Невозможное, по Воле Любви

Врата были приоткрыты. Не широко, не гостеприимно. Ровно настолько, чтобы могла протиснуться худая, невысокая фигура девушки. Не приглашение. Допуск. Ловушка, щёлкнувшая в момент её пересечения порога. Первое, что поразило её внутри – не холод, не разруха, не пыль. Это была тишина. Но не та, природная тишина леса, полная отдалённых шорохов и смыслов. Это была глухая, плотная, искусственная тишина склепа, поглощающая каждый звук без остатка. Её собственные шаги по гигантским каменным плитам холла отдавались в пустоте коротким, приглушённым эхом и тут же тонули, не желая распространяться. Воздух стоял неподвижный, пахнущий камнем, старой древесиной и чем-то ещё – слабым, едва уловимым запахом увядших цветов и холодного металла. Она стояла посреди громадного пространства, чувствуя себя букашкой, забредшей в чердак великана. Потолок терялся где-то в тенях на головокружительной высоте. Стены украшали фрески, потускневшие от времени, на которых ещё можно было разглядеть сцены охоты, пиров, битв с существами, похожими на тех, что жили в её книгах. Всё было в идеальной, зловещей сохранности. Ни обрушенных сводов, ни сгнивших балок. Пыль лежала ровным, толстым слоем, как саван, но под ней угадывались чёткие формы мебели, покрытой бледными тканями. Замок не был разрушен. Он был законсервирован. Погружён в глубокий, беспробудный сон, из которого его, казалось, могло пробудить лишь одно. Она бродила, как во сне, по лабиринту залов и коридоров. Бальный зал с рядами стульев, навсегда замерших в ожидании танца; галерея с портретами, чьи лица стёрлись до бледных пятен; оружейная, где на стенах висели клинки причудливых форм, покрытые паутиной, как сединой. Всё было огромно, подавляюще, красиво в своей мрачной, ушедшей эстетике. И абсолютно мёртво. К ночи, когда холод, просачивающийся сквозь стены, стал костенеть в её промокшей когда-то одежде, а истощение навалилось тяжёлой гирей, она нашла комнату поменьше. Не будуар, не спальня – нечто среднее. Здесь был массивный камин с резной дубовой панелью, диван, обитый потертым, но ещё благородным бархатом, и огромное зеркало в золочёной раме, почти полностью затянутое кружевом паутины. Окно, высокое и узкое, выходило на тёмный внутренний двор. С величайшим трудом, дрожащими от холода и слабости руками, она нашла в нише рядом с камином аккуратный набор сухих поленьев и растопку. Как и всё здесь, они были готовы к использованию, будто их заготовили вчера. Огонь удалось разжечь не с первой попытки, но когда языки пламени наконец лизнули смолистую древесину, по её телу разлилось такое блаженное, животное тепло, что она готова была заплакать. Съев последние крошки из рюкзака – мокрые сухари и кусочек спрессованного сахара, – она завернулась в найденный в сундуке тяжёлый, пахнущий лавандой плед и, пододвинув диван ближе к огню, провалилась в беспокойный, прерывистый сон, полный теней с красными глазами и беззвучных шёпотов. Она проснулась не от холода. Она проснулась от чувства наблюдения. Острого, неотступного, физически ощутимого, будто на неё смотрели в упор. В комнате было тепло – даже жарко. Огонь в камине пылал ярко и ровно, хотя она не подкладывала дров, и их запас в нише не уменьшился. И на низком столике перед диваном стоял глиняный кувшин с водой и лежала свежая, ещё тёплая, подрумяненная лепёшка, от которой исходил дразнящий запах мёда и злаков. Рядом – аккуратно свёрнутая шерстяная накидка, более тонкая и мягкая, чем плед. Её охватил не страх, а леденящий, всепроникающий ужас. Кто-то был здесь. Пока она спала. Кто-то подошёл к самому её изголовью, поправил огонь, оставил еду и одежду. Исчез. И, самое главное, наблюдал за ней сейчас. Она резко села, озираясь по углам, вглядываясь в тёмные проёмы дверей. Никого. Только пляшущие тени от огня на стенах, которые вдруг показались ей зловеще одушевлёнными. Р — Кто здесь? — её голос прозвучал хрипло и тихо, его тут же поглотила всепоглощающая тишина комнаты. — Покажись! Ответом была лишь тишина, которая теперь казалась насмешливой, сознательной. На следующее утро, всё ещё дрожа от