к Антону, вопросительно кивнул на немого сожителя. — Позов решил пару недель назад, что мне нужен друг, — пожал плечами Антон, вставая и опираясь о подоконник. — Сам он с тобой дружить больше не хочет? — Хочет, но переезжать сюда отказался, а мне, по его мнению, нужно перманентное присутствие чего-то яркого в жизни, — Шастун скривил губы, словно с Димой был вариант спорить. Взгляд его треугольником гулял с Арсовых плеч к шее, выше подниматься словно не решаясь. Потом коротко дёрнул подбородком в сторону бокала Кьянти, к которому Арсений за весь вечер так и не прикоснулся, хотя и тронул за ножку пару раз. Сам он допил его лишь на треть. — Не понравилось? Могу другое открыть. — Я, если честно, не пью, — качнул головой Арсений, убирая тарелки в настенный шкаф. Он даже позволил себе вдохнуть кисловатый запах из бокала, с бесконечной радостью отмечая про себя, что внутри ничего не ёкнуло. Да и не было у него никогда особого пристрастия ко всему подряд, что способно мутить сознание — лишь к тому, что делало это быстро и наглухо. Вино в этот список никогда не входило. Медовый голос и пушистые светлые ресницы — да. Отвернувшись, Арсений шумно сглотнул. — Согласился из вежливости, компанию составить. — Не знал, что тебя начали беспокоить социальные нормы приличия, — картинно изумился Антон, и добавил чуть серьёзнее: — Прости, сказал бы сразу. Могу чай сделать, хочешь? Обтерев ладони о бумажное полотенце, Арсений сложил руки на груди. За весь вечер — не первое, и даже не второе, не намёк даже, а что-то очень тонкое, на самой грани, но вырывалось из уст Антона и неприятно кололо двусмысленностью. И игнорировать эти реплики и дальше означало бы признать, что Арсений понимает, о чем тот. А он решительно не понимал. Точнее, надеялся, что понимает неправильно. — Зачем ты меня позвал? Улыбка на губах Антона поблекла, и Арсений мазнул взглядом по кухне в поисках чего-нибудь увесистого, обо что можно было бы приложиться хорошенько головой. Такой был вечер прекрасный, ну куда ты лезешь? А он, смотри, больше не улыбается, и лучики пропали, и кто тебя за язык тянет? — Поужинать, — искренне и тускло, будто ребёнок, которого застукали за воровством конфет из маминого серванта. Вон та разделочная доска, кажется, достаточно тяжёлая. — Я понимаю, как это выглядит, но я честно ничего такого не имел ввиду. Просто, ну… — Просто что? — А, нет, вот же кухонный комбайн стоит, в нём как раз килограмм десять, и кромка острая. Вперёд и с разбега. — Я не надеялся даже, что ты согласишься, ты же, — Антон пальцем дёрнул ворот футболки, словно воздуха из окна было уже недостаточно. Поискал глазами на полу раздробленные мысли, а потом поднял их прямо на Арсения. — Я был уверен, что тебе оно на хер не упало, вот. Ты так быстро умчался в тот вечер. Я ж не совсем тупой, намёк понял. В ответ послышался истеричный смешок. На вопросительный взгляд, который мог бы звучать как беспокойство о ментальном здоровье собеседника, Арсений цокнул языком. — Получается, мы оба. — Оба — что? — Антон всё ещё выглядел обеспокоенно, но уголок его губ дернулся. — Долбоёбы, вот что, — Арсений даже не пытался больше скрывать широкой улыбки, что предательски ползла на лицо. — Кстати, заочно прости за все те сообщения, что я не отправил. Там было много мата и парочка выдуманных мной лично имён нарицательных. — Ты думал, что это я от тебя бегаю? — Антон, казалось, действительно не мог в это поверить, и выглядел со своими огромными глазами сейчас до ужаса очаровательно. — Я?! — В моей голове всё выглядело логично, — Арсений пожал плечами. Огромный слон, наступивший на грудную клетку много дней назад, поднял свою массивную ногу, и дышать стало вдруг чуточку легче. А голову топило, и Арсений испугался бы снова этой захлестнувшей жаром щёки волне, но вовремя себя одернул. Тело учится снова чувствовать наживую, и мешать ему сейчас было бы невежливо. Но в столешницу всё же пришлось вцепиться пальцами, так, на всякий случай. — В таком случае, я бы очень хотел оказаться в этом удивительном мире, отрицающем человеческую логику, — Антон оторвался от подоконника и сделал неуверенный шаг навстречу. — Дай мне попробовать ещё раз, в правильном теперь порядке. — И какой порядок, на твой взгляд, правильный? — Весело сощурился Попов. — Ну, для начала, я бы хотел позвать тебя на свидание завтра. Точнее, уже сегодня, — Антон смущенно сдвинул брови. — Ты заслуживаешь чуть больше, чем зажимания в офисе и пицца после заскоков в реанимацию. Ты музыкант, так что, может, на какой-нибудь концерт на твой выбор? Арсений заглянул в его глаза, которые в мягком кухонном свете не сильно отличались цветом от экзотической зелени на стенах его ресторана, и облизал пересохшие губы. «Заслуживаешь» резануло слух, вскрывая в памяти гнойник полугодичной давности. «Ты всё испортил. Ты даже дышать не заслужил.» Отогнав дурные мысли, он на пробу придвинулся на полшага вперёд и мотнул головой. — Звучит заманчиво, но это в другой раз. — Ресторан тогда? Или просто по городу покататься? — Тихо продолжил Антон, и теперь с такого расстояния было видно, как клокочет быстрыми пульсациями яремная вена на его шее. Арсений сделал ещё один шаг вперёд. — Прекрасно, но тоже не сегодня. — Кино? — Переходя на шёпот, снова попытался Антон. — Думай ещё, — выдохнул Арсений в самые губы. Подался вперёд, зубами цепляя и оттягивая нижнюю, тут же укус зализывая и моментально отстраняясь. Мгновение Антон ещё оставался неподвижным, взглядом ввинчиваясь в голубые радужки, тонкие теперь совершенно, искрящиеся ярче морозных звезд. Словно последние сомнения пытался в них отыскать, подвох, повод остановиться, но всё, что