То, что скрыто волнами

Часть 4. Огни на горизонте Рассвет поднимался над Ава'атлу медленно, будто нехотя. Сначала горизонт был просто чертой — едва различимой границей между тёмной водой и чёрным небом. Потом эта черта начала светлеть, наливаться глубоким синим, а следом — тёплым розовым, будто кто-то невидимый разливал краску по краю мира. Облака над дальними рифами вспыхнули первыми — оранжевые, золотые, они плыли низко, касаясь воды, и казалось, что сам океан горит. Потом из-за горизонта показался краешек солнца — сначала робкий, тонкий, но с каждой секундой он поднимался всё выше, заливая селение потоком тёплого, живого света. Вода засветилась изнутри. Ночная биолюминесценция ещё не погасла — миллиарды крошечных существ всё ещё мерцали в глубине, и теперь это свечение смешивалось с утренним золотом, рождая цвета, для которых не было названий. Розовый переходил в голубой, голубой — в зелёный, и вся лагуна переливалась, дышала, жила. Птицы закричали над манграми — сначала одна, потом другая, а следом целая стая поднялась в воздух, закружив над верхушками деревьев. Илу в загоне лениво плеснули хвостами, приветствуя новый день. Где-то хлопнул полог — первые женщины вышли к воде, начали готовиться к дневным делам. Нейтири сидела на причале. Она пришла сюда затемно — выскользнула из маруи так тихо, что даже чуткая Кири не проснулась. Просто не могла больше лежать, глядя в потолок и слушая дыхание детей. Что-то гнало её наружу — может, беспокойство, может, предчувствие, а может, просто желание увидеть рассвет. Она сидела на самом краю деревянного настила, свесив ноги в прохладную воду, и смотрела, как рождается утро. Вода приятно холодила кожу, лёгкий ветер шевелил волосы, и впервые за долгое время в груди было почти спокойно. Сзади раздались тихие шаги. Нейтири узнала бы эту походку из тысячи — мягкую, плавную, кошачью. Ронал не ходила, она ступала — бесшумно, грациозно, будто вода сама несла её. Нейтири не обернулась, только чуть заметно улыбнулась уголками губ. Ронал опустилась рядом, молча, без единого слова. Просто села, подобрав под себя ноги, и её плечо — тёплое, нежное, родное — коснулось плеча Нейтири. Они сидели так долго. Минута, пять, может, час — время здесь не имело значения. Был только рассвет, океан и они вдвоём. Нейтири чувствовала тепло Ронал через кожу — там, где соприкасались плечи. Чувствовала её дыхание — ровное, спокойное. Чувствовала, как хвост Ронал легонько коснулся доски рядом с её бедром — случайно или намеренно, кто знает. Где-то за рифами всплеснула крупная рыба. Ронал чуть заметно улыбнулась — одними глазами, той улыбкой, которую видела только Нейтири. — Ты рано, — тихо сказала она. — Тоже не спалось, — так же тихо ответила Нейтири. Ронал кивнула, помолчала, а потом чуть склонила голову, касаясь виском виска Нейтири. Совсем легко — будто случайно. Они сидели так, прижавшись друг к другу, и смотрели, как солнце медленно выползает из-за горизонта. Где-то в деревне хлопнул полог, кто-то проснулся, где-то закричал ребёнок. Но здесь, на краю причала, был их маленький мир, тихий, спокойный, только для двоих. Нейтири чуть повернула голову и посмотрела на Ронал. Та смотрела вдаль, на горизонт, и в её профиле было что-то такое... беззащитное, что у Нейтири сжалось сердце. Она протянула руку и накрыла ладонь Ронал, лежащую на досках. Просто накрыла. Тепло. Спокойно. Ронал вздрогнула — чуть-чуть, едва заметно. Но руку не убрала. Наоборот — чуть повернула кисть, переплетая пальцы с пальцами Нейтири. Так они и сидели — держась за руки, плечом к плечу, дыша друг другом. Никто из них не сказал ни