Волчья стая

Сэм любил парк. Не тот дикий лес, где они охотились, и не заброшенные пустыри, где тренировали детей. Настоящий городской парк — с дорожками, скамейками, прудами, где плавают утки, и запахом свежей выпечки из киоска у входа. Он любил его за то, что там можно было просто идти и никуда не спешить. Смотреть, как бегают дети, слушать, как Дин ворчит, что «эти качели для мелких», а потом всё равно качает Эмму. Любил за то, что в парке все были вместе. Весна в этом году выдалась ранняя, и в субботу утром, выглянув в окно бункера, Сэм увидел яркое солнце и голубое небо без единого облачка. И подумал: сегодня. Сегодня будет тот самый день. — Дин, — сказал он за завтраком, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Может, в выходные сходим в парк? Погода обещает быть хорошей. Дин оторвался от кофе. Посмотрел на него поверх кружки — с той лёгкой усмешкой, которая означала «я всё про тебя знаю». — В парк? — Ну да. Прогуляться. Все вместе. — Все вместе, — повторил Дин, и усмешка стала теплее. — Слушай, а идея неплохая. Давно мы не выбирались всей толпой. Сэм улыбнулся. Это был маленький шаг, но главное — Дин согласился. А значит, можно было идти дальше.

***

Первой попалась Мэри. — У меня рисование, — объявила она, даже не дослушав. — Я записалась на мастер-класс ещё две недели назад. Там акварель, профессиональная. Мам, я не могу пропустить. — Понимаю, — кивнул Сэм. — В следующий раз. Он сказал это ровно, даже улыбнулся. Но Дин заметил, как дрогнули его пальцы, намазывающие масло на булочку. Следующие были близнецы. Бобби поднял голову от книги: — Мам, а можно я не пойду? Я хочу с папой в гараже повозиться. Он обещал показать, как регулировать карбюратор. Сэм посмотрел на Дина. Тот виновато пожал плечами — действительно обещал. Бобби увлёкся механикой не на шутку, и для него эти часы в гараже с отцом были чем-то большим, чем просто возня с железками. — Конечно, — снова сказал Сэм, и голос его звучал ровно, спокойно. — Вы же договаривались. Эллен вообще не подняла головы от книги. — У меня новая книга, мам. Я хочу дочитать. Там осталось всего ничего. — Ничего, конечно, — мягко сказал Сэм. — Книги важнее. — Мам, ты не обижаешься? — спросила Эллен, и в её голосе вдруг прорезалась неуверенность. — Нет, малыш. — Сэм погладил её по голове. — Дела есть дела.

***

Он остановился в коридоре. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Ничего страшного, — сказал он себе. Дети растут. У них появляются свои дела, свои друзья. Это нормально. Ты же хотел, чтобы они были самостоятельными. Вот они и выросли. Немного. Совсем немного. Но внутри было пусто. Как будто что-то сжалось и никак не хотело разжиматься. — Мам! Он открыл глаза. В конце коридора стояла Эмма — в курточке, сандалиях не на ту ногу и с любимым плюшевым зайцем под мышкой. — Мам, мы идём в парк? Я готова! Сэм не выдержал и рассмеялся. Подошёл, присел перед ней на корточки, поправил сандалии. — Мы с тобой, малыш. Давай сходим вдвоём? Эмма нахмурилась. — А все? Где все? — У всех дела, — мягко сказал Сэм. — Мэри на рисовании, Бобби пойдёт в гараж, Эллен читает. — А папа? — Эмма подозрительно сощурилась. — Папа тоже занят? Сэм обернулся. Дин стоял в дверях гостиной, прислонившись к косяку. Он смотрел на Сэма тем самым взглядом — когда видел больше, чем Сэм хотел показывать. — Папа, — позвала Эмма. — Ты с нами? — А то, — Дин подошёл, подхватил её на руки. — Я с вами. Куда вы без меня? — А Ди-Ди? — не унималась Эмма. Дин и Сэм переглянулись. — Ди-Ди у друга, — сказал Сэм. — У них проект. — Все ушли, — констатировала Эмма. — А мы втроём? — Втроём, — кивнул Сэм. — Тогда я хочу мороженое, — твёрдо сказала Эмма. — И на качели. И уток смотреть. — Будет тебе, — пообещал Дин.