видел — такой же шальной азарт, который сквозил сейчас в его собственных лёгких. А следом — сорвался с цепи, губами впиваясь в приоткрытые губы и выбивая из Арсения гортанный стон. Беспорядочно выцеловывал губы, шумно втягивая носом воздух, когда почувствовал чужие ладони у себя под футболкой, которые кончиками пальцев проводили по россыпи мурашек. Глубоко нырял языком, очерчивая линию зубов, пятернёй зарывался во влажные пряди на затылке, и приходилось тормозить себя хоть немного, ибо Арса хотелось буквально сожрать. Отлип на секунду, только чтобы рывком стянуть с него собственную футболку и снова припасть губами теперь к изящной шее, очень сильно надеясь, что у него найдется дома бадлон с высоким горлом. Антон языком провёл по тонкой коже за ухом, вдыхая запах своего шампуня, ментолового табака и чего-то ещё, сладкого, солёного, Арсового и сводящего с ума, и простонал что-то жалобное и мало поддающееся переводу на человеческий. Ладонями вцепился мёртвой хваткой в тазовые косточки, всем телом прислоняя его к кухонной столешнице, всё ещё слегка припудренной мукой, и чувствуя, как чужие руки тянут ещё ближе, подрагивающими пальцами очерчивая лопатки и спускаясь ниже по позвонкам. Грудной клеткой ощущал, как быстро колотится сердце у Арса, или то было его собственное, он больше не мог разобрать. Зато точно мог бедром, втиснутым между ног, убедиться, что хотят его сильно и без сомнений. Арсений избавил его от футболки, снова отстраняясь ненадолго, и на губах его, влажных и искусанных, гуляла пьяная улыбка, а глаза смотрели с таким обожанием, что Антон злорадно хотел было поинтересоваться, о ком тот сейчас думает, раз улыбается так довольно. А потом мысленно отвесил себе пощёчину — хватит, хватит выдумывать, вот он, здесь, смотрит на тебя, только на тебя, и дышит так часто и шумно, что ждать подвоха неоткуда. Не всё плохо заканчивается — эхом твердит голос Позова, и Антон ему верит, и сбавляет, наконец, бешеный напор на пару градусов. Потому что торопиться сейчас было бы сродни пожиранию заказной дешёвой пиццы в противовес неспешному наслаждению изящным деликатесом. — Я скучал по твоим губам, — выдохнул Арсений на самое ухо, и если до этого Антону казалось, что он заработал себе тахикардию, то в этот момент всерьез забеспокоился о риске чего-то посерьёзнее. Промычав в ответ что-то схожее с солидарностью в вопросе скучания по частям тела, Антон поцелуями спустился к ключицам, кончиком языка мазнул по твердому соску, обдавая нежную кожу горячим дыханием. Из-под ресниц глянул вверх, чтобы наткнуться на закатанные глаза и высоко вздернутый подбородок. Арсений сглотнул, заставляя кадык дёрнуться, и Антон длинным движением слизал с него капельки выступившего пота. Вкусно. Вкусно и до одури мало. — Как тебе нравится, Арс? Расскажи мне, — спросил, рукой мягко сжимая дернувшийся член сквозь ткань треников. Арсений ртом вдохнул воздух, притираясь ближе к горячей ладони. — Не знаю, — и это была чистая правда. Если не брать в расчёт первую неуклюжую дрочку от соседа по общежитию, то каждый последующий раз Арсений был как минимум под шафе, а как максимум… В общем, то, что происходило сейчас, било по нервным окончаниям во всём теле так остро и незнакомо, так взаправду, что перехватывало дух. И он точно не стал бы сейчас пытаться вспомнить, когда в последний раз его целовали так: с упоением, жадно, но с такой нежностью, будто он сделан из хрупкого стекла. Не стал бы, потому что не было такого никогда. — Я не знаю. Мне нравишься ты. Замерев на мгновение, словно впитывая последнюю фразу кожей, Антон за подбородок двумя пальцами притянул к себе лицо Арса для короткого поцелуя, заглянул в глаза и качнул растрепанной челкой. — Тогда пошли. — Куда? — Арсений облизал губы, глупо усмехаясь и даже не пытаясь скрыть факт потёкших мозгов — соображать сейчас получалось со скрипом. — Границы нашей симпатии познавать, — усмехнулся Антон, за бёрда утягивая Арса за собой в сторону спальни, по пути оставляя россыпь мелких поцелуев на линии челюсти, пока Арсений едва мог переставлять ноги, которые больше не хотели слушаться. Коленки предательски подрагивали. Включив прикроватный ночник в спальне, Антон умчался в ванную с коротким «Я сейчас», оставляя Арсения стоять босыми ногами на мягком ворсе ковра и думать о том, что он совершенно и неоправданно сейчас счастлив. Нечто схожее он, помнится, ощущал перед самым первым крупным выступлением, когда до подсобки клуба, переделанной под гримёрку, доносились выкрики и скандирования его имени, а в солнечном сплетении приятно тянуло. Сейчас было раз в десять ярче, хотя бы потому, что не приходилось это чувство делить с сотней незнакомцев. Только с одним, чьи шаги уже подкрадывались со спины, а пальцы невесомо проводили по загривку, опускаясь ниже по позвоночнику и пуская по телу электрические разряды. Когда пальцы сменились губами, влажно прижимаясь между лопаток, Арсений не смог сдержать тихого стона. Бросив на край кровати смазку вместе с презервативами, Антон вернулся к доскональному изучению красивой спины, подушечками проходясь по выступающим ребрам, по предплечьям спускаясь к ладоням и переплетая пальцы, пока губы считали россыпь родинок на плечах, изредка поднимаясь по шее и цепляя мочку уха. — Я успел испугаться, — Арсений, скосив глаза в сторону упаковки, облегчённо выдохнул. На вопросительное мычание со спины ответил смехом: — Показалось, ты скотч притащил. Антон рассмеялся, горячим дыханием касаясь позвонков. — Я, если честно, думал, но оставим эксперименты с реквизитом на другой раз. Спиной — на простыни, руками с наслаждением трогая спутанные мягкие кудри, во все