слова. Ничего и не нужно было. Они вышли в океан затемно, ещё до рассвета. Аонунг вёл илу вдоль рифа — огромный самец с тёмно-синей кожей слушался его как продолжение собственного тела. Он родился в воде, вырос в воде, и вода была его стихией — но сейчас он чувствовал что-то большее, чем просто единение с океаном. Сзади, обхватив одной рукой его талию, сидел Нейтеям. Аонунг чувствовал каждое его движение — как дышит, как мышцы перекатываются под кожей, как тепло его тела проникает сквозь прохладу утра. Нейтеям прижимался к его спине плотнее, чем требовалось для езды, и Аонунг не возражал. Наоборот — сам чуть откинулся назад, сильнее прижимаясь к нему. Они взяли только илу Аонунга, чтобы не привлекать лишнего внимания и никого не разбудить. — Не спи, лесной, — бросил Аонунг через плечо, усмехаясь. — Проспишь всю охоту. — Я вообще-то с утра не сплю, — парировал Нейтеям. — Ой ли? — Проверим? Аонунг обернулся на мгновение — в глазах плясали знакомые чёртики. Нейтеям смотрел в ответ с вызовом и усмешкой, но в глубине его зрачков Аонунг видел что-то ещё, тёплое, домашнее. То, от чего у самого сердце пропускало удар. — Проверим, — сказал Аонунг и вдруг дёрнул поводья в сторону. Илу резко вильнул, Нейтеям качнулся — и инстинктивно прижался крепче, почти вцепившись в Аонунга. — Вот так-то лучше, — довольно хмыкнул Аонунг. Нейтеям ткнул его кулаком в бок, но беззлобно, скорее для порядку. — Эй! — возмутился Аонунг, но в голосе его смех уже прорывался. — А что? Ты первый начал. Они рассмеялись — громко, открыто, счастливо. Илу, почуяв настроение хозяев, рванул быстрее, разрезая воду мощными движениями хвоста. Ветер бил в лица, солёные брызги летели в стороны, и не было во всём мире никого счастливее этих двоих. Аонунг в какой-то момент поймал себя на мысли, что хочет, чтобы этот миг длился вечность. Чтобы всегда было так — ветер, вода, и Нейтеям сзади, прижимающийся к его спине. Вдруг он натянул поводья. Илу замер, почти лёг на воду, только хвост медленно покачивался, удерживая равновесие. Они сползли с илу в воду — бесшумно, плавно, как два хищника. Аонунг сделал знак своей илу ждать на поверхности и скользнул под воду. Нейтеям — за ним, двигаясь так же тихо, будто всю жизнь только этим и занимался. Под водой было прохладно и темно, но глаза быстро привыкли. Аонунг плыл первым, показывая направление, Нейтеям держался чуть сзади и сбоку, но Аонунг чувствовал его присутствие кожей. Они двигались как единое целое. Аонунг поднял руку — жест, понятный без слов. Нейтеям замер, всматриваясь в воду. Там, в глубине, метрах в пятнадцати ниже, скользила стая крупных рыб. Их серебристые бока вспыхивали в лучах утреннего солнца, пронзающего толщу воды. Аонунг обернулся, встретился взглядом с Нейтеямом. Вопросительно поднял бровь. Нейтеям кивнул. Коротко, решительно. Аонунг показывал — чуть заметным движением руки, поворотом головы, даже просто изменением ритма движений. Тот понимал с полувзгляда, с полужеста. Будто между ними протянулась невидимая нить — та самая, что бывает только у тех, кто действительно близок. Вода принимала их, не выдавая ни всплеском, ни рябью. Они были частью океана — такими же естественными, как рыбы, как кораллы, как сам свет, проникающий сквозь толщу воды. Стая приближалась. Они замерли, прижимаясь к коралловому выступу, ждали. Рыбы плыли медленно, не подозревая об опасности. Огромные, каждая размером с человека, они двигались величественно и спокойно. Когда первая рыба поравнялась с ними, Аонунг метнул гарпун. Точно, мощно, насмерть. Рыба дёрнулась, забилась — и затихла, окрашивая воду тёмной кровью. Вторая рванула в