Волчья стая

Год спустя. Год с тех пор, как они перестали притворяться, что ночевки в одной кровати — это нормально. Год с тех пор, как Дин перестал отдергивать руку, когда Сэм поправлял ему воротник. Год с тех пор, как Сэм перестал вздрагивать, когда Дин целовал его в макушку. Ничего кардинально не изменилось. Дин все так же входил первым в опасные места. Сэм все так же проверял замки и ставил воду на тумбочку. Просто теперь, когда Дин возвращался с ночной вылазки, Сэм встречал его не только горячим кофе, но и теплом своего тела. А когда Сэм засиживался за книгами допоздна, Дин просто приходил, забирал у него ноутбук и тащил в кровать, ворча: «Спать, мамочка, завтра доделаешь». Это работало. До тех пор, пока у Дина не включилось то, что он сам называл «багом в программе». Началось незаметно. Сначала ему просто стало трудно отводить взгляд от Сэма, когда тот наклонялся над столом. Потом он поймал себя на том, что принюхивается к его футболкам, когда Сэм в душе. Потом ему приснился сон — липкий, жаркий, после которого он проснулся с колотящимся сердцем и стояком, от которого не помогал даже ледяной душ. — Ты какой-то дерганый последние дни, — заметил Сэм за завтраком, пододвигая к Дину тарелку с яичницей. — Проблемы на охоте? — Нет, — буркнул Дин, утыкаясь в тарелку. — Может, «Импала» барахлит? — Нет. — Тогда что? Дин поднял глаза. Сэм сидел напротив в своей дурацкой фланелевой рубашке, с взлохмаченными после сна волосами, с этим своим вечным выражением заботы на лице. Свет от лампы падал на него, высвечивая золотые искорки в глазах. И Дина просто накрыло. Он вдруг понял, что хочет. Не просто секса — этого добра он мог найти где угодно. Он хотел Сэма. Хотел почувствовать его под собой, хотел слышать его дыхание, хотел видеть, как этот огромный сильный мужчина становится мягким только для него. Хотел, чтобы Сэм смотрел на него так же, как смотрит всегда — с обожанием, с готовностью сделать всё, что угодно, лишь бы Дину было хорошо. Хотел, чтобы «мамочка» стала матерью его детей. Мысль ударила под дых. Дети. Щенки. Маленькие существа с глазами Сэма и его упрямством, которые будут бегать по бункеру, которых надо будет кормить, укрывать одеялом и защищать от всего мира. Дин никогда не думал о детях. Это было не для него. Не для охотника, не для Винчестера, не для человека, который горел в аду. Но сейчас, глядя на Сэма, который размешивал сахар в его кофе — в его кофе, потому что знал, что Дин любит послаще, — Дин вдруг понял: он хочет. Хочет семью. Хочет продолжения. Хочет, чтобы в этом мире осталась частичка их двоих. — Дин? — Сэм поднял голову, почуяв неладное своим мамочкиным радаром. — Ты чего? — Ничего, — Дин уткнулся в «Кольт». — Принеси, пожалуйста, кофе. Сэм поставил стакан на тумбочку. Ровно там, где Дин мог дотянуться, не отрываясь от дела. И руку на плечо положил — на секунду, проверяя, не горячее ли. Дин дернулся. Сэм убрал руку. — Ты точно в порядке? — голос обеспокоенный, мягкий. Мамочка сканирует подопечного. — В порядке, я сказал. Иди читай. Сэм ушел. А Дин еще долго сидел, глядя в одну точку, и думал: «Твою ж мать. Твою ж мать, Дин, только не это». Но это уже случилось.

