Волчья стая

Первые недели после родов слились для Сэма в один бесконечный, прекрасный кошмар. Молоко пришло не сразу. Первые дни Сэм мучился: грудь набухала, болела, малыш не мог захватить сосок правильно, плакал от голода, Сэм плакал от бессилия. Дин метался между ними, поил Сэма чаем с молоком (сам читал, что это помогает), приносил теплые компрессы, гладил по спине и говорил, говорил, говорил: — Ты справишься. У тебя получится. Ты самый сильный. Просто дай себе время. И Сэм справился. На второй неделе всё наладилось. Малыш ел жадно, с урчанием, и Сэм чувствовал, как вместе с молоком уходит что-то ещё — тревога, страх, неуверенность. Оставалась только чистая, первобытная связь: он — источник жизни. Он — мама. — Мамочка, — усмехнулся Дин, когда Сэм поделился этим ощущением. — Я же говорил. — Заткнись. — Не заткнусь. Ты моя мамочка-волчица. Кормилица. Кормилица-красавица. — Дин! — Что? Я комплименты говорю!

***

Шли недели. Малыш рос, толстел, розовел. Сэм кормил его везде — в гнезде, на кухне, даже в библиотеке бункера, устроившись в кресле с книгой в одной руке и с ребенком у груди в другой. Он делал это так естественно, так буднично, что Дин перестал замечать — и одновременно замечал всегда. Особенно по ночам. Ночью было тихо. Ночью мир принадлежал только им троим. Сэм сидел в кресле-качалке (Дин собственноручно сколотил его, переделав старое), прижимая к себе сына, и тихонько напевал что-то. Свет ночника золотил его кожу, делал черты мягче, а глаза — огромными и темными. Дин просыпался от тишины — отсутствия плача — и находил их так. И замирал в дверях, боясь спугнуть. — Иди сюда, — звал Сэм шепотом. — Не стой столбом. Дин подходил, садился на пол у его ног, клал голову ему на колено. Смотрел, как сын ест, как ритмично двигается его челюсть, как Сэмина грудь — такая привычная и вдруг ставшая чем-то совершенно иным — отдает ребенку жизнь. — Дай руку, — просил Сэм. Дин протягивал. Сэм брал его ладонь и клал на голову малышу — осторожно, почти невесомо. Чувствовать тепло этой маленькой головы под своей рукой было… Дин не мог подобрать слово. Сакрально. Вот. — Он такой маленький, — шептал Дин. — А такой жадный. — Весь в тебя, — улыбался Сэм. — В смысле? Я не жадный. — До жизни — жадный. До любви. До всего. Дин поднимал глаза, встречал взгляд Сэма — и тонул. Каждый раз заново.

***

Дин любил смотреть на это. Он мог сидеть в кресле в углу гнезда («гнездо», как называл его Дин, — с огромной кроватью, которую он собственноручно сколотил, с горами подушек и мягкими пледами) часами и просто наблюдать. Как Сэм кормит. Как малыш сосет, причмокивая, как его крошечные пальцы сжимаются и разжимаются на Сэмовой груди. Как Сэм смотрит на него — с такой бесконечной нежностью, что у Дина щемило в груди. — Ты как икона, — сказал он однажды, не выдержав. Сэм поднял глаза от малыша. Удивленно. — Что? — Икона. Мадонна с младенцем. Только вместо Мадонны — мой лохматый брат с сиськами. Сэм фыркнул, покраснел, но улыбнулся. — Иди ты. — Я серьезно, — Дин подошел, сел рядом на кровать, осторожно провел пальцем по щеке малыша. — Это самое красивое, что я видел в жизни. Ты, кормящий. Серьезно, Сэмми. Благоговею. — Благоговеешь? — Сэм хмыкнул. — Ты? Который демонов кромсал пачками? — Ага. — Дин посмотрел ему в глаза. — Потому что это жизнь. Ты даешь жизнь. Каждый день. Каждый час. Это сильнее любой охоты. Сэм отвернулся, пряча смущение, но Дин видел, как дрогнули его губы.

