Europapa is over

Йост приходит в себя — вокруг абсолютная темнота и тишина. Он не чувствует собственного тела: его слишком плотно привязали к жёсткому креслу, верёвки врезаются в запястья и лодыжки, оставляя болезненные следы. Рот заклеен клейкой лентой, глаза закрыты плотной тканью, которая, кажется, пропиталась каким‑то слабым, но навязчивым химическим запахом. Первая мысль — похищение ради выкупа. Он пытается кричать, но звук получается глухим и беспомощным. Он ждёт, но ничего не происходит. Часы сменяются днями — Йост теряет счёт времени. Ни единого звука, ни малейшего прикосновения — лишь темнота и собственное дыхание, которое то учащается от паники, то замедляется в изнеможении. Его кормят через трубку, не снимая повязки: прохладная жидкость с металлическим привкусом поступает в рот через тонкий шланг. Время от времени делают уколы — он чувствует укол иглы в руку, а затем странное, вязкое тепло разливается по венам, предотвращая обезвоживание и, возможно, поддерживая его в каком‑то полусонном состоянии. Изоляция постепенно подтачивает рассудок. Чтобы не сойти с ума, Йост начинает разговаривать сам с собой — сначала короткими фразами, потом целыми монологами, вспоминая события из прошлого, споря с воображаемыми собеседниками. Он напевает песни — сначала громко, почти выкрикивая слова, затем всё тише и тише, почти шёпотом. Эти мелодии — единственное, что помогает ему сохранить связь с собственной личностью. Он вспоминает, как писал эти песни, как впервые спел их на сцене, как публика аплодировала… Но воспоминания быстро рассеиваются, растворяются в темноте. На пятый‑седьмой день — он уже сбился со счёта, дни и ночи слились в бесконечную череду пробуждений и забытья — с глаз резко снимают повязку. Резкий белый свет ослепляет, вызывает слёзы, которые стекают по щекам. Он жмурится, пытается прикрыться рукой, но верёвки держат крепко. Постепенно зрение возвращается, и Йост оказывается в стерильно‑белой комнате: гладкие, почти глянцевые стены без единой трещины или шва, простая металлическая койка с тонким матрасом, стул у стены и камера в углу — чёрная, безмолвная, следящая за каждым движением. И динамик — единственный источник звука в этом безжизненном пространстве. Других деталей нет, ни окон, ни дверей — будто он оказался внутри гигантского куба, лишённого выхода. Из динамика доносится голос — спокойный, интеллигентный, с едва уловимым голландским акцентом. Он звучит так обыденно, что это пугает ещё сильнее: — Здравствуй, Йост. Ты, наверное, голоден. Но сначала мы поговорим. Человек из динамика, которого можно назвать «Наставником», задаёт вопросы — один за другим, без пауз, без эмоций. О детстве, об отце, которого не хватало Йосту уже много лет. О травле в школе, когда одноклассники смеялись над ним. О первых пробах наркотиков, о стыде, который он тогда почувствовал, и о том, как научился прятать его за улыбкой. Йост сопротивляется: кричит, требует объяснений, бьётся в путах, но безрезультатно. Голос остаётся невозмутимым, а еда не появляется. Три дня без еды вынуждают его заговорить. Сначала он отвечает неохотно, сквозь зубы, потом срывается на крик, выплёскивает то, о чём никогда не рассказывал даже в интервью, то, что годами прятал глубоко внутри. Он кричит о нехватке отца, о страхе неудачи, о чувстве вины за то, что стал «таким». Наставник слушает молча, лишь изредка вставляя реплики — короткие, точные, как удары: — Вот видишь, ты сам понимаешь, что это было неправильно. — А почему ты решил, что имеешь право так думать? Спустя какое‑то время из динамика раздаётся музыка. Это «Europapa», но искажённая до неузнаваемости: замедленная в несколько раз, зацикленная на одной фразе, с режущими слух частотами, которые вибрируют где‑то в глубине черепа. Она звучит шесть часов подряд — или, может, дольше, время снова теряет смысл. Йост закрывает уши руками, но звук проникает внутрь, разъедает мысли. Он бьётся головой о стену — сначала осторожно, потом всё сильнее, пока кожа не начинает кровоточить. Он кричит, но собственный голос теряется в этой какофонии. Ему кажется, что мозг плавится, что он вот‑вот сойдёт с ума. Он уже не помнит, сколько времени провёл в этой агонии, пока, наконец, стоя на коленях, не выдавливает из себя слова — хрипло, надломленно: — Я… я прошу прощения… за то, что опозорил страну… Только тогда звук стихает. Тишина кажется ещё более пугающей, чем музыка. — Хороший мальчик, — произносит Наставник. — А теперь спи. Завтра продолжим.