Europapa is over

Проходит уже больше месяца , а может и два... Йост всё сильнее теряет грань между реальностью и галлюцинациями — последствия хронического недосыпа и непрекращающихся звуковых пыток размывают его восприятие мира. Дни сливаются в бесконечный цикл, расписанный по минутам, где нет места ни отдыху, ни свободе, ни даже коротким мгновениям забвения. Время перестаёт иметь значение: минуты растягиваются в часы, а часы сливаются в однообразную серую массу. Каждый день выглядит одинаково, словно чья‑то жестокая шутка, повторяющаяся вновь и вновь: •4 часа сна — если повезёт. Йост засыпает урывками, то и дело просыпаясь от собственных криков или от внезапного громкого звука за стеной. Сны путаются с реальностью: ему мерещатся лица, голоса, обрывки песен, которые он когда‑то писал с радостью, а теперь они преследуют его; •2 часа «уроков патриотизма»: Наставник монотонно, с ледяным спокойствием читает лекции о том, что такое «настоящая голландская культура» и как Йост её оскорбил своими поступками и творчеством. Его голос звучит как приговор, каждое слово — удар по самолюбию. Наставник цитирует строки из песен Йоста, искажает их смысл, выставляет его бунтарем против собственных корней, предателем традиций; •3 часа звуковых пыток — в камеру на полной громкости транслируют его собственные песни, которые когда‑то принесли ему славу, а теперь звучат как издевательство. Они повторяются по кругу, без пауз, без передышки. «Europapa» сменяется «Buurman»,«Antwoord», «Pinkpop 1983», а затем снова «Europapa», и так до тех пор, пока Йост не начинает слышать их даже в тишине, даже в собственных мыслях. Он зажимает уши руками, кричит, умоляет остановить, но динамики продолжают гудеть, вибрировать, давить на мозг; •1 час «свободы» — формально это время тишины, но оно не приносит облегчения. Йост может лишь сидеть неподвижно под пристальным взглядом камеры, фиксирующей каждое движение, каждый вздох. Он пытается сосредоточиться на чём‑то простом: считает трещины на стене, повторяет таблицу умножения, вспоминает слова старых детских песен. Но мысли разбегаются, а в голове снова и снова звучат его собственные строки, искажённые, пустые, лишённые смысла; А затем — снова по кругу, без перерыва, без надежды на передышку. Однажды всё меняется. В камеру вводят человека, и на мгновение Йост решает, что это очередная галлюцинация: перед ним стоит… он сам. Тот же стиль одежды, та же причёска, почти идентичные черты лица. Йост не может понять, как такое возможно: это актёр, мастерски загримированный под него, или результат пластической операции? Он вглядывается в лицо двойника, ищет подвох, несоответствие — но не находит. Наставник, наблюдающий за реакцией Йоста, холодно поясняет: — Если ты не исправишься, мы найдём замену. Этот парень умеет петь твои песни — и он будет петь их правильно. С достоинством. А ты… ты просто исчезнешь. Никто и не заметит. Двойник смотрит на Йоста с откровенным презрением. Он садится напротив и начинает петь «Europapa» — идеально чисто, безупречно, но совершенно безэмоционально, словно робот. Этот бесстрастный, механический вокал ранит сильнее любых угроз или боли. Йост чувствует, как внутри всё сжимается: это не музыка, это имитация, пустота, упакованная в знакомые ноты. Он не выдерживает: срывается, бросается на двойника, пытаясь ударить его, сломать эту идеальную маску. Но охранники мгновенно реагируют — скручивают Йоста и применяют электрошокер. Боль пронзает тело, мышцы сводит судорогой, а в голове пульсирует одна мысль: они могут заменить его в любой момент. И мир примет эту замену. Наставник не останавливается. Он решает ударить по самому больному — по памяти об отце. Йоста заставляют смотреть видео, где так называемые «эксперты» детально разбирают его песни, посвящённые отцу, и с холодной логикой доказывают, что он «спекулирует на чужой смерти ради популярности». Они разбирают каждую строчку, каждое музыкальное решение, выставляют его чувства фальшивкой, а скорбь — маркетинговым ходом. Каждая слеза Йоста фиксируется камерой — его боль становится частью эксперимента. Он хочет отвернуться, закрыть глаза, но не может: экран прямо перед ним, а голос за кадром продолжает методично уничтожать то немногое, что ещё оставалось святым. — Ты превратил память о самом близком человеке в цирк, — жёстко говорит Наставник. — Твой отец смотрит на тебя сейчас и плачет. Ты это понимаешь? Йост пытается возразить. Он хочет объяснить, что эти песни — не пиар, а способ справиться с горем, что отец гордился бы им, что каждая нота — это крик души, попытка удержать воспоминание. Но слова путаются, застревают в горле, а потом он срывается — сначала на крик, затем на рыдания. Он бьёт кулаками по полу, кричит в пустоту, но звук поглощает глухая тишина камеры. Наставник наблюдает за этой сценой с удовлетворением, откидываясь в кресле; теперь Йост видит его лишь через монитор, который включают время от времени, словно напоминая: за ним всегда следят. Ночью происходит неожиданное. Во время смены охранников самый молодой из них по неосторожности оставляет дверь камеры незапертой. Йост замечает это краем глаза — металлическая створка не захлопнулась до конца, в щель пробивается тусклый свет коридора. Он замирает. Секунды тянутся бесконечно. Он мог бы встать, выйти, раствориться в темноте, найти выход, свободу. Но он остаётся неподвижным. Почему? Потому что он больше не уверен, что снаружи лучше. Потому что монотонный голос Наставника, повторяющий одни и те же фразы, стал для него единственным ориентиром в этом искажённом мире. Потому что где‑то в глубине души он понимает: если он сбежит, «двойник» займёт его место, мир забудет о настоящем Йосте, а его песни будут звучать — но уже без него, без его боли, без его души. Потому что страх быть забытым оказывается сильнее желания быть свободным. Он лежит, уставившись в потолок, и считает минуты: одна, две, десять… Дверь по‑прежнему приоткрыта. Но Йост не двигается. Утром Наставник заходит в камеру с едва заметной улыбкой. Он бросает короткий взгляд на дверь, потом на Йоста. — Я знал, что ты не уйдёшь, — говорит он. — Ты начинаешь понимать. Йост молчит. Он смотрит в пол и кивает — не потому, что согласен, а потому, что больше не осталось сил сопротивляться.