сторону, но Аонунг уже разворачивался, бросая второй гарпун. Попал. Нейтеям тем временем скользнул за третьей рыбой, уходящей вглубь. Аонунг видел, как он двигается — плавно, хищно, красиво. Догнал. Метнул. Попал. Нейтеям вынырнул первым, жадно хватая воздух. Аонунг — следом, тряся головой, отбрасывая мокрые волосы. — Есть! — выдохнул Нейтеям, улыбаясь. — Вижу, — Аонунг смотрел на него, и в глазах его было что-то большее, чем просто радость удачной охоты. — Красиво взял. — Я же говорил, — Нейтеям отплевался от воды. — Ничуть не хуже тебя. — Спорим? — На что? Аонунг замер. Смотрел на него — мокрого, с блестящей на солнце кожей, с этой его вечной усмешкой в углу рта. И чувствовал, как внутри разгорается знакомый жар. — На что хочешь, — тихо сказал он. Нейтеям шагнул ближе. Вода доходила им до пояса. Под ногами — мягкий песок, над головой — бескрайнее небо, а вокруг — только океан и они вдвоём. — На поцелуй, — сказал Нейтеям тихо, но твёрдо. Аонунг замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Я серьёзно, — сказал Нейтеям, увидев удивление на лице возлюбленного. Аонунг смотрел на него и видел — в этих золотистых глазах не было ни тени насмешки. Только тепло. Только желание. Только он. — А если проиграешь? — спросил Аонунг, и голос его почему-то сел. — Значит, будешь целовать меня ты, — усмехнулся Нейтеям. — Я не против. Аонунг шагнул к нему. Ближе. Ещё ближе. Их разделяло теперь всего несколько сантиметров воды и воздуха. А потом их губы встретились. Аонунг обвил руками шею Нейтеяма, притягивая его ближе. Нейтеям отвечал, забыв, где они, забыв обо всём на свете. Был только вкус его губ, его запах, его тепло, его руки на коже. Вода плескалась вокруг, солнце грело спины, где-то кричали птицы — но они не слышали ничего. Только друг друга. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я всё равно лучше охочусь, — выдохнул Аонунг. — Дурак, — улыбнулся Нейтеям. — Но можешь доказывать сколько угодно. Аонунг рассмеялся и уткнулся лбом в его лоб. — Дурак, — повторил он. И они стояли так посреди океана, обнявшись, и мир вокруг перестал существовать. День катился к полудню. Деревня жила своей обычной жизнью: женщины собирали моллюсков на отмелях, воины чинили снасти и точили копья, дети носились по мосткам, оглашая воздух смехом и криками. На мелководье у восточного рифа было особенно оживлённо. Ло'ак, Тсирея, Кири, Рохто и Тук облюбовали это место ещё с утра — вода здесь была тёплой, прозрачной, и сквозь неё отлично просматривались кораллы и снующие между ними разноцветные рыбы. Тук плескалась у самого берега, ловила мелких рыбок руками — безуспешно, но весело. Вода вокруг неё ходила ходуном от смеха и брызг. Тсирея стояла чуть дальше, наблюдая за ней и улыбаясь. Ло'ак смотрел на Тсирею. Он смотрел, как солнце играет на её мокрой коже, как она поправляет волосы, как улыбается Тук, и не мог отвести взгляд. Тсирея поймала этот взгляд, замерла на секунду, а потом чуть заметно улыбнулась — той особенной улыбкой, которая была только для него. Ло'ак шагнул ближе. Вода доходила ему до пояса. — Красиво здесь, — сказал он. Глупо, но в голову ничего не лезло. — Ага, — ответила Тсирея. