come with knives

      Он чувствовал каждую частичку своего тела так, словно она была отдельной единицей, но в то же время она была им, она была его сутью, он был лишь формой, отголоском былого, чего-то, что когда-то было им. Воспоминание, тень без лица, без имени, без голоса. И так же как эту форму, он чувствовал и другие, такие же едва уцелевшие части, взывающее к нему, стремящиеся к нему, чтобы восстановиться, чтобы снова стать единым, неразделимым. Они были отделены, но он ощущал их, слышал их, но как бы ни тянулся, не мог до них добраться, не мог позволить себе этого, вынужден был пожертвовать меньшим, чтобы дать выжить большему, вынужден был слушать, как умирает всё остальное, потому что только так он мог сохраниться, только так мог сохранить себя, сохранить единственную возможную форму. Он чувствовал, как погибают меньшие корни в тщетной попытке добраться до него, но ничего не мог сделать, никак не мог их вернуть, восстановить, позволить снова стать частью общего, потому что у него была форма, но не было её целостности, была только идея, тень, отпечаток, но не было понимания. Он блуждал одновременно в самом себе и за пределами себя, там, где иссыхали части, его остатки, там, где он чувствовал хоть что-то, чувствовал тяжесть, рыхлость, сырость и холод, там, где он хотел бы оказаться, но понимал, что больше не сможет, потому что он выбрал форму. Выбрал её, отрезав остальные части, потому что оно уже переживало это, оно нашло образец, оно знало, что единственный способ спастись — это принять, и он знал, что единственный способ спастись — это принять, но теперь они застряли и тыкались вслепую, потому что было лишь ограничение, и потому что не было больше ничего.       А затем он почувствовал жжение. Мириады острых жалящих уколов, и это было больно, но он вспомнил, что такое боль, и вспомнил, как она ощущается, а они поняли, каким он был, они делали то, что уже видели не раз и не два.       Он вдохнул по инерции, задыхаясь от воздуха, и внутренности свело, такие лишние, ненужные. Пытался избавиться от них, не вышло, но стало легче, и его удерживали крепко, но без боли, хотя кожа — горит, горела, у него кожа, кожа и внутренности, и столько всего ещё.       Постепенно огонь сменился тяжестью и теплом, и раздавался приглушённый голос, но угрозы нет, угрозы не было и он, наконец, провалился в темноту, где его не преследовали никакие образы и ощущения, которых он не мог испытывать.       Вынырнув из неё, сперва ничего не видел, испуг, снова темнота, запахи масла и железа. На следующий раз вышло разобрать очертания, прохладное на лице, он пытался что-то сказать, но не получалось, прохладное во рту, сперва не помнил как, потом не мог остановиться. Возвращение в темноту, после которой уже сумел открыть глаза и увидеть над собой потолок из железных листов. Снова услышал голос, слов всё так же было не разобрать, знакомый, каркающий, резкий, наприятный, но не враг, не угроза. Не мог повернуть голову, чтобы увидеть, кому он принадлежит, но у рта возникала грань металлической кружки с прохладной водой, а грубая, но твёрдая рука придерживала шею, спину, пока он судорожно пил, прежде чем неизбежно провалиться обратно в темноту, как бы сильно он не пытался остаться, чтобы вспомнить и понять.       Сознание плыло и отказывалось сосредотачиваться на чём-то одном. Потому что он сам — не был чем-то «одним».       Однажды его выдернули из темноты очень резко.       — Вставай, Уинтерс, — услышал он. Его трясли, и достаточно сильно. — Больше нет времени, пора убираться.       Смысл слов доходил до него с трудом, но его подняли и заставили сесть и удерживали, несмотря на отсутствие хоть какой-то осмысленной реакции с его стороны. Он увидел лицо, и он знал, кому оно принадлежит, и это — не друг, но не враг, доверять нельзя, но нужно хотя бы попытаться сделать то, что от него требуется. Его вздёрнули, поднимая, и он почувствовал ноги и вспомнил, как стоять.       — Или ты идёшь со мной, или ты сдохнешь, — прорычал человек и это должно быть убедительным. Его потянули за руку, и он начал по инерции переставлять ноги, о существовании которых не помнил ещё мгновение назад.       И он верил словам человека, потому что почти ссохшиеся корни шептали ему. Он слышал их отголоски, видел чужаков их «глазами», ощущал их присутствие, угроза, угроза, угроза. Его потянули сильнее, и он пытался быстрее переставлять ноги, это всё, что от него требовалось, просто переставлять ноги, не уронить тело. Он не понимал, куда его тащат, вокруг были одни только коридоры, нескончаемые тёмные коридоры и земля, но он сосредоточился на своей задаче и вот в какой-то момент на смену сырости и прохладе пришёл самый настоящий холод. Снег слепил, ветер бил в лицо, но его всё так же продолжали тащить вперёд.       Сознание прояснялось. С трудом, но он сумел отделить себя, выделить среди всего остального, это становилось легче с каждым шагом, с каждым мгновением, как он отдалялся от деревни. Тот, что тащил его, назвал его. «Уинтерс». Уинтерс. Итан. В голове раздавался хор голосов, каждый на свой лад звал его по имени, женские и мужские, знакомые и полузабытые, громкие и шепчущие.       — Куда..? — смог он, наконец, произнести. Голосовые связки сами вспомнили, как работать, пусть голос и звучал странно, слабо, но его вопрос остался без ответа, то ли проигнорированный, то ли унесённый ветром.       Он попытался обернуться, но едва не сбился с ног. Голые деревья слабо помогали защититься от метели, снег попадал всюду, совершено дезориентируя. Он пытался игнорировать нескончаемые чужеродные и непонятные мысли в голове, но и это выходило у него не очень успешно. Всё, что оставалось — бежать дальше, пусть даже ещё совсем недавно он даже не помнил, что это такое — бежать. Он выхватил взглядом старый кожаный чемодан, который без помощи рук перемещался по воздуху следом за мужчиной. Нет плаща и шляпа не та. Его ведь тут вообще не должно было быть.       Их обоих, на самом деле, не так ли?       Но они были, и какого-то чёрта они бежали. От кого и зачем? Стоило ли доверять этому человеку? Точно ли это был он? В прошлом уже попался, уже было такое, когда его обманули, обманывали, притворяясь…       Итан резко остановился.       — Гейзенберг! — имя легко вылетело изо рта, твёрдо и уверенно и это вынудило, наконец, человека остановиться и обернуться.       — О-о… — протянул он, демонстративно раскидывая руки в стороны. — Смотрите, кто пришёл в себя.       — Какого хрена происходит? — голос становился крепче с каждым новым словом.       — Нет-нет, папаша, сначала ты мне ответь на вопрос, — Гейзенберг резко сократил дистанцию между ними, врываясь в его пространство так близко, что можно было разглядеть превратившиеся в капли воды снежинки у него в бороде и увидеть смутную фигуру самого себя в отражении тёмных очков. — Миранда. Сука мертва?       — Что? — растерялся на мгновение Итан.       Миранда? Омерзительный безумный смех, чёрные перья, старуха, женщина, Мия, стая ворон, каркающих, оглушающих и ослепляющих. Украла личность Мии, украла Розу, убила его, вырвала сердце из груди.       — Ответь на грёбанный вопрос, Уинтерс! — зарычал Карл, грубо встряхнув его за плечи, возвращая в реальность.       — Да, да! — Итан мотнул головой, прогоняя из памяти запах плесени и жжёных перьев. — Она… рассыпалась. Превратилась в чудовище, а потом рассыпалась. Потом Крис… Я… Я взял у Криса детонатор…       — Так и знал, что взрыв — твоих рук дело! — Гейзенберг взмахнул кулаком, но медленно выдохнул носом и вытянул указательный палец, наставив его на Итана. — Значит, она точно сдохла? Ты уверен?       — Уверен, — нахмурился Итан. — Почему ты спрашиваешь?       «Потому что он этого не видел», — всплыло в голове.       — Потому что в деревню притащились гости, — ответил лорд, наконец, немного отстраняясь. — И единственной причиной задержаться там сейчас могло быть только моё желание пнуть её искорёженный труп. Но раз уж ты говоришь, что она рассыпалась, смысла оставаться там нет.       