глаза наблюдая, как Антон поцелуями спускается вниз по животу и, мама родная, зубами оттягивает резинку штанов. Изогнувшись, помог избавить себя от последнего элемента гардероба, и до боли закусил себе ребро ладони, давя звук в горле, когда горячий язык широко мазнул по всей длине. Слишком ярко. — Умоляю, не сдерживайся, — попросил Антон. — Я так хочу тебя слышать, — и закусить новый всхлип уже не вышло. Сразу — глубоко, языком по выступающим венкам, руками раздвигая бёдра шире, тягуче и невыносимо, и пальцы цепляли матрас у изголовья, потому что даже так, лёжа, был велик риск упасть. Но Антон крепко припечатал бёдра к кровати, большими пальцами рисуя круги на тазовых косточках, и согнутые в коленях ноги то и дело ехали пятками по скользким простыням цвета ночного неба. За талию помогая перевернуться, укладывая на живот, и вот теперь точно бессмысленно кусать руки, и Арсений застонал на выдохе на высокой ноте, когда язык проехался от мошонки ко входу. Кончиком ввинтился внутрь, обласкивая плотное кольцо мышц и широкими ладонями заставляя открыться ещё больше, и Арсений поддался, коленками расползаясь в стороны и в пояснице прогибаясь навстречу. Щёлкнула крышка, и Антон, отстранившись совсем немного, приставил палец ко входу, аккуратно надавливая глубже и снова добавляя язык. Чувствовал, как тело Арсения мелко подрагивает, и готов был рассыпаться на миллион маленьких осколков от того, насколько тот чувствительный и жадный до касаний. А касаться его хотелось до звёзд перед глазами. Он вёл бедрами навстречу каждому движению, сам начиная насаживаться на пальцы, и мычал что-то умоляющее сквозь плотно сомкнутые губы, когда пальцы начали задевать простату. — Стой-стой-стой, — руку заведя за спину, Арсений перехватил его за запястье, заставляя остановиться. — Антон, слишком… — …много? — Антон осторожно вытащил пальцы, и Арсений перевернулся к нему лицом, за шею притягивая ближе. — Слишком охуенно, — улыбнулся Арсений. Глаза его поблескивали в полумраке. — Я так не продержусь долго, прости. — Прощаю, сам не лучше, — облегчённо выдохнул Антон, нашаривая рукой пачку презервативов. Хотел добавить ещё что-то, но не успел, потому что за плечи был развернут и брошен спиной на подушки. Арсений, стянув с него на кой-то чёрт болтающиеся до сих пор штаны, перекинул колено, седлая бёдра. Добавил смазки сам, нетерпеливо ёрзая, пока Антон спешно раскатывал презерватив по своему члену, и сел сверху, плавно насаживаясь на всю длину. С непривычки пришлось остановиться ненадолго, привыкая к полузабытому. Антон не торопил, и Арсений начал двигаться спустя минуту, медленно, с оттяжкой почти полностью поднимаясь и опускаясь обратно, ладонью прижимая к груди руку Антона. Хотелось ещё теснее и ближе, хотелось кожей прирасти к коже, раствориться полностью в этих дрожащих светлых ресницах, спрятать эти нежные пальцы с белеющими полосочками старых рабочих шрамов себе под рёбра, головой нырнуть в тёмные глаза и никогда больше не вдыхать ничего, что не пахнет им. Потому потянул на себя, заставляя приподняться, руками обвил шею и носом уткнулся в ямочку на сгибе плеча, пока Антон беспорядочно вырисовывал вензеля на худой спине, влажно выдыхая куда-то под челюстью, и подмахивал бедрами, набирая темп. Оргазм, подступающий волной уже пару минут, захлестнул так ярко, что пришлось в чужую шею вцепиться зубами с болезненным и облегчённым стоном, пока электрический разряд прошибал позвоночник, отдаваясь стучащим гулом в голове, пока Антон следом доводил себя до разрядки парой быстрых толчков, носом утыкаясь в висок. Замечая, что собственные глаза от слез влажные, Арсений мимолетно подумал, что бросать определенно стоило. Даже с учётом многодневной агонии после. Как минимум ради того, чтобы хоть раз в жизни почувствовать нечто подобное. Слёзы продолжали щекотать скулы, и голова была лёгкая и пустая, и хотелось сидеть так до бесконечности, чувствуя сбивчивое дыхание Антона на виске, и продолжать водить носом по его шее, и никогда больше ни о чем не беспокоиться. — Ты — самый отвратительный человек, которого я встречал, — в сгиб плеча пробормотал Арсений, заставляя Антона отстранить его за плечи и с тревогой заглянуть в глаза. — Что? Почему? — Потому, что в последний раз я плакал, когда ударился мизинцем о тумбочку лет восемь назад, — Арсений издал тихий то ли смешок, то ли всхлип, и Антон расплылся в улыбке. — Зачем так со мной? — Что, неужели так плохо было? — Антон губами прижался к его щеке, собирая солёную влагу. — Не отвечай. — Ты и сам знаешь, что было восхитительно, — выдохнул Арс, шатко и не без помощи чужих рук сползая на кровать и носом утыкаясь в его бок. Антон откинулся на подушку, рукой поглаживая его голову, пока Арсений продолжал прятать лицо в горячей коже. Отлипать от Шастуна не было ни сил, ни желания. — Останешься? Снизу послышалось невнятное бормотание. — Это «да»? — Это «если ты хочешь, чтобы я уехал, тебе придётся нести меня на улицу на руках, потому что с места я не сдвинусь», — подняв голову, повторил Арсений, коротко прикусывая чужое бедро и снова зарываясь лицом между Антоном и простынями. — Собака ты кусучая, — тепло усмехнулся Антон, приподнимаясь на локтях. — В душ тебя тоже на руках тащить? Из простыней не ответили, лишь неопределённо дёрнули головой, и Антон, поднявшись на ноги, за ступни подтянул брыкающегося Арсения к краю кровати. Наклонился, не без усилий перекинул его через плечо, откровенно уже хохоча в ответ на протестующие маты и по пути в ванную обещая, что, если тот продолжил выёживаться, он обязательно его с превеликим удовольствием уронит. Скорее всего, нечаянно, но точно — головой вниз.

