Волчья стая

Ди-Ди. Тринадцать лет. Старший. Я просыпаюсь раньше всех. Ну, не прям раньше всех — мама всегда встаёт первым. Я слышу, как он ходит по кухне, гремит кастрюлями. Этот звук — он как будильник, только приятный. Значит, скоро будет завтрак, и всё как обычно. Я люблю утро. Не потому, что вставать люблю — вставать я не люблю. А потому, что утром можно застать маму на кухне одну. Младшие ещё спят, папа делает вид, что спит (но я знаю, он тоже скоро придёт). И мы сидим вдвоём, мама пьёт кофе, я ем тост, и можно просто молчать. Мама умеет молчать правильно. Не как учителя в школе, которые молчат, потому что злятся, и не как папа иногда, когда думает о чём-то тяжёлом. Мама молчит тепло. Как будто говорит: «Я здесь, я рядом, всё хорошо». Я люблю, когда он трогает мои волосы. Звучит по-детски, но мне плевать. Когда он проходит мимо и проводит рукой по голове — это значит, что я есть. Что он меня видит. Даже если мы не разговаривали весь день, это прикосновение говорит больше слов. Мама вообще много говорит руками. Когда я злюсь, он кладёт ладонь мне на плечо. Когда я боюсь (я иногда боюсь, но никому не говорю), он обнимает. Когда я прихожу с тренировки уставший, он просто сидит рядом и гладит по спине. Не спрашивает ничего. Просто гладит. Папа другой. Папа — это про «пошли, покажу». Он не будет сидеть и гладить по голове. Он скажет: «Видишь эту штуку? Сейчас я научу тебя, как с ней обращаться». И я иду, и он показывает, и я чувствую себя почти взрослым. Я люблю, когда мы чиним Импалу. Мы можем молчать часами. Папа копается в двигателе, я подаю инструменты. Иногда он говорит: «Держи», и я держу какую-нибудь железяку, пока он крутит гайки. И в эти моменты я чувствую, что мы — команда. Что я нужен. Что я — его сын. Я знаю, что папа боится. Он не показывает, но я вижу. Когда я иду на охоту, он смотрит так, будто провожает на войну. А когда мы возвращаемся — выдыхает так, что плечи опускаются на пять сантиметров. Я видел это только раз, когда мы с мамой приехали поздно. Я хочу быть как папа. Сильным, смелым, чтобы все знали — за моей спиной можно спрятаться. Но я хочу быть и как мама. Тёплым, чтобы ко мне можно было прижаться, когда страшно. Наверное, можно быть и тем, и другим. Они же смогли.

***

Мэри. Семь лет. Я люблю, когда мама заплетает мне косы. У него руки большие, но он делает очень аккуратно. Никогда не дёргает. Иногда я сижу и рассказываю ему про всё подряд — про девочек в школе, про то, что я хочу собаку, про сны. А он слушает и заплетает. Мама всегда слушает. Даже когда готовит, даже когда устал, даже когда близнецы орут. Он найдёт секунду и посмотрит на меня так, будто я самая важная. И я знаю, что это правда. Для мамы мы все — самые важные. Ещё я люблю, когда он печёт печенье. В доме пахнет ванилью, и все сбегаются на кухню. Мама разрешает мне облизывать ложку. Это наш секрет — папа думает, что нельзя, но мама говорит: «Один раз можно». И подмигивает. Папа — это про другое. Папа — это «покатаю на плечах». Я уже большая, но когда он сажает меня, я чувствую себя маленькой и защищённой. Сверху всё видно, и никто не достанет. Папа учит меня быть смелой. Когда я упала и разбила коленку, я ревела. Он не сказал «не плачь». Он сказал: «Боль пройдёт, а шрам останется. Будешь вспоминать, какая ты храбрая». И я перестала плакать. Потому что храбрые не плачут? Нет. Потому что он был рядом. Папа пахнет бензином и железом. И ещё немножко — папой. Я люблю этот запах. Когда он обнимает меня перед сном, я зарываюсь носом в его футболку и засыпаю быстрее. Я люблю, когда мы все вместе. Вечером, на диване. Мама читает книжку, папа сидит рядом и делает вид, что не слушает, но я вижу — он слушает. Близнецы возятся, Эмма уже спит, Ди-Ди делает уроки за столом. И мне ничего больше не надо. Потому что это — дом.