***

Молока было много. Сэм удивлялся сам: откуда? Он же мужик, в конце концов, гормоны гормонами, но грудь, набухающая так, что больно, молоко, текущее по ночам, — это было странно, непривычно, но почему-то правильно. Иногда малыш не успевал съедать всё. И Сэм сцеживал остатки в стерильные бутылочки, которые Дин старательно мыл и кипятил. А иногда случалось вот так. Ночь. Тишина. Малыш наелся и сладко сопел в своей кроватке рядом. Сэм лежал, прислушиваясь к своему телу: грудь снова налилась, тяжелая, горячая. Надо бы сцедить, но так не хотелось вставать. Рядом заворочался Дин. — Не спишь? — шепнул он. — Не сплю. Молоко мешает. — Опять? — Ага. Дин помолчал. Потом осторожно, будто спрашивая разрешения, спросил: — А можно… попробовать? Сэм замер. Сердце пропустило удар. — Что? — Ну, — Дин замялся — в темноте не видно, но Сэм почувствовал его смущение, — ты говорил, что молоко пропадает, если не сцеживать. А я тут… ну… просто интересно, какое оно на вкус. И вообще. Ты моя жена, я твой муж. Почему нет? Сэм молчал так долго, что Дин уже пожалел о сказанном. — Забудь, — буркнул он, отворачиваясь. — Глупость сказал. Спи. — Дин. — Что? — Иди сюда. Дин повернулся. Сэм лежал на спине, глядя в потолок, и дыхание у него было неровное. — Если хочешь, — тихо сказал Сэм. — Только… не знаю, как это. — Я тоже не знаю, — честно признался Дин. — Но мы никогда не знали, как что, а справлялись. Он придвинулся ближе. Сэм чуть приподнялся на подушках, откинул футболку. В темноте его кожа светилась, грудь была полной, теплой, с темными сосками, влажными от выступившего молока. Дин смотрел. Дышал. Благоговел. — Можно? — спросил он еще раз. Сэм кивнул. И зажмурился. Первое прикосновение губ Дина было осторожным, почти невесомым. Он просто лизнул, пробуя, и Сэм вздрогнул всем телом. — Сладкое, — удивленно сказал Дин. — Оно сладкое. — Говорят, так и должно быть, — выдохнул Сэм. — Можно ещё? Вместо ответа Сэм сам притянул его голову ближе. Дин пил. Медленно, осторожно, боясь сделать больно. Молоко текло теплое, чуть сладковатое, живое. А под его губами Сэм дышал всё чаще, всё глубже, и рука его гладила Динов затылок, перебирала волосы, прижимала ближе. — Хорошо? — спросил Дин, отрываясь на секунду. — Ага, — выдохнул Сэм. — Только… не останавливайся. Дин не останавливался. Он пил, и целовал, и гладил, и чувствовал, как внутри разливается что-то древнее, первобытное, правильное. Он кормился от своей женщины. От своего мужчины. От того, кто давал жизнь их ребенку, а теперь делился этим чудом с ним. Когда грудь опустела, Дин поднял голову. Сэм смотрел на него — глаза блестели в темноте. — Спасибо, — прошептал Сэм. — Тебе спасибо. — Дин поцеловал его в губы — и Сэм почувствовал вкус себя на его губах. Странно. Волнующе. Правильно. — Это был лучший ужин в моей жизни. Сэм засмеялся тихо, чтобы не разбудить малыша. — Ты идиот. — Твой идиот. Сытый и довольный. Они уснули, прижавшись друг к другу, и Дин еще долго чувствовал на губах этот сладкий, теплый вкус — вкус жизни, вкус Сэма, вкус их семьи.

***

Это вошло в привычку. Не каждый день, нет. Иногда раз в неделю, иногда реже. Когда молока было много, когда Сэм просыпался от тяжести в груди, а Дин чувствовал это каким-то шестым чувством и просыпался следом. — Помочь? — спрашивал он. И Сэм кивал. Это стало их интимным ритуалом. Не сексом — чем-то большим. Дин пил молоко, глядя Сэму в глаза, а Сэм гладил его по голове и чувствовал себя нужным. Желанным. Любимым. — Знаешь, — сказал Дин однажды, когда малыш подрос и Сэм кормил его уже реже, — я буду скучать по этому. — По молоку? — улыбнулся Сэм. — По этому. — Дин положил руку ему на грудь, туда, где билось сердце. — По тому, чтобы быть ближе. Чтобы часть тебя оставалась во мне. Сэм улыбнулся и поцеловал его в губы — долго, сладко, обещая всё на свете. — Ты и так во мне, — прошептал он. — Всегда был. Всегда будешь. — Знаю. Но так — вкуснее. Сэм засмеялся и стукнул его подушкой. И это было правдой. Альфа пил молоко своей мамочки-волчицы и чувствовал себя в безопасности. Потому что нет ничего более родного, чем вкус того, кто дал жизнь твоему ребенку. И нет ничего более правильного, чем делить это чудо вдвоем.