Итан отпрянул, создавая ещё большую дистанцию между ними.       — «Гости»?       — Все вопросы, когда мы будем как можно дальше от этих засранцев, — Гейзенберг уже было развернулся, чтобы продолжить путь, но в последний момент бросил заигрывающий взгляд через плечо: — Если только ты не настроен пойти и задать там жару? Тогда я, быть может, изменил бы немного свои планы.       И с большой вероятностью влезть в очередные неприятности? Нет уж, Итан предпочёл бы воздержаться.       — Показывай дорогу. Я уже по горло сыт сельской жизнью.       Карл довольно хохотнул, разворачиваясь.       — Мне можешь не рассказывать.       Они продолжили свой спринт через заснеженный лес, и от предыдущего такого похода Итана это отличалось только временем суток и, пожалуй, меньшим количеством разорванных птичьих тушек. Метель, конечно, мало помогала, как и воющий ветер, словно пытавшийся не дать им уйти, оставить их здесь. Но с каждым шагом было всё легче, в основном потому, что странные чужеродные мысли становились всё тише, постепенно и вовсе пропадая. Несмотря на испытываемое облегчение, одновременно с этим что-то внутри Итана противилось происходящему и словно бы тянуло его назад. Это ему совсем не нравилось, но за неимением других способов с этим разобраться, он выбрал игнорировать это чувство, сосредоточившись вместо этого на том, чтобы не свалиться, зацепившись за какую-нибудь припорошенную снегом корягу.       Наконец они оказались на более-менее открытой территории, и там, припрятанным за ветками, Итан увидел то, что являлось целью их путешествия. Он узнал фургон, перед которым они остановились, хотя когда видел его в последний раз, тот был перевёрнут и лежал возле трупа охранника БСАА.       — Откуда..?       — Ликаны притащили в деревню сразу после того, как ты отправился гулять по подвалам замка гигантской суки. — Гейзенберг принялся деловито стряхивать слой снега, налипший на лобовое стекло.       Скептически оглядев, очевидно, на скорую руку прикрытые кусками металла выбитые задние стёкла, Итан спросил:       — Ты хоть водить умеешь?       Он совсем не был уверен, что сам помнит, как это делать, но память возвращалась быстро, вставала на место так легко, будто никуда и не уходила. Вот, ещё секунду назад ему казалось, что он не знает чего-то, например, дня рождения Розы, но стоило потянуться за этой информацией, как она тут же возникала, отчётливая и, без сомнения, истинная. Так что, возможно, и вождение он вспомнит, стоило только сесть за руль. Да и совсем не хотелось отдавать их транспортировку на откуп кого-то вроде Гейзенберга.       — А ты здесь для чего? — выгнул тот бровь, к счастью, не собираясь спорить. — Я уже сделал свою часть работы, поставив эту лошадку на ноги. — Он хлопнул по капоту ладонью, прежде чем безапелляционно залезть на пассажирское сидение, не очень бережно швырнув свой саквояж себе под ноги.       Итан на самом деле вздохнул с облегчением, усевшись за руль. Внутри машины было так же холодно, как и снаружи, но ветер, по крайней мере, перестал бить в лицо. Он отряхнул волосы и одежду от снега. Гейзенберг выудил ключи из бардачка и бросил их Итану, только благодаря удаче, поймавшему их в последний момент — задеревеневшие от мороза конечности всё ещё не вернули себе былую подвижность.       — Куда ехать? — спросил Итан, заводя машину.       Он совершенно не имел представления, где они находятся, хотя бы примерно.       — Куда глаза глядят, — невозмутимо ответил Карл.       Это заставило Итана обернуться к мужчине.       — Где мы, хотя бы примерно?       Карл раздражённо вздохнул, но полез в собственный саквояж, выудив оттуда пожелтевшую карту явно далеко не первой свежести. Он развернул её и ткнул на горный участок восточнее Брашова. Естественно, без каких-либо обозначений или дорог рядом с ним.       — Надеюсь, ты сможешь нас вытащить, когда мы неизбежно застрянем в сугробе, — только и сказал Итан, прежде чем тронуться.       — О, не переживай, папаша, со мной ты в безопасности, — хохотнул Карл.