***

Бобби. Восемь лет. Близнец. Я люблю, когда мама чинит мои игрушки. Я всё ломаю. Не специально — просто они сами ломаются. А мама берёт клей, или нитки, или просто садится рядом и говорит: «Покажи, что случилось». И мы чиним. И игрушка снова живёт. Мама говорит, что всё можно починить, если постараться. Даже людей. Я запомнил. Ещё я люблю, когда мы готовим вместе. Мама даёт мне мешать тесто или резать овощи (осторожно, специальным ножом). И говорит, что я молодец. Даже если я просыпаю муку на пол. Он просто смеётся и говорит: «Бывает». Мама никогда не злится, когда ошибаешься. Он говорит: «Ошибки — это опыт». И я перестаю бояться пробовать новое. Папа — это про игры. Мы с Эллен любим, когда папа валяет нас на кровати. Он рычит, как медведь, и делает вид, что хочет нас съесть, а мы визжим и прячемся под одеяло. И он нас находит. Всегда. Папа сильный. Сильнее всех. Я видел, как он поднимает тяжёлые ящики, как чинит машину, как защищает нас. Когда папа рядом, я ничего не боюсь. Даже монстров под кроватью. Потому что если монстр припрётся, папа ему покажет. Я хочу быть сильным, как папа. И добрым, как мама. Эллен говорит, что это невозможно. А я думаю — возможно. Они же смогли.

***

Эллен. Восемь лет. Близнец. Я люблю, когда мама читает мне перед сном. Мы с Бобби спим в одной комнате, и мама читает нам по очереди. Сначала ему, потом мне. И каждый раз — разные книжки. Он знает, что я люблю про принцесс, а Бобби — про монстров. И никогда не путает. Мама читает голосами. За всех персонажей. Иногда мы смеёмся так, что папа приходит и говорит: «Спать давайте». А мама делает страшные глаза и шепчет: «Тише, а то спать уложат». И мы хихикаем в подушку. Мама знает все мои секреты. Ну, почти все. Я рассказываю ему, когда мне грустно или обидно. Он не говорит «не расстраивайся». Он говорит: «Расскажи». И я рассказываю. И становится легче. Папа — это про приключения. Он берёт нас с Бобби в походы. Не на охоту, нет — просто в лес. Разводит костёр, жарит сосиски, рассказывает истории. Страшные, но не очень, чтобы мы не боялись. И показывает звёзды. Папа знает про звёзды всё. Как называются, где находятся, какие из них уже умерли, но мы всё ещё видим свет. Я люблю смотреть на звёзды с папой. Он тогда становится тихим и немного грустным. Я прижимаюсь к нему, и он гладит меня по голове. Папа тоже иногда грустит. Но он не показывает. А я вижу. Я хочу быть как мама — уметь слушать и понимать. И как папа — знать звёзды и не бояться темноты.

***

Эмма. Три года. Младшая. Мама пахнет вкусно. Как булочки. Как утро. Когда мама берёт меня на ручки, я зарываюсь носиком и нюхаю. Мама смеётся и говорит: «Щекотно». Мама кормит кашкой. Кашка вкусная, с вареньем. Я люблю сама ложкой, но иногда мама кормит, и тогда можно балдеть и смотреть в потолок. Мама не ругается, если я балдею. Мама целует в лобик перед сном. И щёчки. И носик. И в глазки. Я смеюсь, потому что щекотно. А потом засыпаю. Папа большой. Самый большой. Выше мамы? Не, мама тоже высокий. Но папа шире. Когда папа обнимает, я вся прячусь. Как под одеялом, только лучше. Папа сажает на плечи. Я люблю! Там высоко-высоко. Можно трогать потолок. Можно смотреть сверху на всех. Папа держит крепко, я не упаду. Папа рычит. Как мишка! Я не боюсь, я смеюсь. Папа щекочет меня и говорит: «Кто тут у нас сладкая?» Я кричу: «Я!» А он говорит: «Нет, это я сладкий!» И смеётся. Я люблю папу. Я люблю маму. Я люблю всех.

***

Вечер. В бункере тихо. Сэм сидит на диване, Дин рядом. Дети спят — наконец-то. Уставшие, набегавшиеся, счастливые. В коридоре скрипит половица. Ди-Ди идёт на кухню за водой. Видит их, улыбается и машет рукой. — Спокойной ночи, мам. Спокойной ночи, пап. — Спокойной ночи, сынок. Ди-Ди уходит. Тишина возвращается. — Знаешь, — говорит Дин, — я думал, что после всего, что мы пережили, счастья не бывает. — А теперь? — А теперь я сижу здесь, с тобой, и слушаю, как сопят наши пять монстров. И понимаю: бывает. Сэм молчит. Просто кладёт голову ему на плечо. И это — лучший ответ. Пять сердец. Одна семья. Бесконечная любовь.