🔪🔪🔪

Если и были в короткой и насыщенной жизни Антона Шастуна потрясения, то большая часть их приходилась — напрямую ли, косвенно, — на работу. Первое чувство гордости за себя — в кулинарном колледже, где грузная и вечно недовольная Марья Васильна похвалила его за бешамель, единственного из группы. Первая влюблённость в своё дело: на самоорганизованной стажировке в Риме, куда он прилетел на последние деньги в подвальную комнату Руслана, пропахшую плесенью и пылью, а на следующие полгода забыл о существовании сна и отдыха, по семнадцать часов в сутки таская стокиллограммовые коробки и намывая посуду до потери осязания в пальцах. Зато — у самого Дамиано Феллини, двухзвёздного шефа, который обратил-таки внимание на упаханного и худощавого пацана из России, и Антон с упоением и открытым ртом внимал каждому его слову, впитывая новый опыт и засыпая порой прямо в подсобке, не в силах добраться домой. Там же случилось и первое разбитое сердце, когда не удалось выбить себе продление ВНЖ и пришлось вернуться к маме в Воронеж, правда, ненадолго. Там, открыв и поставив на ноги уже тройку заведений, в одном из баров он и выцепил Стаса, у которого бизнес никак не мог вылезти из минуса, но глаза горели так же, как у самого Антона. И это стало ещё одним потрясением: оказывается, мечта, которой он грезил — полная свобода творить и готовить вместо следования строгим протоколам чужой франшизы, на глазах переставала быть мечтой и обрела вполне реальные очертания. И лишь годам к тридцати, когда договор со Стасом был подписан, команда собрана, а бывший «Сокол», теперь «Spirito», бы закрыт на реновацию, когда не нужно было впервые за последние пятнадцать лет никуда бежать, сломя голову, когда выдалась первая в жизни свободная неделя, он осознал вдруг, что больше ничего и никого вокруг и нет. Короткий список друзей внезапно полностью совпал со списком работников, парочка мимо пролетающих бывших, слишком раздосадованных бешеным графиком и отсутствием совместного времени, отвалились быстрее луковой шелухи, и Антон как-то очень быстро и легко примирился с тем фактом, что жизнь его теперь всегда будет выглядеть так. В пелене дыма и пара, окутанная травами и длинными сырными нитями, и если и попадёт в эту вкусно пахнущую паутину отчаяния какой-то путник, то посмотрит на всё это безобразие и испарится быстрее, чем пропищит таймер духовки. И вот Шастун лежал, одним глазом из-под одеяла рассматривал подрагивающие во сне чёрные стрелочки ресниц и приоткрытые губы с этой целовательной арочкой над верхней, и мечтал только об одном — чтобы чёртов таймер не звонил в ближайшее время. Желательно, никогда. Может, оттого он и избегал задушевных разговоров с Позом в последнее время, потому что знал, о чем тот захочет спросить. А Антон не знал, что говорить. Этот ужасный человек с лисьими глазами, с этим его мелодичным голосом и языком длиной в полметра ворвался на его кухню сумасшедшим вихрем, перевернул там всё вверх дном, чиркнул спичкой и подпалил что-то внутри Антона, о существовании чего он толком и не подозревал. И что теперь надо было с этим новым делать, Антон не имел ни малейшего понятия. Представлял примерно, чего бы хотел, но дальше мимолётных этих мыслей не совался — боязно было до зажмуренных глаз. Ему думалось, что придётся обязательно перекроить и построить с нуля абсолютно всё, к чему он так привык за эти годы, от привычки прозябать на рабочем месте сутками напролёт до понимания, как разговаривать с людьми, не находящимися в его подчинении. А что, если Арсений не ищет серьёзных отношений, а если и ищет, но не рассматривает его в качестве кандидата на оные? А вдруг он, Антон, своими вечными сомнениями и тревогами задолбает его быстрее, чем успеет наскучить? А что, если всё-таки что-то сложится, но Арсений захочет переехать в другой город, ведь он с таким упоением вчера говорил о Питере? А что, если… Всё это крошилось сухими крекерами, стоило только вспомнить его взгляд вчера. На Антона так никто и никогда не смотрел — его читали, его видели. И как только ему пришла в голову та бредовая мысль, что Арсений решил сбежать после их поцелуя? Вчера, когда тот искрил и зрачками внимательными впивался, вслушивался в каждую нелепую историю, когда на высокой ноте по слогам шептал его, Антона, имя, все эти страхи показались такими смешными и незначительными. А что, если… Выбравшись осторожно из-под тёплой руки, которая лежала у него на груди, Антон пробрался на кухню, периодически трогая свое лицо — там уже перманентно, кажется, поселилась глупая улыбка. Да даже если случится всё, чего Антон так сильно боялся, в одночасье, он обязательно справится. И молчать теперь точно не станет, не позволит себе молчать, когда знает теперь, что шанс есть. На что-то хорошее, на что-то, о чём