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то тёплое, мягкое, чего Ло'ак раньше не видел. Тсирея замерла, посмотрела на него долгим взглядом, а потом её рука под водой нашла его ладонь и сжала. Тихо. Тепло. Ло'ак замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Они стояли так посреди мелководья, держась за руки под водой, и никто вокруг не замечал — Тук плескалась, увлечённая рыбками, Кири и Рохто сидели на камнях, занятые друг другом. Только они вдвоём. — Я рядом, — тихо сказал Ло'ак. И этого было достаточно. Кири сидела на плоском камне чуть поодаль. Она не купалась — просто сидела, задумчиво водя пальцем по воде, и смотрела куда-то вдаль. Рядом, на соседнем камне, устроился Рохто. Он сидел молча, просто глядя на неё. На то, как ветер шевелит её волосы, как солнце золотит кожу, как она чуть хмурится, о чём-то думая. — Ты чего тут? — спросил он наконец. Кири повернула голову, посмотрела на него. В её глазах было что-то — задумчивое, тёплое. — Просто думаю, — ответила она. — О чём? — О воде, — она чуть улыбнулась. — О том, что она помнит всё. Каждую каплю дождя, каждую рыбу, каждого, кто в ней плавал. Если уметь слушать, можно услышать столько всего... Рохто смотрел на неё и не понимал половины. Но ему было всё равно. Он просто сидел рядом и слушал её голос — тихий, мелодичный, красивый. Рохто помолчал, а потом осторожно, будто спрашивая разрешения, коснулся её руки. Просто положил свою ладонь поверх её. Кири вздрогнула, но руку не убрала. Наоборот — чуть заметно расслабилась. Она посмотрела на него долгим взглядом. А потом улыбнулась — той тихой, тёплой улыбкой, от которой у Рохто внутри всё переворачивалось. И они сидели так, глядя на воду, и между ними зарождалось что-то новое — тихое, тёплое, светлое. Шум донёсся сначала издалека. Непонятный. Тревожный. Не вписывающийся в привычный ритм деревни. Кто-то закричал, потом сразу несколько голосов. Нейтири, которая как раз помогала распутывать сети на берегу, выпрямилась, вглядываясь в сторону открытого океана. Сердце пропустило удар. Скимвинги. Много. Они неслись к деревне на предельной скорости, взрезая воду острыми плавниками. И на некоторых из них лежали тела. — Мама? — Тук испуганно прижалась к ней. — Тихо, — Нейтири прижала дочь к себе, чувствуя, как та дрожит. — Тук, беги к Кири. Быстро. И сидите там, поняла? — Но мама... — Бегом! Тук рванула к старшей сестре, а Нейтири уже мчалась к берегу, на ходу выхватывая нож. Первые скимвинги влетали в лагуну. Раненые воины — кто держался за бок, зажимая рану, кого везли на носилках, притороченных к спинам зверей. Кровь смешивалась с водой, окрашивая лазурную гладь в бурый. Деревня взорвалась криками. Женщины бросались к мужьям, дети плакали, воины хватали копья, не понимая, откуда угроза. — Несите к маруи! — раздался голос, перекрывающий шум. — Живо! Ронал стояла на центральном причале. Прямая. Собранная. В её голосе чувствовалась сила — та самая, что заставляла клан подчиняться ей беспрекословно. Но грубости не было. Только власть — естественная, как дыхание, как прилив. И хаос вдруг обрёл направление. Все зашевелились быстрее, но осмысленнее. Те, кто метался без цели, схватили носилки. Те, кто кричал, замолчали и понесли. Дети перестали орать — их уводили в глубь деревни, подальше от этой бойни. Тсирея выскочила откуда-то сбоку, бледная, с расширенными глазами. Ронал бросила взгляд на дочь и кивнула ей, указывая, чтобы та следовала за ней. Тсирея кивнула и метнулась следом за матерью, на ходу собирая волосы — готовясь работать. Нейтеям и Аонунг появились из-за мангров одновременно — видимо, тоже услышали шум и примчались, бросив только что добытую рыбу. Они молча включились в работу. Аонунг подхватил носилки с двух сторон с каким-то воином, которого даже не знал, и понёс, не чувствуя веса. Нейтеям подхватил воина, который пытался ползти сам, но ноги его волочились по песку, истекая кровью, взвалил на плечо, потащил к маруи. На секунду Аонунг замер. Прямо перед ним, на песке, лежал воин с распоротым боком. Рана была страшная — от рёбер до