Хризалида

«Спокойной ночи, Поль! Бог не оставит тебя», — ласково сказала мне администратор приюта для животных. Недавно я стала там волонтером, так как из-за сокращения бюджета им пришлось пожертвовать частью персонала, чтобы согреть малышей в предстоящие морозные зимние месяцы. «Спасибо, спокойной ночи», — ответила я, когда двери закрылись за мной. Сегодня было холодно, нос и уши щипало, а я видела перед собой собственное дыхание в виде тонкого белого тумана. Наблюдая за танцующими в воздухе следами пара, я терялась в невольных узорах, которые запечатлелись всего на секунду, прежде чем исчезнуть. Я услышала странный стук позади забора и остановилась. Далее я лишь наблюдала за тем, как чьи-то руки схватились за верх забора. Голова выглянула из-за деревянного ограждения, и прежде чем я успела что-либо понять, фигура, возникшая передо мной повалила меня на землю. С громким стоном и резкой болью в локтях я упала, и человек оказался надо мной. Это была девушка, одетая крайне легко для нынешней погоды. Она мгновенно слезла с меня, отряхиваясь и оглядываясь в панике. Мы обе увидели несколько других фигур, которые перелезали через тот же забор и разбегались в разные стороны. Они убегали от сирен. — Прости! — крикнула она мне и собралась ринуться к остальным, но было поздно. Полицейский возник из ниоткуда и крепко поймал нас за запястья. — Опять! — прошипела девушка. Вой сирен становился все громче и громче, пока приближающаяся машина не остановилась. Нас без малейших объяснений заковали в наручники и запихнули на заднее сиденье. Мне не позволили возразить, не дали времени сказать, что я даже не понимаю, что происходит, что я даже не могу осознать происходящее! — Двойное «прости». — Неловко выдавила она. — Э-э… товарищи полицейские? — Начала я и услышала в ответ невнятное бормотание от широкоплечего мужчины на пассажирском сиденье. — Произошло недоразумение, что бы там не случилось, я не имею никакого отношения… Он поднял руку, чтобы остановить меня. — Не пытайся выкрутиться, милочка! — шикнул он, — мы устали терпеть ваши выходки. Вика, когда это кончится? — Я случайно споткнулась об нее, пока бежала. Отпустите невинного человека. — Что-что, а подруга она хорошая, — обратился водитель к коллеге. — Я правду говорю, — проскулила она. — Помним мы, так, послушай тебя, ты одна нам мозги делаешь! А на утек не меньше шестерых неслось! — Я и ее имени не знаю! — продолжила девушка. — я свалилась на ее голову, как с небесных мостов, а те, кто со мной были скрылись! — Эмоционально парировала она, словно говоря о чем-то грандиозном, и текст мелькал перед ней большими мигающими буквами. — Так или иначе у нас план по несовершеннолетним, — ехидно шепнул один другому. — Я совершеннолетняя! — А она? Я сглотнула ком тревоги. — Мне девятнадцать. Полицейский с пассажирского повернулся к нам. — Где учишься? — Р-радиотехнический. — Тьфу! — прыснул водитель, — уже третий раз на неделе, когда мне приходится разоблачать вашу алкогольную банду. — Какую банду?! — Не выдержала я и сорвалась. — Я прилежно учусь, волонтерю в приюте, я оттуда как раз-таки и возвращаюсь! Отпустите, прошу вас, мне с утра на пары! На этот раз ответа не последовало. Мы провели остаток пути в молчании, если не считать пыхтений и недовольного шепота какой-то Вики, сидевшей рядом со мной. Когда мы прибыли в участок, нас поместили в маленькую камеру, в которой не было ничего, кроме прочной скамьи, прикрепленной к дальней стене, и двух жестких как камень «матрасов». Участковый вошел в камеру, закрыв за собой крепкую металлическую дверь. Он начал обыскивать Вику, извлекая из карманов разные вещи и бросая их на пол рядом с собой: коробок спичек, зажигалку, пачку сигарет, небольшой коричневый портсигар, паспорт, ключи и запрятанный во внутреннем кармане кошелек. Его он небрежно вытряхнул, высыпав оттуда монеты и несколько купюр. Вика скрестила руки на груди и плюхнулась на скамью, а здоровенный мужчина подошел ко мне. — Выворачивай. — Да вы, блин, издеваетесь?! Я с неистовством принялась вычищать содержимое куртки и карманов джинсов: ключи с брелоками, банковская карточка, паспорт, мелочь на проезд. Полицейский сменил выражение лица на более покладистое и вернул наши вещи. Кроме