и думать-то было безбожно рано, но что так приятно щекотало в солнечном сплетении, обещая разрастись и заполнить собой всё внутри. — По голосу слышу, что ты лыбу давишь, говнюк такой, — разомлевший от обезболивающих голос Поза в трубке слышать после происшествия было так радостно, что Антон даже отбрыкиваться не стал, только усмехнулся в ответ, телефон прижимая к уху плечом, пока руки в миске разбивали яйца с молоком. — Что, даже на работу не поедешь в выходной? — Позов не унимался и, судя по редкому шипению, наслаждался утренними перевязками. — Не поеду, — подтвердил Антон. Нож быстро застучал по доске, оставляя на ней тонкие пёрышки зелёного лука. — К тебе, разве что, заехать думал. Надо чего? — Катя тут, не переживай, — Дима захихикал, а следом икнул. — Что, шеф, даже не поделишься подробностями? Кусок сливочного масла опустился на сковороду и приятно зашипел. Дожидаясь, пока он полностью растворится, Антон снял с плиты джезву и отставил на стол на бамбуковую подставку. Подумав, поставил рядом миниатюрный графин с молоком — мало ли, как Арсений любит свой кофе. От мысли, что ему, если повезёт, это только предстоит узнать в купе с ещё миллионом личных мелочей о нём, низ живота приятно скрутило. — Обойдёшься, — отрезал Шастун в ответ. — Никаких тебе подробностей. И с чего ты вообще решил, что мне есть, что рассказывать? — Ой, ну, не придуривайся, — крякнул Позов, привставая на койке. — Голову только из жопы достань и не накручивай себя, а то я тебя знаю, ты могёшь. — Я могю, — в тон ему ответил Шастун. — Но не буду, — помолчал с минуту, слушая, как Дима обещает жене передать привет, а сам вылил яичную смесь в растаявшее масло, принимаясь активно помешивать силиконовой лопаткой. Он же любит скрэмбл? Точно да, он просил его себе на обед в первую неделю, в память это впечаталось крепче, чем его острые зубы впились вчера в плечо Антона. — Судя по твоему сопению напряжённому, ты уже. Нормалёк всё будет, отвечаю, — заверил Дима. — Откуда только вокабуляра такого нахватался? — Антон хохотнул, снимая сковороду с плиты. — От сына, у него в школе новый лучший друг, обмениваются вот уникальным опытом, — Дима снова икнул. — Долбанные таблетки, изжога от них жесточайшая. Но штырит знатно, конечно, тут не поспоришь. Раз не болит, то и побочки не грех потерпеть. Надо будет спросить у него, не те же самые ли у него были, понимаю теперь. Самому петь и танцевать охота. Скрэмбл в сковородке был накрыт крышкой, на стол приземлились две кружки, а вот чай из баночки до одной из них не добрался — просыпался из ложки мелкой чёрной трухой, ярко выделяясь на фоне светлой столешницы. — Кого спросить? — Антон смахнул заварку в ладонь, отряхивая руки над раковиной и пытаясь уловить нетрезвую суть повествования. В трубке завозились, видимо, укладываясь поудобнее. Чем дольше продолжалось молчание, тем громче в голове начинал звонить тревожный колокольчик. — Кого ты хотел спросить, Поз? — Да новенького твоего, кого ещё, — отозвалась, наконец, трубка. Чай в раковине мешался с каплями воды на алюминиевой поверхности. Намокая, чаинки разворачивались в кусочки листьев. Не так быстро, конечно, как это происходило в горячей воде, но неумолимо — всё равно. — Он вроде и не скрывал, да я толком и не расспрашивал, — трубка снова зазвучала голосом Димы. Голосом таким же, как и минуту назад, словно разговор продолжался исключительно в русле безалаберной болтовни. — Он ещё от таблеток моих вчера так шарахнулся, видимо, лишний раз не хотел смотреть на них даже. Знаю только, что он себя в рехаб отправил, и уже полгода чист. Я думал, все в курсе. Или только я, получается? Листочки развернулись, промокнув насквозь. Капли воды в раковине окрасились бурым. — Это он сам тебе сказал? Что чист полгода? — Антон своего голоса не узнал. Гортань сковало, словно чьи-то цепкие пальцы впились в кадык и не желали выпускать, лишь пульсировали нестройно. — Ну, я ж говорю, — буднично отозвался Дима, поблагодарил медсестру, видимо, за перевязку, и продолжил: — Ты прикинь, какая сила воли должна быть! Просто огнище, я бы так вряд ли смог. Вряд ли. Так бы вряд ли смог. Бурая капля, сцепившись со своей соседкой, прокатилась по покатой поверхности и растеклась тонким кольцом вокруг слива. — Да и выглядит он лучше, чем когда я на концерте был, — послышалось шуршание подушек. — С кем поведёшься, как говорится, это его басист науськал, точно тебе говорю, об этом во всех пабликах ещё писали тогда. Тоха, ты тут ещё? Земля — шефу, приём! Писали. Везде. Кроме личной странички в соцсетях. Очень хотелось слова Позова сейчас слышать и понимать их смысл, а не смотреть на дурацкую каплю в раковине, в отражении которой в крышку того же бурого цвета под карканье вороны и истеричные женские всхлипы вколачивали последний