таза, край рваный, будто его когтями драли. Воин кричал, захлёбываясь криком и собственной кровью, и пытался засунуть руку внутрь, будто хотел придержать то, что вываливалось. Аонунг смотрел на это и не мог пошевелиться. Тёплая ладонь Нейтеяма легла на его плечо. — Аонунг, — голос спокойный, твёрдый. — Смотри на меня. Аонунг перевёл взгляд. В глазах Нейтеяма не было паники. Только он. — Мы нужны. Пошли. Аонунг выдохнул, кивнул и понёс дальше. Когда их пути пересекались у входа в маруи Ронал, они обменивались короткими взглядами. Слов не нужно было. Маруи Ронал превратилась в лазарет. Воздух пропитался запахом крови и целебных трав, стоны смешивались в сплошной гул. Ронал работала как заведённая. Её руки двигались быстро, точно, без единого лишнего движения. Она перевязывала, зашивала, останавливала кровь, отдавала распоряжения — и всё это одновременно, не сбиваясь, не останавливаясь ни на секунду. Тсирея была рядом. Дрожала, но держалась. Подавала матери то одно, то другое, ловила каждое её слово, каждое движение. Ронал не хвалила — некогда было, но изредка кидала на дочь короткие взгляды, в которых читалось одобрение. Нейтири появилась в проёме маруи не сразу. Сначала помогла увести детей в безопасное место, убедилась, что Тук сидит с Кири и не высовывается, и только потом направилась туда, где была нужнее всего. Она встала у входа, пропуская воинов с носилками, и ждала. Потом шагнула внутрь, и воздух маруи ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, пропитанный горечью трав. Раненые лежали везде, где только можно было их положить: на циновках вдоль стен, в гамаках, на груде запасных сетей в углу. Кто-то стонал в голос, кто-то сцепил зубы и молчал, глядя в потолок мутными от боли глазами. Тсирея, бледная до синевы, прижимала повязку к боку молодого воина — тот дёргался, пытаясь вскочить, и она едва удерживала его. Ронал уже склонилась над следующим. Руки её двигались с пугающей, отточенной годами скоростью — рвала ткань на полосы, сыпала растёртые в порошок водоросли в открытую рану, прижимала, заматывала, не обращая внимания на крики. Только бровь чуть дёргалась, когда особо сильный вопль прорезал общий гул. Она услышала шаги Нейтири, хотя та ступала почти бесшумно. Ронал выпрямилась на мгновение, переводя дух. Они встретились взглядами. Во взгляде тсахик было всё — усталость, боль, страх за этих людей, за свой народ. И благодарность — за то, что Нейтири здесь, за то, что не ушла, за то, что ждёт. Нейтири смотрела на неё — на эту сильную женщину, которая сейчас держала на своих плечах весь клан, которая не позволяла себе ни слабости, ни сомнения. И в груди разлилось тепло. Ронал чуть заметно кивнула — коротко, но в этом кивке было разрешение, благодарность и что-то ещё. То тёплое, глубокое, что было между ними. — Что делать? — спросила Нейтири, подходя ближе. — Видишь того, у стены? — она мотнула головой в сторону дальнего угла, где на циновке лежал воин с неестественно вывернутой рукой. — У него плечо выбито. Нужно вправить, пока не распухло совсем. Держать будешь ты. Сядешь сверху на грудь, коленями прижмёшь здоровую руку. Дёрнется — сломает мне пальцы, а мне ещё работать. Справишься? Нейтири коротко кивнула и уже через мгновение была там. Воин взглянул на неё мутными глазами, попытался что-то сказать, но она уже оседлала его грудь, прижала коленями здоровую руку, взялась за голову, фиксируя. — Готово, — сказала она негромко, но Ронал услышала. Ронал подошла, нащупала плечевой сустав, хмыкнула. — Давно выбито. Будет больно, — это она сказала воину, но смотрела на Нейтири. — Держи крепче. Сейчас. Одно