телефонов. — Впервые здесь, да? — Участковый насмешливо прищурился. — Не волнуйся, если ты водишься с Викой, то мы обязательно свидимся снова. Не было сил доказывать обратное. Они абсолютно игнорировали мою непричастность, либо нарочно, либо действительно не верили. Он снял с пояса алкотестер и протянул его мне. — Выдохни в него. Унизительно. Паршиво. Я следила за своим реноме, старалась прилежно себя вести и не попадать в неприятности, но у судьбы были на меня свои планы. Я сделала, как мне было велено. — Гм, хорошо, ты чиста… Вик. Девушка встала и сделала то же самое, что и я. — Ноль целых, пятнадцать сотых промилле. Лучше, чем в прошлый раз. Я позвоню твоему отцу, но ты, вероятно, останешься здесь на ночь. Как и ты, — зыркнул он на меня, захлопнул дверь и ушел. Вика была слишком расслабленной, она разлеглась на матрасе, ее ноги в громоздких армейских ботинках покоились на скамейке, веки были закрыты, а руки заложены за затылок. Я теряла самообладание. — И что делать? Почему ты так спокойна? — Папа заберет нас отсюда утром. Довезет, куда тебе надо, в радиотехнический университет, так? — Вика приоткрыла один глаз и подскочила, заметив, как я расстроена. — Не волнуйся, они никогда не заносят ничего в уголовное досье. — Тишина. Мы огляделись по комнате и украдкой поглядывали друг на друга. — Эм... Я Вика. — Полина. — Ну что ж, приятно познакомиться, Полина, — она шутливо подмигнула мне, и я невольно почувствовала, как в животе вскипело безумная ярость от того, насколько она беспечна. — Как я и сказала, мой папа выручит нас и заберет до начала твоих занятий. Наверное, где-то в половине шестого, потому что ему нужно быть на работе к семи. Ты в общаге живешь? Я взвыла при мысли о том, чтобы провести всю ночь в противной каменной комнате. — Да, в общежитии. Ты расскажешь мне, почему мы сюда попали? — Да, конечно, — пробормотала она неуверенно, и у меня возникло ощущение, будто в ее зрачках теплится совесть. — Мы с друзьями хорошо проводили время, понимаешь? Без наркотиков, почти не пили... — Ее голос понизился. — А потом я увидела очень милого щенка, так что, возможно, мы совершили проникновение на частную территории, чтобы погладить его. — Вы проникли на чужую территорию ради собаки? — спросила я с острым скепсисом. — Милая собачка! — воскликнула сокамерница. Честно, меня не учили, как реагировать на подобные... Откровения. — Что ж, я восхищаюсь вашей преданностью делу, — я хихикнула над серьезным, но в то же время комичным преступлением. Остаток ночи мы провели, узнавая друг о друге случайную информацию, например, я узнала, что она лучшая подруга Ромы Пахомова — моего одногруппника. Мы с ним не общались, но по сложенному на учебе портрету было не сказать, что он обитает в кругах таких людей, как Вика. Однако, оказалось, она не пропащая пропойца, как мне подумалось изначально. Она занималась музыкой, собрала небольшую группу, но ограничивалась пока что квартирниками и редкими разогревами в не шибко именитых местах города; также у нее была собака, которую она спасла от бродяжничества. У меня изначально формируется предвзятое отношение к людям, любящим животных, поэтому, считай, она зашла с козырей, пролив свет на данный поступок. Вика призналась, что боролась с пагубными привычками и ночными вылазками, но порой попадала в старые сети. Из ловушки тяжко выпутаться, особенно если тебя влечет туда охотно. Я же рассказала о себе поверхностно: отличница без эмоциональных скачков, необузданных пороков и примечательных обрывков биографии — врать не хорошо, но не разбрасываться же мне откровениями перед незнакомцем. Она, к слову, не поверила мне, бросив тень сомнения на мою белую-пушистую личность. А какая разница в общем, если мы с ней разговариваем в первый и последний раз? Утром прозвучал обещанный скрип открывающейся двери. Я поднялась к источнику шума и обнаружила худого мужчину с густыми коричневыми усами. — Доброе утро, па-ап, — прохрипела Вика. — Когда это кончится? — Голос мужчины был строгим и мрачным; разочарованым в ней. — И почему я должен вытаскивать твоих друзей, когда они поощряют подобное поведение? — На самом деле мы познакомились всего несколько часов назад, и я расплачусь, если и ты не поверишь! Я