гвоздь. Так ему снилось то, свидетелем чему он никогда не стал. Позова очень хотелось слышать. Чист. Полгода. Я бы тоже пел. А в бурых каплях — безумный, совершенно ошалелый взгляд, как две синие искры под зонтиками острых стрелочек ресниц, тот же блеск на затопленной радужке, что и в офисе, когда… — Поправляйся, Димас, — только и смог произнести Антон и нажал кнопку отбоя. Не всё и не всегда плохо заканчивается. Не накручивать. «У вас выражение лица одинаковое!» — голосом, которого было уже не вспомнить, который больше никому и не принадлежал. Грудную клетку сковало так сильно, что вдох дался лишь со второй попытки. Осколки здравого смысла ещё пытались докричаться доводами о том, что знакомы всего ничего, и не говорят о сокровенном вот так, под пиццу и невзначай, и причины не верить нет ни единой, но слишком громко молоток загонял гвозди в бурую крышку чужого гроба, слишком сильно искрили синие лисьи глаза. — Я всё думаю, откуда такой запах волшебный. Тёплые спросонья руки обвили со спины, пальцами заползая под футболку и притираясь к коже на животе. Не всё заканчивается плохо. «Ну, посмотри — вылитый ты!» — Когда. — Когда — что? — Мягкий голос, чуть после сна севший, выдохнул между лопаток, оставляя на коже ожог. — Когда ты планировал рассказать мне, что употребляешь? Руки на животе замерли. — Употребляю что? — Арсений попытался снова. Он очень хотел надеяться, что ослышался. Скулы моментально вспыхнули. Он ослабил объятия и отступил на полшага назад. Паника начала было подступать к горлу, но он приказал себе немедленно успокоится. Он всё объяснит. Позов с дуру наговорил с три короба, наверняка излишне подробно, а Антон сейчас услышит правду и обязательно расслабит напряженные плечи. Нужно только подобрать верные слова. Но язык ворочался во рту сухим ошмётком, ни слов наружу не пуская, ни воздуха — внутрь. — Ты правда думал, что можешь приехать ко мне в мясо угашенный, и я этого не замечу? Антон развернулся к нему лицом, взглядом утыкаясь куда-то в ключицы. Лицо его было бледным, а челюсть напряжена так, что желваки подрагивали. — С чего ты взял, что… — Идиота из меня не делай, Арс, — голос Антона дрожал. Было ощущение, что ещё немного, и он сорвётся, и не ясно, на что — крик или тихий скулеж. — Ты зрачки свои видел вчера? А я видел. Я ещё думал, с чего ты так быстро согласился ехать, хотя почти месяц меня морозил ходил. Нужно только найти слова, но слов не было. Вместо них внутри закипала злость от абсолютной несправедливости. Зрачки. А какими они ещё могли быть, когда всё, о чём можно думать — это о том, как сильно хочется прижать к себе и пальцами в кучерявые волосы впиться? Глаза вмиг защипало. — Знаешь, я уже один раз так… Я уже, — Антон качнул головой, отказываясь смотреть выше уровня ключиц. — Хочешь сказать, неправда? Поверил. Схватился за чужие слова, выдернул то, что откликнулось, накрутил деталей, дорисовал картину и поверил. Ком в горле всё никак не получалось проглотить. «Ты даже дышать не заслуживаешь.» Собственным голосом — по темечку и по венам. И хоть головой об стену сейчас бейся, хоть полчаса доказывай обратное — Антону ли, самому себе — не поможет. Потому что тот же самый взгляд он уже видел раньше: отголосками взглядов Матвиенко, звукаря, бывшего, да мало ли, кого ещё. А теперь — Антона, того самого, который слёзы вчера с щёк сцеловывал в приступе нежности, который смеялся с дурацких приписок и шуток, который кое-как выбрался из выгребной ямы, в которую загнал себя после потери. — Скажи хоть что-нибудь, Арс, — голос совсем тихий, острым лезвием скользит прямо по солнечному сплетению. Глаза, наконец, перестают терзать ключицы и поднимаются выше. — Пожалуйста. Хоть что-то скажи в своё оправдание, чего ты молчишь? — А смысл? Ты всё равно мне не поверишь, — выходит так спокойно и бесцветно, что спина покрывается липким потом. — Я же вижу. — Что ты видишь? — Шастун бегал глазами по чужому лицу, неясно что пытаясь отыскать там, но точно не такую покорность и совершенное безучастие. — Что ты уже меня заранее похоронил. Потому и оправдываться смысла нет. Прости, что разочаровал. Арсений развернулся и вышел из кухни на ватных ногах, по пути забирая из ванной комок своих вещей, оставленный вчера после душа, на ходу натягивая рубашку через голову и чувствуя, как что-то падает из кармана брюк, но оборачиваться сил не было. Да и в подъезде их не было, когда пальцы не попадали по клавишам в приложении такси, когда бумажник никак не хотел лезть в задний карман, да и куртка осталась, кажется, в прихожей. И завтрак остался остывать на столе, и, Арсений знал, он точно полетит в мусорку всего через пару минут после того, как за ним захлопнулась дверь. И что-то ещё осталось, что-то очень маленькое, но такое важное, а в груди — зияющая дыра.