резкое, выверенное движение — хруст, и воин закричал так, что Тсирея вздрогнула и едва не выпустила своего раненого. А Нейтири держала, держала, глядя воину в глаза, не давая ему дёрнуться, вскочить, сделать хуже. — Готово, можно уводить его, — Ронал уже отворачивалась к следующему. — Теперь помоги Тсирее, пока я тут. Нейтири спрыгнула, на ходу отряхивая колени, и оказалась рядом с Тсиреей. Девушка дрожала мелкой дрожью, но повязку держала крепко. — Я сменю, — тихо сказала Нейтири, кладя руку ей на плечо. — Иди к матери. Тсирея подняла на неё глаза — благодарные, полные слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать. Кивнула и скользнула к Ронал. Нейтири прижала повязку сама. Раненый под ней затих — то ли от усталости, то ли от её спокойного, ровного дыхания рядом. А в другом конце маруи Ронал на мгновение обернулась, посмотрела на них — на Нейтири, склонившуюся над раненым, на её спокойные руки, на то, как она умеет быть нужной просто тем, что она есть. И в груди тсахик на секунду стало тепло — посреди всей этой крови, боли и криков. Она отвернулась и продолжила работать, но Нейтири чувствовала этот взгляд спиной. И улыбнулась — чуть-чуть, одними уголками губ. Они работали дальше — молча, слаженно, как одно целое. Вечер опустился на деревню неожиданно быстро. Солнце ушло за горизонт, окрасив небо в багровые тона, и почти сразу наступила темнота. Только огни биолюминесцентных грибов мерцали у входов в маруи да вода светилась изнутри холодным голубоватым светом. Раненых разнесли по всем маруи, где было место, где были женщины, способные ухаживать. Кто-то заснул — тяжело, тревожно, стонал во сне. Кого-то уже унесли туда, откуда не возвращаются. Деревня затихла. Только редкие всхлипы и стоны нарушали безмолвие. Кири сидела на краю причала. Она не плакала — просто сидела и смотрела на воду, в которой отражались первые звёзды. Мысли путались, в голове было пусто и холодно. Рядом бесшумно опустился Рохто. Молчал. Просто сидел рядом, глядя туда же. Потом осторожно, будто спрашивая разрешения, положил руку ей на плечо. Кири вздрогнула. Медленно повернула голову и посмотрела на него. В темноте её глаза блестели — от воды, от звёзд, от всего сразу. Рохто смотрел на неё и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое. Тихий свет. Искра. — Она тревожится, — тихо сказала Кири. — Великая Мать. Я чувствую. Рохто кивнул, хотя не до конца понимал. Потом его рука на её плече чуть сжалась — ободряюще, тепло. — Я рядом, — сказал он, видя переживание на её лице. Кири смотрела на него долго-долго. А потом её голова чуть склонилась, коснувшись его плеча. Так они и сидели — молча, глядя на тёмную воду, пока ночь окончательно не вступила в свои права. Ронал вышла из маруи, когда последний раненый заснул. Она двигалась медленно — сказалась долгая работа, бесконечные часы на ногах, напряжение, которое не отпускало ни на секунду. Спустилась к воде, присела на корточки у самого края. Ополоснула лицо, руки. Чистой водой. Просто чтобы смыть усталость. Вода была прохладной, приятной. Ронал набрала её в ладони, прижала к глазам — и замерла так на мгновение, позволяя себе просто не видеть ничего. Не думать. Не чувствовать. Она не слышала шагов. Но когда Нейтири опустилась рядом, не удивилась. — Ты как? — тихо спросила Нейтири. Ронал молчала долго. Потом ответила устало, глядя куда-то в темноту, на едва заметные огни далёких кораблей: — Их слишком много. С каждым разом всё больше. Война уже не так далеко, как казалось. Нейтири взяла её за руку. Просто сжала пальцы — крепко, надёжно. — Я знаю. Ронал перевела взгляд на горизонт. Там, вдалеке, мерцали