переминулась с ноги на ногу. — Она неслась на утек, я шла домой, и... Вышло недоразумение. Я не оказывала содействия. — Ну-ну! Давайте выведем вас двоих отсюда. Меня высадили у университета. Поблагодарив отца Вики за доброту, я, сонная и неторопливая, отправилась в свою комнату в общежитии, чтобы подготовиться к сегодняшним занятиям. Прошла неделя с того самого фиаско, и Вика была права — мне не поставили судимость, чему я была безмерно рада. Но одновременно с тем меня посещала странная тоска. Иногда, когда я возвращалась после волонтерской работы, я слышала сирены и вспоминала неопределенную очаровательную личность. Я заметила за собой, что немного скучаю по Вике и по ее непринужденной, расслабленной манере поведения. Инцидент заставил меня усерднее работать на занятиях, чтобы не повторить ее судьбу, как бы жестоко ни звучало. Всю жизнь я считала, что если моя голова будет занята учебой, мне не грозит грянуть в гущу подросткового бунта. Мои размышления подпитывались обитателями общежития. Нас постигла эпидемия алкоголизма, не иначе. Неделя пролетела, а ситуация с Викой продолжала отражать мои страхи, и я стремилась занять свой разум безопасным миром знаний. Вика, а точнее ее образ скользил по уголкам моего сознания, предостерегая от падения. Подсознательно я ощущала, насколько была расположена к зависимостям. Что я не более, чем зверь, который силком держит себя от необратимых последствий. С детства я была окружена теми, кто погубил свою хрупкую волю. Мои ладони потели, я червоточила параноидальными видениями, будто я, как мама, потихоньку спускаюсь в ад. В мертвую зону потери рассудка. И я искала спасения в знаниях, стремилась заполнить клеточки своего существа до краев, чтобы не осталось места для глупых ошибок и саморазрушения. В субботу я отправилась в родительский дом. Заведомо я сходила в магазин и набрала два пакета продуктов. Я помрачнела стоило мне открыть дверь. Зловоние старости, пыли и плесени закоротило мне ноздри. Я сняла куртку, разложила продукты, включила конфорку и поставила на плиту кастрюлю с водой. После я взяла тряпку и протерла пыль в некоторых местах, открыла окна для проветривания и наконец отправилась к маме в спальню. — Мам? Мам, ты спишь? — Я подошла и села у изголовья кровати, прямо напротив ее бледного лица, раньше такого красивого, а ныне разрезанного глубокими морщинами. — Я принесла продукты. Сейчас приготовлю что-нибудь поесть. Ответа не последовало, как я и ожидала. Но я так рьяно рвалась домой в надежде, что застану ее трезвой, чтобы она поблагодарила за заботу, чтобы обняла, спросила как мои дела. Папа развелся с ней, так как не выдержал ее запоев и... И не только запоев. Я его не виню, но из-за того, что он уехал, ответственность за нее перепала на меня. Я с неприятным ознобом взяла ее локоть и осмотрела вены. И тут же отодвинулась, чуть ли не вскрикнув, — рука ее была испещрена мелкими точками от уколов. Сердце заколотилось с невиданной силой, словно до этого не билось вовсе. Опять. Опять! Я непроизвольно закусала костяшки пальцев, заглушая всхлипы, из глаз прыснули слезы. Вдруг меня охватила паника. Я припала к ее груди, проверяя сердцебиение. Пульс был слабым, но был. Я, захлебываясь истерикой, затормашила ее. — Мам, вставай! Вставай. — мне потребовалось отдышаться, прежде чем выровнять дыхание и принять то, что с ней происходит, как должное. Отец говорил, что мне стоит смириться. Прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть, но я не привыкла. И вряд ли привыкну когда-нибудь. С поникшей головой я отправилась на кухню, сварила суп, но паршивое состояние оттянуло меня от еды, и с голодным желудком, тошнотой и неизмеримой грудиной болью я ушла. Я чувствовала себя круглой сиротой. Но жить в общежитии было лучше, чем с матерью. Каждодневные скандалы, вечный стресс, слезы. Я прятала от нее дозы, выбрасывала их, бывало дралась с ней в попытке отобрать трубки и прочие приспособления для употребления. Просила помощи у соседей, чтобы они вызвали полицию, так как сама не посмела бы. Слабачка. Я бы могла никогда к ней не приходить. Забыть о ее существовании, как она забыла о моем, но проклятая надежда на то, что она изменится возвращала меня домой вновь и вновь. Ночью меня