***

Месяц Дин боролся с собой. Месяц он избегал лишних прикосновений, старался не смотреть, как Сэм ест, как спит, как улыбается своей дурацкой улыбкой, от которой у Дина внутри всё переворачивалось. Месяц он злился, огрызался и хлопал дверьми, пока Сэм не вырубил его прямым вопросом. — Ты что, болеешь? — спросил Сэм вечером, когда Дин в сотый раз рявкнул на него без повода. — Или я сделал что-то не так? Скажи, я исправлю. — Ты тут ни при чем, — буркнул Дин в подушку. — Тогда что? Ты сам не свой последнее время. Перестал есть, спишь плохо, срываешься на пустом месте. Дай я помогу. — Не поможешь. — Дин. Сэм сел на край его кровати. Положил ладонь на спину — легонько, поглаживая. И от этого прикосновения у Дина внутри рухнула последняя стена. Он резко сел, схватил Сэма за плечи и притянул к себе. Впился поцелуем — грубо, жадно, отчаянно, вкладывая всё, что копилось месяцами, годами, всей жизнью. Сэм замер на секунду. А потом ответил. Не так же отчаянно — спокойно, принимающе, как он всё делал. Обхватил ладонями лицо Дина, погладил большими пальцами скулы, приоткрыл губы, впуская. Когда они оторвались друг от друга, Дин тяжело дышал, уткнувшись лбом в лоб Сэма. — Прости, — выдохнул он. — Я не должен был… — Заткнись, — Сэм погладил его по затылку. — Ты давно должен был. — Сэмми, я… — Я знаю. Я тоже. Дин отстранился, заглянул в глаза. В них не было страха, только та же глубина, что и всегда, — только теперь Дин понимал, что там скрывалось. — Как давно? — спросил он хрипло. — Всегда, — просто ответил Сэм. — Но я думал, ты не захочешь. — Не хочу, — Дин криво усмехнулся. — Мне надо. Понимаешь? Не хочу, а надо. Как воздух. Как вода. Как будто без тебя не дышу. Сэм молчал, гладя его по спине. Ждал. — Это как инстинкт какой-то, — продолжил Дин, утыкаясь носом ему в шею. — Включился год назад. Смотрю на тебя и вижу… не брата. Не просто Сэма. А того, кто должен быть моим. Кто мой уже. Кто всегда был. И я хочу… я нуждаюсь… — В чем? — тихо спросил Сэм. Дин поднял голову. Посмотрел в глаза. Выдохнул: — В потомстве. Слово повисло в воздухе. Тяжелое, невозможное, дикое для двух мужиков, для двух охотников, для двух братьев. Сэм не рассмеялся. Не отшатнулся. Он просто смотрел — спокойно, принимающе, и в глубине его глаз загорелся тот самый огонь, который Дин видел, когда Сэм за ним ухаживал, заботился, оберегал. — Потомство, — повторил Сэм задумчиво. — Ты хочешь детей. — Я хочу тебя, — поправил Дин. — И всё, что с тобой связано. Гнездо. Семью. Щенков, если получится. Я хочу, чтобы ты был моим по-настоящему. Чтобы было кого защищать. Чтобы было зачем жить. Сэм молчал долго. Так долго, что Дин начал покрываться холодным потом. — Ты думаешь, я не хочу того же? — наконец сказал Сэм. — Ты думаешь, я всю жизнь за тобой убираю, кормлю, лечу, потому что мне заняться нечем? — Я думал, это инстинкт. Твоя роль. — Это инстинкт, — кивнул Сэм. — Инстинкт создать семью. Свить гнездо. Заботиться о том, кто дороже жизни. Просто я давно понял, что моя семья — это ты. И моё гнездо — там, где ты. Дин сглотнул. — Значит, ты не против? Попробовать? Сэм улыбнулся — той самой мягкой улыбкой, от которой у Дина подкашивались колени. — Дин, я год ждал, пока ты дозреешь. Я уже всё продумал. — Что продумал? — Ну, — Сэм чуть отстранился, взял его лицо в ладони, — во-первых, надо найти того, кто нам поможет. Технологии сейчас позволяют многое. Во-вторых, надо подготовить место. Бункер большой, можно оборудовать комнату. В-третьих… — Сэмми, — перебил Дин, чувствуя, как в груди распирает от нежности. — Ты уже всё распланировал? — А ты удивлен? Дин засмеялся — хрипло, облегченно. Притянул Сэма к себе, обнял крепко, до хруста. — Ты моя мамочка, — прошептал он в его плечо. — Самая лучшая. Самая заботливая. Самая… моя. — Твой, — согласился Сэм, гладя его по спине. — Всегда был. Всегда буду.

***

А через полгода в бункере появилась детская. Маленькая, уютная, с кроваткой, которую Дин сколотил сам (криво, но с душой), и с занавесками, которые Сэм выбирал три часа. С полками, забитыми распашонками, и с игрушечным мишкой на комоде. Дин часто заходил туда просто постоять. Потрогать крошечные носочки. Представить, как всё будет. — Волнуешься? — спросил Сэм однажды, застав его за этим занятием. — Не то слово, — признался Дин. — Я же не умею. Я отца нормального не видел, кроме Бобби… сам был отцом для тебя с детства… а теперь… — Теперь будешь отцом для наших, — Сэм подошел, встал рядом, взял за руку. — И у тебя получится. Потому что ты умеешь любить. Сильнее, чем кто-либо. — Откуда ты знаешь? — Потому что я — тот, кого ты любишь. И я это чувствую. Каждый день. Дин повернулся к нему, обхватил ладонями лицо, поцеловал — нежно, бережно, как самое дорогое, что у него есть. — Люблю тебя, Сэмми. До усрачки. — Знаю, — улыбнулся Сэм. — И я тебя. А теперь пойдем, я пирог испек. Ты же любишь с яблоками? — Ты испек пирог? — А ты удивлен? Дин рассмеялся и пошел за ним на кухню — за своим человеком, за своей мамочкой, за своим будущим. Альфа нашел свою стаю. Мамочка свила гнездо. Инстинкты были удовлетворены самым главным — любовью, которая стала семьей.