огни. Маленькие, далёкие. Но ближе, чем вчера. Намного ближе. — Я боюсь, нам не пережить это, — сказала она тихо. Так тихо, что Нейтири скорее угадала слова, чем услышала. Та ничего не ответила. Она просто придвинулась ближе, обняла Ронал за плечи, притягивая к себе. Ронал не сопротивлялась — наоборот, подалась навстречу, уткнулась лицом в её плечо. Так они и сидели — обнявшись, прижавшись друг к другу, на краю причала, лицом к надвигающейся тьме. Волны тихо плескались о сваи. Вода светилась холодным светом. Где-то вдали кричали ночные птицы. Нейтири гладила Ронал по спине — медленно, успокаивающе. Чувствовала, как та дышит — сначала неровно, потом всё спокойнее. Чувствовала тепло её тела, её запах — травы, океан, сама Ронал. — Я в любом случае буду рядом, — прошептала Нейтири. — Я никуда не уйду. Ронал подняла голову, посмотрела на неё. В темноте её глаза казались огромными, блестящими. Нейтири коснулась губами её лба — легко, невесомо. Потом щеки. Потом губ. Поцелуй был долгим, тёплым, горьковатым от усталости и солёным от океана. В нём не было страсти — только глубокая, бесконечная нежность. Они оторвались друг от друга, прижались лбами, глядя в глаза. Они сидели так ещё долго — обнявшись, глядя на огни вдалеке. Им не нужно было слов. Они были вместе — и это было главное. Аонунг и Нейтеям в это время сидели на дальнем причале — там, где их точно никто не увидит. Свесив ноги в воду, плечом к плечу. Говорили вполголоса. — Ты видел его? — тихо спросил Аонунг. То, что он видел сегодня, привело его в ужас. — У которого живот... — Видел, — перебил Нейтеям. — Не надо. Не думай об этом. Аонунг повернулся к нему. — Я просто... Если придётся идти в бой... ты пойдёшь? Нейтеям посмотрел на него. В темноте его глаза казались совсем чёрными. — Пойду. — Я тоже. Пауза. Тишина. Только вода плещется о сваи. — Только... — Аонунг запнулся, подбирая слова. — Только не лезь под пули, как в прошлый раз. У меня сердце не выдержит. Нейтеям усмехнулся. Протянул руку, сжал его ладонь. — Договорились. Они сидели так, глядя в ночь. Руки их были переплетены. Тёплые. Живые. — Я люблю тебя, — сказал вдруг Аонунг. Тихо, почти шёпотом. Нейтеям замер. Потом повернулся к нему, посмотрел в глаза. — Я тоже, — ответил он. — Тоже люблю. Маруи Ронал тонула в полумраке. Слабый свет биолюминесцентных грибов, подвешенных у входа, едва достигал противоположной стены, оставляя углы в густой тени. Тёплое сияние мягко мерцало, отражаясь в гладкой поверхности раковин, разложенных на плетёных циновках. Пучки сушёных трав свисали с потолочных перекладин — пахло горьковато, терпко, тем запахом, который всегда сопровождал Ронал, ставший для неё таким же родным, как запах океана. В центре маруи, на широком гамаке из переплетённых водорослей, спала Тсирея. Она свернулась калачиком, поджав ноги к животу, и её лицо во сне казалось совсем детским — без той серьёзности, которую она старательно напускала на себя днём, подражая матери. Одна рука свесилась вниз, пальцы касались циновки. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. Иногда во сне она хмурилась — может, снилось что-то тревожное, может, просто усталость брала своё. Рядом, в гамаке поменьше, спал Аонунг. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и даже во сне на его лице застыло то самое выражение — упрямое, дерзкое, будто он и сквозь сон готов спорить со всем миром. Грудь мерно вздымалась, длинный хвост безвольно свисал с края гамака, касаясь пола. Иногда он вздрагивал — может, ему снилась охота, может, битва, может, Нейтеям. Ронал сидела у входа. Она подобрала под себя ноги, оперлась спиной о столб, поддерживающий крышу, и смотрела на детей. Смотрела долго, не отрываясь, будто пыталась запомнить каждую чёрточку, каждую линию — на случай, если завтра этого уже не будет. Тсирея во сне что-то тихо пробормотала, перевернулась на другой бок, подтянула колени к груди. Аонунг вздохнул глубоко, почти простонал, и его рука дёрнулась, будто во сне он кого-то хватал. Ронал перевела взгляд на вход. Там, за пологом, едва колышимым ночным ветром, лежал океан. Тёмный, бескрайний, дышащий. И на горизонте, далеко-далеко, мерцали огни. Она смотрела на них, и в груди медленно разрасталось тяжёлое, холодное чувство — то, для чего в языке На'ви не было названия, но что люди называли страхом. Она боялась. Не за себя. За них. За Тсирею, которая ещё так мало умеет, но уже так старается быть похожей на мать. За Аонунга, который готов лезть под пули ради тех, кого любит. За Нейтеяма, который стал для её сына важнее воздуха. За всех, кто уснёт сегодня и, может, не проснётся завтра. Ронал не шевелилась. Сидела, глядя в темноту, и тишина вокруг была такой плотной, что можно было резать её ножом. Где-то вдалеке плеснула рыба. Илу тихо вздохнула в загоне. Вода мерцала холодным светом, отражая звёзды. А она всё сидела и смотрела. В маруи Нейтири тоже был полумрак. Свет биолюминесцентных грибов здесь был слабее — Нейтири не любила яркого света ночью, предпочитая темноту, в которой можно было спокойно думать. Только один пучок мерцал у входа, отбрасывая причудливые тени на стены из сплетённых водорослей. В гамаках спали дети. Тук свернулась клубочком в самом маленьком гамаке, прижимая к груди плетёную игрушку — рыбку, которую ей сплёл Ло'ак. Во сне она улыбалась — может, ей снилось что-то хорошее. Детство ещё защищало её от всего этого ужаса, и Нейтири была благодарна за это. Кири спала рядом, но беспокойно — ворочалась, что-то шептала, хмурилась во сне. Ей снилась Эйва — Нейтири знала это, чувствовала. Дочь всегда была ближе к Великой Матери, чем кто-либо из них, и сейчас, когда океан тревожился, Кири тревожилась вместе с ним. Ло'ак разметался на весь свой гамак, свесив одну ногу почти до пола. Даже во сне он был таким же — шумным, живым, заполняющим собой всё пространство. Одна рука свисала, пальцы касались циновки. Он что-то бормотал — может, имя Тсиреи, может, просто сны снились. Нейтеям спал в своём гамаке — вернулся от Аонунга и провалился в сон мгновенно, уставший после охоты и всего, что случилось днём. Нейтири посмотрела на сына — на его спокойное лицо, на шрам, оставшийся после той проклятой пули. Сжалось сердце. Она сидела у входа — точно так же, как Ронал в своей маруи, почти в той же позе. Подобрала под себя ноги, оперлась спиной о столб и смотрела на детей. Смотрела долго, не отрываясь. Потом она перевела взгляд на вход. Там, за пологом, едва колышимым ночным ветром, лежал океан. Тёмный, бескрайний, дышащий. И на горизонте, далеко-далеко, мерцали огни. Нейтири смотрела на них, и в её глазах не было страха. Только решимость. Холодная, твёрдая, как камень. Она вспомнила Джейка. Как его принесли тогда — бледного, с этой страшной раной. Как она держала его за руку, а он смотрел на неё и пытался улыбнуться. Как умер. Она зажмурилась на мгновение. Сильно, до искр. Потом открыла глаза. Она не даст их в обиду. Никого. Пусть только попробуют подойти. Она сидела так долго, глядя на огни вдалеке, и тишина вокруг была такой же плотной, как в маруи Ронал. Только дыхание детей нарушало её — ровное, спокойное, живое. Где-то вдалеке плеснула рыба. Илу тихо вздохнула в загоне. Вода мерцала холодным светом. Ночь. Океан. Темнота.