мучила бессонница. Я ворочилась в постели без сна, пока в конце-концов не взяла плеер с наушниками и выкралась за дверь. На ступеньках у выхода сидели несколько пьяных девушек. — Привет, Поль! — поздоровалась со мной Диана. — Привет. — Хочешь присоединиться к нам? — спросила она, размахивая стеклянной бутылкой. — Нет, спасибо. Можно мне пройти? — Конечно, — девушки поднялись, и я проскользнула мимо них. Я не знала, куда иду, почему бы мне просто не вернуться в постель? Что-то подталкивало меня к прогулке. Я покинула территорию университета и направилась по дороге ко дворам. В ушах играла бодрая песня, никак не стыкуясь с моим удушливым состоянием безысходности. Жалость к себе не то, чего я хотела. Она вызывала не щадящую ненависть к себе. Или кому-то еще. Меня сжирала горечь, она просачивалась из костей и фонила. Горечь одиночества и недосказанности, страха быть непонятой и отвергнутой, если вдруг кому-то удастся узнать истину, что таилась за слоями выгодного кристально-чистого имиджа. Страшно, что в меня будут тычить пальцем и высмеивать:«Дочь наркоманки идет!» Я не она. И точно не моя вина, что она — это она. Что она оказалась на социальном дне, не взирая на то, что она мать. Она не должна была меня бросать, но она бросила и променяла меня на яд. Жаль, что я бы так не смогла. — Эй, ты! — окликнул меня знакомый голос. — Эй! Сюда! Я заприметила источник голоса. Вика. Привязанная к столбу. Из-за внутренней потерянности, я не отреагировала не сразу, но когда картина окончательно отразилась мозгу, я выпалила: — Вика? — Полина? Э-э. Поможешь мне? — Она нервно выругалась под нос, сетуя на сложившуюся ситуацию. Я прикусила внутреннюю часть рта, чтобы не рассмеяться от нелепости, в которую она встряла. Наш город был относительно маленьким, но встречать ее второй раз в передряге за столь короткий срок просто недопустимо! — Что случилось? Как давно ты тут погребена? — Опустившись на колени, я начала расстегивать ремень, которым связали ее запястья. — Мои друзья решили, что это будет забавно. Я небрежно отбросила ремень и помогла ей встать. — Спасибо… извини, мои друзья — идиоты,— пробормотала Вика, пока я стряхивала с ее джинсов дорожную грязь. — Почему они тебя бросили? — спросила я, всё ещё стряхивая с нее песок. — Ну, они просто были немного под кайфом и подумали, что это будет забавно, я согласилась, но они про меня забыли. — Не очень мило с их стороны… а ты? Ты под чем-то? — Эй! Ни в коем случае! Сама не выношу, когда они курят травку. И слава богу. Я верила ей, она не выглядела как наркоманка. Но зачем она общается с ними? Я уже успела понять, что у нее из-за «дружков» одни проблемы. Мои мысли обратились в слова: — Тебе было бы на пользу как-нибудь провести время со мной и моими друзьями. — Не знаю, вряд ли я полажу с ними. Нормальным людям по идее не особо комфортно со мной. Я подняла бровь. — Но с Ромой же ты дружишь. Мы с ним... Чем-то похожи, — призналась я. — Ох, ты его не знаешь. Но! Мы можем иногда проводить время вместе. Она достала потрепанный кнопочный телефон, и я дала ей свой номер. Мы немного прогулялись вместе, и Вика предложила проводить меня до общежития. Когда мы вернулись, девочки до сих пор сидели на ступеньках. Остановившись у скамейки возле здания, мы встали рядом друг с другом. — Спокойной ночи, Поль, и-и спасибо. — Все в порядке… Скоро увидимся? — Да, я тебе напишу. Днем я бдительно следила за Ромой, вспоминая слова Вики о нем. Было навязчивое желание подойти к нему и поговорить об инциденте с его лучшей подругой, вроде это было весомым поводом для беседы, но я так и не решилась. Интересно, участвует ли он в их ночных вылазках? Самый прилежный парниша в нашей группе прячет скелетов в шкафу? На парах он вновь меня перебивал, строил из себя самого умного, будто боялся, что кто-то усомнится в его знаниях. На переменах листал свои книжки по истории, любезничал с проходимцами, вел так называемые смол-токи. Его показная учтивость и гладкая маска вызывали во мне негодование и раздражение. Он казался через чур неестественным и лицемерным, а слова Вики были компрометирующим доказательством того, что он тот еще чудак, изображающий чистого и невинного щеночка. А если так, то мы с ним в правду похожи.