Волчья стая

Джессика умерла. Сэм помнил это всегда — каждую секунду, каждую деталь. Кровь на потолке. Её глаза, которые смотрели уже в никуда. Огонь. Крик, который он даже не услышал, — просто почувствовал, как разрываются связки. А потом был Дин. Дин приехал. Дин забрал его. Дин сказал: «Я не брошу тебя». И Сэм, который клялся, что никогда больше не будет частью этого мира, сел в Импалу и поехал. Потому что больше некуда было идти.

***

Сначала он просто не понимал. Джессики не стало. Это слово вообще не укладывалось в голове — не стало. Как будто она просто вышла из комнаты и забыла вернуться. Как будто можно открыть глаза и снова увидеть её улыбку, услышать её смех, почувствовать запах её волос на подушке. Но нет. Он сидел в мотеле, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, и смотрел в одну точку. Дин был рядом. Дин был всегда рядом — чистил оружие, звонил отцу, приносил еду, которую Сэм не ел, говорил что-то утешительное, от чего хотелось выть. — Сэмми, поешь. — Не хочу. — Надо. Дин ставил тарелку перед ним и отворачивался, давая пространство. Не давил. Не лез. Просто был. И в какой-то момент Сэм поймал себя на том, что смотрит не в стену, а на Дина. Смотрит, как тот двигается. Как трёт плечо после тяжёлой драки. Как морщится, когда садится, — спина болит, но он никогда не жалуется. Как пьёт виски слишком большими глотками, когда думает, что Сэм не видит. И внутри что-то щёлкнуло.

***

Первые недели были туманом. Охота, мотели, кровь, монстры. Сэм двигался на автомате, делал, что надо, не чувствуя ничего. Дин был рядом — говорил, ругался, толкал в плечо, заставлял есть. Но Сэм смотрел на него и видел только одно: он тоже может исчезнуть. Мысль пришла не сразу. Она появилась где-то на третьей неделе, когда они сидели в дешёвом мотеле и Дин заснул на кровати, даже не раздевшись. Сэм смотрел, как вздымается его грудь, как расслаблено лицо, как рука свесилась с кровати. Он дышит. Он жив. Он здесь. И вдруг — холодом по позвоночнику: а если нет? Сэм не спал в ту ночь. Сидел и смотрел, как спит Дин. Проверял пульс. Прислушивался к дыханию. Просто сидел и смотрел. Утром Дин проснулся и спросил: — Ты чего такой помятый? — Не спалось, — ответил Сэм. И это было правдой. Но не всей.

***

Через месяц Сэм поймал себя на том, что проверяет, закрыта ли дверь в мотель. Он никогда раньше этого не делал. Дин всегда проверял. Дин был старшим, Дин отвечал за безопасность, Дин следил, чтобы никто не вошёл. Но теперь Сэм вставал ночью и шёл к двери. Проверял замок. Возвращался. И только потом мог уснуть. — Ты чего ходишь? — спросил Дин однажды, когда Сэм в очередной раз встал. — Воды попить. Дин хмыкнул и отвернулся. Поверил. А Сэм лежал и думал: «Почему я соврал?» Ответа не было. Он отогнал мысль. Просто брат, просто мотель, просто очередной день. Но через час, когда они сидели в закусочной, Сэм поймал себя на том, что смотрит, как Дин ест. Жуёт бургер, чавкает, довольно прикрывает глаза. И внутри шевельнулось что-то тёплое и странное. Он любит с солёными огурцами. Надо запомнить. Сэм тряхнул головой. К чему запоминать? Дин сам себе закажет, что хочет.

***

Ночь. Мотель. Сэм лежал без сна и слушал, как дышит Дин. Ровно, спокойно. Живой. В голове крутились обрывки мыслей. Джессика. Огонь. Крик. Он зажмурился, прогоняя. Дин. Живой. Здесь. Сэм сел на кровати, посмотрел на спящего брата. Простыня сползла, Дин замёрз во сне — поджал ноги, нахмурился. Сэм встал, подошёл, поправил одеяло. Укутал, подоткнул со всех сторон. Постоял, глядя. — Я не потеряю тебя, — прошептал он в темноту. И пошёл спать. Утром Дин проснулся, потянулся и удивлённо посмотрел на одеяло, в которое был замотан, как в кокон. — Сэмми, это ты? — Что? — Сэм делал вид, что спит. — Я в одеяле как червяк. Твоя работа? — Ты замёрз ночью. Я укрыл. — Я замёрз? Не помню. — Ты спал. Дин посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — той самой кривой улыбкой, от которой у Сэма всегда ёкало сердце. — Ладно. Спасибо, мамочка. — Иди ты. Но когда Дин ушёл в душ, Сэм лежал и улыбался в подушку. Мамочка. Слово прижилось.