🔪🔪🔪

Тяжелый ботинок врезался в мягкий дерматин, на котором в этом месте уже образовалась дырка. На этот раз Матвиенко дёрнул-таки ручку двери прежде, чем начать по новой изголяться над многострадальной обивкой и внушать страх и трепет всем соседям на лестничной клетке. Однако ручка не поддалась, да и грома музыкальных излияний с той стороны не слышалось, а потому ботинок с неутомимым энтузиазмом продолжал вколачиваться в дверь, изредка сменяемый кулаком. — Я клянусь мамой твоего соседа, если ты не ответишь сейчас же, я поселюсь у тебя в квартире и буду ебать твои мозги так, как тебя ни один хахаль никогда в жизни не ебал! — Проорал в глазок Сергей, и собирался проорать что-то ещё в том же духе, но позади него открылась дверь. Повернувшись на миловидную старушку, которая с ужасом в глазах бочком пробиралась к лифту, Сергей положил руку себе на грудь и поклонился. Он моментально почувствовал укол совести. Маму он имел в виду, разумеется, фигуральную, но тут уже ничего не докажешь. — Искренние извинения приносим, вы соседа своего давно видели? — Спросил он как можно вежливее, добавляя голосу южные нотки. Бабуля лишь замотала в ответ головой, что можно было расценить и как ответ, и как нежелание в целом вступать в дискуссию с агрессивно плюющимся на дверь мужиком, и поспешила свернуть к лестничному пролёту. Досадливо вздохнув, Сергей снова кулаком замахнулся на дверь, но та, видимо, получила сегодня достаточно побоев и предупреждающе звякнула замком с другой стороны. А Матвиенко так и остался стоять с занесённым в воздух кулаком и ртом открытым, из которого ни слова больше не вышло, потому что всё и так было ясно, как день. Арсений выглядел отвратительно. Волосы сбились в нечёсаное гнездо, примятое с одной стороны, лицо было пепельным, а синяки под глазами впору было фотографировать и отправлять в офис Пантон как следующий цвет сезона для любителей нуара. Губы представляли собой искусанное месиво. На костяшках правой руки, которой Арсений пригвоздил себя к дверному проёму, ибо ноги его дрожали, запеклась кровь. — Езжай домой, бога ради, — с вселенской усталостью в голосе произнес он, однако Матвиенко даже не шелохнулся. Помолчав с минуту, Арсений отступил вглубь квартиры и удалился в сторону кухни. Привычно сбросив с ног ботинки, Сергей прошёл следом, по пути подозрительно сунув нос в спальню. Та выглядела так, словно квартиру собирались выставлять на продажу — кровать заправлена по линеечке, рабочий стол, на котором когда-то громоздилась аппаратура, был совершенно пуст, и даже шторы были выглажены и развешены с маниакальной симметрией. Кто вообще гладит шторы в здравом уме? Не было в комнате ни внезапного коврика для йоги или прядильного станка, ни пылинки на полках, ни капли жизни. Поставив пакет с доставкой на обеденный стол, Матвиенко остался стоять посреди кухни, наблюдая за Арсением, который безуспешно пытался вколотить крышку на баночку с кофе, а та все никак не желала накручиваться, соскакивая резьбой и с грохотом падая на ламинат. — Ты сорвался, — вердиктом слетело с губ и прокатилось по кухне. Ответом ему был громкий хлопок выдвижного ящика, и скомканный листок с печатью лаборатории Сергей поймал уже у самых ног. На справке значилось сегодняшнее число. — Спелись, — процедил Попов, не оборачиваясь и горбя худую спину, облепленную чёрной водолазкой. Только сейчас осознав, что в квартире стоит жуткий холод, Матвиенко обошёл стол и захлопнул настежь открытое окно. Центральное отопление обещали дать ещё на прошлой неделе, несмотря на кусачий ранний в этом году мороз по ночам, и околеть с открытым окном труда бы не составило. Но Арсения это не заботило. Его, казалось, больше заботила крышечка. — Дай сюда, — не выдержав, Сергей забрал её из трясущихся рук и в два движения завинтил на банке. — Прости, брат, я просто подумал… — Думать всегда просто, — закивал Арсений, подвигая себе кружку. Голос его звенел — ещё немного, ещё совсем чуть подкрутить, и точно взорвётся. — Тогда в чём дело? С субботы от тебя ни смс-ки, ни звонка, мне не отвечаешь, шефу не отвечаешь, дверь не открываешь по два часа, что мне ещё было думать? — Матвиенко отставил банку в навесной шкаф и сложил руки на груди. — Помятый весь, как чёрт знает что, братан, я же переживаю, ты и меня пойми, я… — Он писал тебе? — Внезапно спросил Арсений, замирая с чайником в руке. Матвиенко достал из кармана телефон и уронил его экраном вверх, тыча пальцем в последнее сообщение: Шеф Шаст Вчера, 12:34 «Серёг, прости, что в выходной беспокою, хотел узнать, будет ли Арсений во вторник. Поговорить с ним очень нужно. Заранее спасибо.» — Мне он не писал, — Попов пожал плечами, и кипяток полился, наконец, в кружку. — Было бы «нужно», номер у него мой есть. — Тогда почему он думает, что тебя может не быть на работе во вторник? — Не ебу, — соврал Арсений и заполз на подоконник, носом утыкаясь в стекло, за которым пронзительный ветер сдувал с прохожих шапки и выворачивал наизнанку зонты. — Русским языком можешь объяснить, что происходит? — Повысил голос Сергей, обращаясь к чужому затылку. Арсений проследил взглядом за красным зонтом, который одиноко пронесся через пешеходный переход, и шумно выдохнул. На стекле остался влажный след дыхания, и он провёл по нему пальцем, разделяя на две неровные половинки. — Если ты хочешь суть, то звучит она примерно так, — медленно проговорил он. — Антон Шастун не