пережитого ночного кошмара, она решила исследовать комнату тщательнее. В дальнем углу она обнаружила тяжёлую портьеру, скрывавшую узкую дверь. За дверью оказалась ванная комната. Не роскошная, но действующая. Медные трубы, огромная пузатая ванна на львиных лапах, раковина с затейливым смесителем. И – о чудо, которое было страшнее любого чуда – когда она с огромным трудом повернула массивный кран, оттуда с шипением и бульканьем полилась вода. Сначала ржавая, потом, спустя минуту, чистая, прозрачная. И ещё через минуту – горячая. Обжигающе горячая. Это было невозможно. Нереально. Как в самой мрачной сказке про злую колдунью, которая откармливает героиню, создаёт ей комфорт, прежде чем съесть или заточить в башне навеки. Страх боролся с отчаянием и чисто физической потребностью. Она была грязна, её тело ныло, а разум был измотан до предела. Словно в трансе, движимая древним инстинктом очищения, она наполнила ванну. Пар поднялся к потолку, запотело зеркало. Она приняла горячую ванну – первую за годы настоящей, неспешной, не в тазике на кухне. Вода смыла грязь, дорожную пыль, запах страха. Но она не смогла смыть ощущение, что за дверью, в спальне, кто-то стоит и слушает. Всё время слушает. Когда она, завернувшись в простыню, вышла обратно, её ждал новый, леденящий душу сюрприз. Её грязная, рваная, городская одежда, сложенная ею в угол, исчезла. Бесследно. На спинке стула у камина лежало аккуратное сложенное платье из мягкой серой шерсти, тёплые шерстяные чулки и пара добротных, почти новых, но явно старинного покроя ботинок. Она, затаив дыхание, примерила. Всё сидело идеально. Слишком идеально. Как будто её сшили на заказ, сняв мерки с неё спящей. Р — Что ты хочешь? Чего? Покажись, чёрт возьми! — шёпотом, в пустоту комнаты, в эти, казалось, внимательные стены Ответом была лишь та же насмешливая, всевидящая тишина. Замок молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Он видел. Он знал. Он обеспечивал. И он ждал. На третий день её терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Страх перед невидимым «доброжелателем», это чувство постоянного, унизительного контроля, пересилил даже животный страх перед лесом и голодной смертью. Она надела своё новое, чужое платье, набила рюкзак остатками еды, что ей оставляли (хлеб, сыр, яблоко), и твёрдо решила уйти. Вернуться в лес, заблудиться, умереть – что угодно, только не это. Она чётко запомнила путь к главному входу – два поворота налево, длинный коридор, огромные двери. Но, пройдя по, казалось бы, знакомому коридору, она упёрлась в глухую стену, затянутую гобеленом с изображением морского шторма, которого раньше не видела. Она развернулась, побежала другой дорогой — и вышла в тот же самый будуар с камином и диваном. Окно, которое вчера показывало внутренний двор, теперь выходило на западную сторону, где вдалеке темнела полоса леса. Она попыталась ещё раз, потом ещё. Результат был один: коридоры изгибались иначе, лестницы заканчивались тупиками, знакомые двери вели в незнакомые комнаты. Планировка замка менялась. Он не был безучастным камнем. Он был живым, враждебным, мыслящим организмом. И он не пускал её наружу. В тот вечер на столике, кроме обычной порции еды, лежал один-единственный предмет: маленький, изящный серебряный колокольчик с ручкой в виде спящей совы. Рядом с ним лежала записка, выведенная старомодным, витиеватым почерком чернилами цвета запёкшейся крови: «Позови, когда будет нужно.» Бесшумное предложение. Признание поражения. Не можешь уйти? Позови. Смирись. Прими правила игры. Рюджин не позвонила. Она швырнула колокольчик в самый тёмный угол комнаты, где он звякнул и затих. Она объявила тихую, упрямую войну на истощение. Она ела принесённую еду (голод и инстинкт выживания были сильнее гордости), но не прикасалась к новым нарядам, которые стали появляться в старом дубовом шкафу. Она пыталась убираться – мыла полы в своих двух комнатах водой из ванной, вытирала пыль с полок, как бы пытаясь присвоить это пространство, отметить его своим трудом, оставить след в этом безвременном месте. И замок... отвечал. Не враждебно. Странно. Однажды