***

Ещё через месяц Сэм заметил, что готовит. Не то чтобы он не готовил раньше — в Стэнфорде они с Джессикой часто что-то соображали. Но сейчас это было иначе. Он смотрел, как Дин ест бургеры из забегаловок, и внутри что-то сжималось. Это нельзя есть. Это не полезно. Он же сдохнет от такого. И Сэм начинал готовить. Простые вещи — яичница, макароны, суп из пакетика, но домашний. Дин удивлялся: — Сэмми, ты чего? Ресторан открыл? — Заткнись и ешь. Дин ел. И Сэм чувствовал странное удовлетворение — тёплое, глубокое, правильное. Он сыт. Он не голоден. Я позаботился. Мысль мелькнула и пропала. Сэм даже не зацепился за неё.

***

Дин всегда был тактильным. Хлопнуть по спине, взлохматить волосы, толкнуть плечом — это было его «я люблю тебя» на языке, которого он не знал. Сэм привык. Не замечал. Но однажды Дин поранился на охоте — не сильно, царапина, но кровь текла. Сэм перевязывал его, и руки дрожали. Не от страха — от чего-то другого. — Аккуратнее, — сказал Дин, морщась. — Не жми так. — Прости. Сэм перевязал. Убрал аптечку. А вечером поймал себя на том, что сидит слишком близко. Смотрит на повязку. Проверяет, не промокла ли. — Ты как наседка, — хмыкнул Дин, заметив его взгляд. — Иди ты. — Я серьёзно. Кудахчешь надо мной. Сэм хотел огрызнуться, но вдруг замер. Наседка. Слово застряло в голове. Он вспомнил, как утром поправил Дину воротник. Как вчера проверил, есть ли у него с собой запасные патроны. Как позавчера, когда Дин уснул в машине, укрыл его своей курткой. — Ты чего залип? — спросил Дин. — Ничего. Спи давай. Дин уснул. А Сэм сидел и смотрел на него. Когда это началось?

***

Это случилось через полгода. Обычная ночь, обычный мотель. Дин спал. Сэм лежал и слушал его дыхание. Ритмичное. Спокойное. Живое. Вдруг Дин заворочался. Забормотал во сне — кошмар, старый, привычный. Сэм мгновенно сел, готовый разбудить, успокоить, защитить. Но не тронул. Просто сидел и смотрел, как мечется Дин. Ждал, когда само пройдёт. И когда дыхание выровнялось, выдохнул. И вдруг понял. Я не могу его потерять. Это было так просто и так оглушительно, что Сэм замер. Я не могу. Если он уйдёт — я не выживу. Не после Джесс. Не после всего. Он — всё, что у меня есть. Мысль была не новая. Но следом пришла другая. Поэтому я проверяю двери. Поэтому готовлю. Поэтому сижу ночами и слушаю, как он дышит. Сэм сглотнул. Я боюсь. Я всегда боюсь. И единственное, что помогает, — делать что-то. Заботиться. Контролировать то, что можно. Если я буду следить, чтобы он ел, — он не умрёт от голода. Если я буду проверять замки, — никто не войдёт. Если я буду рядом, когда ему страшно, — кошмары отступят. Это не работает. Я знаю, что не работает. Но я не могу иначе. Он лёг обратно, придвинулся к Дину, прижался к тёплой спине. — Я здесь, — прошептал в темноту. — Я никуда не уйду. И ты не уходи. Пожалуйста. Дин во сне что-то пробормотал и прижался сильнее.

***

Год спустя Сэм уже не задумывался. Это стало частью его — проверять, заботиться, следить. Дин перестал удивляться, когда на тумбочке оказывалась вода. Перестал спрашивать, почему в багажнике всегда есть запасная куртка для него. Перестал замечать, что Сэм всегда просыпается, когда он ворочается. Это просто было. Как дыхание. Как сердцебиение. Как любовь, которую не называют вслух. — Ты чего такой? — спросил Дин однажды, когда Сэм особенно долго смотрел на него. — Ничего. Просто… рад, что ты есть. Дин улыбнулся своей кривой улыбкой. — Я тоже рад, что ты есть, Сэмми. Иди сюда. Они обнялись — просто, по-братски, как делали тысячу раз. Но в этот раз Сэм задержался на секунду дольше. Вдохнул запах Дина. Посчитал удары его сердца. Жив. Тёплый. Мой. И впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Потому что, заботясь о Дине, он наконец нашёл способ позаботиться и о себе. Мамочка-волчица просыпается не от счастья. Она просыпается от страха потерять единственного, кто остался. А потом страх превращается в любовь. И забота становится языком, на котором эта любовь говорит. Сэм не выбирал эту роль. Она выбрала его в ту самую ночь, когда он понял: Дин — это всё, что у него есть. И он сделает всё, чтобы это «всё» жило.