желает иметь дело с отбросами общества. Глаза Серёжи округлились. Он подошёл ближе, пытаясь высмотреть в стекле отражение лица друга. — Ты не сказал ему, — догадался он по обрывкам смыслов, которыми награждал его Попов в последнее время. — Почему? — Да как-то к слову не пришлось! — Выпалил Арсений, со злостью разворачиваясь к нему лицом. — Рот был немного другим занят, Серёж! — Да тише ты, блять, — рука опустилась на подрагивающие плечи, отчего Арсений дернулся. Из горла вырвался всхлип. — Я уверен, что, если ты объяснишь ему, то… — Да не хочу я ничего и никому объяснять и доказывать! — Проорал Попов, и настала очередь дергаться Сереже. — Потому что он прав. На хуй такая проблема, как я, никому не упала. Я могу хоть миллион справок тебе притащить, я могу ему годами показывать, что возвращаться к этому пиздецу я не хочу и не планирую! Но один раз я забуду зарядить телефон или просплю работу, ответ будет один: «он сорвался». Потому, что я больше не человек, я — ходячее обязательство, от которого обязательно подвох будет. И я даже, блять, злиться на него за это не могу! — Он уронил руки себе на колени, виском прижимаясь к холодному окну и понижая голос, который на последней фразе дал петуха. — Потому что я и сам бы так сделал. Прогнал бы, послал куда подальше, бежал бы сломя голову от этого дерьма. И ты беги, Серег, даром только время на меня тратишь, лучше б… — Рот закрой свой, подвох ходячий, — Матвиенко довольно больно ткнул его пальцем в бедро, отчего Арсений зашипел. — Я сам решу, что мне со своим свободным временем делать, понял? И я уж точно тебя не считаю проблемой. Просто пойми, Арсюх, людям свойственно всё к категориям сводить. Так, ты правильно сказал, проще гораздо. Да и шефа я понять могу, вот честно, веришь? Они с Русом были как пельмени склеенные много лет. И погиб он не той ночью и не в той машине. Убивал себя годами, пока друг его на это смотрел и сделать ничего не мог, хотя он пытался, это точно. Арсений слушал и тяжело дышал. Стекло приятно холодило висок, контрастируя с тёплой ладонью на плече, и буря, которая разрывала лёгкие в клочья последние сутки, начинала, наконец, успокаиваться. Серёже ничего не нужно было говорить. Ни пересказывать ночь воскресенья, ни расписывать в подробностях, кто, что и зачем когда-то сказал, — ему было и так ясно, что мимолетная заинтересованность друга давным давно переросла стадию «эти бы руки да на ночь» и стала чем-то, о чём если и говорят, то лишь наедине и шёпотом. Да и вряд ли Матвиенко интересовали подробности — всё, что ему было нужно, это видеть, что у друга всё в порядке. В относительном, сомнительном таком, разрозненном и шатком, но тут уж какой есть. — Я ни в коем случае его оправдать не пытаюсь, он заноза в жопе та ещё, — продолжал Сережа, глядя на отражение запавших глаз. — Но доверие, оно, знаешь, не на пустом месте берётся, а теряется — вон как — за секунду и под скрежет бампера. Если оно тебе надо, конечно. Если нет — я завтра ему ебальник начищу. Арсений, убаюканный спокойным голосом, резко повернул голову к Серёже. В глазах Матвиенко плескался смех. — Не надо никому ничего начищать, — замотал он головой и тут же поспешно добавил: — у меня бабок тоже не вагон, а после такого нас обоих с работы попрут. — Так ты за рабо-оту переживаешь, — сощурился Сережа под смущённое бормотание друга. Всё он понимал. О работе сейчас Попов беспокоился в последнюю очередь. — Ладно, не смотри так, не буду. Давай пожрём лучше, а то паста стынет вон, позабыта-позаброшена. Лишь когда контейнеры опустели, а экран начал показывать титры плохо запомнившейся комедии, Арсений боднул лбом Матвиенко в плечо, просипев тихое «спасибо». Руку, однако, обработать не дал, забирая у ворчащего Серёжи, косящего под медсестру на полставки, аптечку и самостоятельно заклеивая свои ссадины. И пусть, подумалось вдруг с таким облегчением и тоской, что с губ сорвался заполошный вздох, пока перекись противно шипела, разъедая багровую корочку. И это — пройдёт, переболит, заклеится пластырем, отпадёт подсохшим струпом. Может, оставит после себя уродливый рубец, а может, вовсе пропадёт без следа. И вспомнится с улыбкой и лёгким налётом грусти по тому, что могло бы когда-то, но. Пускай думает, что ему хочется, пускай смотрит теперь не с обожанием — с презрением и отвращением, наверняка. Пускай Арсений станет очередной порцией бетона в фундаменте нерушимой стены недоверия к людям, которые Шастун выстраивал со свойственным ему педантизмом, по всей видимости, ещё задолго до смерти друга, которая лишь укоренила убежденность в том, что ничего и никогда не заканчивается хорошо. Кто он такой, Арсений, чтобы убеждать его в обратном? Вот именно, подумал Попов, что никто, и навязывать себя человеку, замуровавшего себя в бетонную конструкцию, было бы опрометчиво и глупо. Абсолютная капитуляция вперемешку с горечью, которые отразились в болотных глазах при последних словах Арсения, только это подтверждали. И пусть. Серёжа клятвенно обещал не вмешиваться, как бы сильно ему не хотелось, и Арсений ему не верил, морщился в ответ на плутовской взгляд, которому Матвиенко изо всех сил старался придать честную окраску, и тихонько посмеивался на его искромётные комментарии к фильму, содержание которого он так и не смог разобрать. Болезненное отчаяние, давящее на грудь целые сутки, наконец отступило, освобождая место невыразимой, глупой и ноющей тоске.