утром она нашла на своём столике не только еду, но и небольшую книгу в кожаном переплёте — сборник старинных, меланхоличных поэм о любви, потерях и надежде. На другой день в камине уже горел ровный огонь, когда она просыпалась. Потом на маленьком мольберте у окна появились краски в фаянсовых чашечках, несколько кистей и пачка плотной, желтоватой бумаги. Она в юности, украдкой, мечтала рисовать. Каждый «подарок» был пугающе точным попаданием в её тайные, никому не высказанные желания или потребности. Это была не забота. Это было исчерпывающее, дотошное исследование. Её тюремщик не просто следил. Он изучал её с пугающим, почти научным вниманием, вскрывая её душу слой за слоем, чтобы предложить именно ту приманку, от которой будет труднее всего отказаться. Она чувствовала себя лабораторной мышью в идеально обустроенной клетке, где экспериментатор был невидим, но его присутствие ощущалось в каждом дуновении воздуха, в каждом изменении света. Пиком этого нарастающего, тихого кошмара стала ночь, когда она услышала музыку. Не скрип дверей или вой ветра. Тихий, печальный, безупречно чистый мотив старинного рояля, доносящийся из глубин замка. Это была мелодия такой тоски и одиночества, что она пронзила её насквозь, пробудив что-то давно забытое. Как загипнотизированная, она вышла из своей комнаты и пошла на звук, минуя знакомые и незнакомые повороты, будто сам замок вёл её. Она вышла в огромный, пустой бальный зал. Луна, выглянув из-за туч, лила через высокие арочные окна серебристо-голубой свет, выхватывая из мрака паркет, колонны и подиум в дальнем конце. На подиуме стояло концертное фортепиано, чёрное, как смоль. Крышка была открыта. И клавиши сами поднимались и опускались. Медленно, плавно, с безупречной артикуляцией. По ним струились невидимые, призрачные пальцы, извлекая ту самую грустную, завораживающую мелодию. И тогда она его понюхала. Тот самый, уже знакомый, но сейчас невероятно густой и явственный аромат — сладковатый, как ваниль и разлагающиеся розы, и горький, как полынь и холодная сталь. Он висел в воздухе зала, свежий и насыщенный, как разлитые духи. И он исходил с балкона на втором ярусе, который опоясывал зал. Сердце Рюджин забилось, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Она медленно, преодолевая дрожь в коленях, подняла голову. На балконе, в тени между колонн, стояла фигура. Слишком высокая, слишком худая, чтобы быть человеческой. Всего лишь силуэт, сгусток более тёмной тени. Но от него, как от раскалённого железа, исходило то самое чувство пристального, всепоглощающего внимания, что преследовало её с первого дня. Она не видела глаз. Но знала — они смотрят. Прямо на неё. Фигура не двинулась с места. Просто стояла и слушала, как играет призрачное пианино, будто наслаждаясь и музыкой, и её, Рюджин, реакцией. Потом, как бы нехотя, тень скользнула глубже, в полную темноту за колоннами, и исчезла. Но запах остался. Явный, неоспоримый, висящий в воздухе, как подпись под невидимым письмом. Послание было ясно: Хозяин здесь. Он всегда здесь. И он наблюдает. Всегда. Именно после этой ночи, доведённая до предела паранойей, одиночеством и этим удушающим, сладко-горьким вниманием, она и приняла своё отчаянное решение. Она не будет больше ждать подарков в своей клетке. Она не будет отвечать на вопросы, которых ей не задавали. Она хочет лицо. Лицо своего нового, самого странного и страшного кошмара. Она пойдёт в ту самую ловушку, которую для неё приготовили, но на своих условиях. Она выбрала зал. Тот самый, где слышала музыку. А в зале – самый массивный гобелен в дальнем углу, изображавший охоту на единорога в тёмном лесу. За ним должна быть ниша. Идеальное укрытие для того, чтобы ждать. Чтобы видеть. Она втиснулась за тяжёлую ткань, прижалась спиной к холодному, шершавому камню стены и замерла. Часы тянулись мучительно. Ноги затекали, в груди колотилось сердце, но упрямство и страх были сильнее дискомфорта. Она ждала. Ждала того, кто украл у неё даже право на обычный, человеческий страх одиночества, заменив его на этот изощрённый, сладкий ужас. И тогда ОНА вошла.