***

В бункере оставалось невыносимо тихо. Ди-Ди, который на самом деле собирался к другу, вдруг понял, что забыл наушники. Вернулся, зашёл в свою комнату, нащупал их на столе — и замер. Из коридора доносились голоса. Мамин. Негромкий, спокойный, тот самый, которым он говорил, когда хотел скрыть, что ему больно. — Сэмми, — это был папа. — Ты можешь сказать им. — Что сказать? — мама удивился. — Что я хочу, чтобы они бросили свои дела и пошли гулять со мной, потому что мне обидно, что они выросли? — Ну, как-то помягче. — Дин, они не виноваты, что у них есть своя жизнь. Я не имею права требовать, чтобы они всё бросали ради моих капризов. — Это не капризы. — А что? Я взрослый человек, который обижается на то, что дети хотят побыть с друзьями? — В голосе мамы появилась та самая нотка — самокритичная, жестокая к себе. — Я должен радоваться, что у них есть друзья, что они социализируются, что они не сидят взаперти, как мы в детстве. — Сэмми… — Всё хорошо, Дин. Правда. Иди, собирай Эмму. Я сейчас. Ди-Ди слышал, как папа вздохнул и пошёл к выходу. Как мама остался один в коридоре. Как он выдохнул — медленно, тяжело. Ди-Ди выглянул из-за двери. Сэм стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Он не плакал — он вообще редко плакал при детях. Но Ди-Ди видел, как дрожит его подбородок, как он кусает губу, как пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не трястись. — Мам, — тихо сказал Ди-Ди. Сэм вздрогнул, обернулся. Лицо его мгновенно стало ровным, спокойным. — Ди-Ди? Я думал, ты ушёл. — Наушники забыл. — Ди-Ди вышел из комнаты, подошёл ближе. — Ты… ты чего? — Ничего, — улыбнулся Сэм. — Иди, тебя друг ждёт. Ди-Ди не двинулся. Он смотрел на маму и видел то, что другие, наверное, не замечали. Как держится его улыбка на тоненькой ниточке. Как в глазах — там, глубоко — застыла обида, которую он не хочет показывать. — Мам, — сказал Ди-Ди. — Ты хотел в парк? Сэм моргнул. — Я? Ну… да. Но вы заняты. Это ничего. Мы с папой и Эммой сходим. — А если я пойду? Сэм посмотрел на него. Внимательно, как всегда смотрел, когда хотел понять, правда ли то, что говорит собеседник. — Ты же к другу собирался. — Проект можно сделать и вечером. — Ди-Ди пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — А на улице… ну, солнце же. Не каждый день такое. Сэм молчал. — И потом, — добавил Ди-Ди, чувствуя, что краснеет, — уток покормить хочется. А один я как-то… не пойду же. Сэм улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Глаза его засветились, и Ди-Ди вдруг почувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты прав, — сказал Сэм. — Тогда я сейчас. Переоденусь только. Ди-Ди развернулся, чтобы идти, но на полпути остановился. — Мам. — М? — Я… — он запнулся, подбирая слова. — Ты не думай, что нам не интересно с тобой. Просто мы иногда… забываем, что ты тоже хочешь побыть с нами. Не только мы с тобой. Сэм подошёл и обнял его. Крепко, по-медвежьи, как в детстве, когда Ди-Ди был маленьким и боялся темноты. — Я знаю, — сказал Сэм ему в макушку. — Я ни на что не обижаюсь. Правда. — Врёшь, — буркнул Ди-Ди, утыкаясь ему в плечо. — Но я всё равно пойду. — Спасибо...

***

У Ди-Ди уже было такое. Однажды, когда он был совсем маленьким, они с родителями поехали на озеро. Он тогда заупрямился, не хотел идти, потому что нашёл в бункере старую игрушку и возился с ней. Сэм не настаивал, сказал: «Ну, в следующий раз». И они ушли — Дин, Сэм и Эмма, которая ещё не ходила, её несли на руках. А Ди-Ди остался. И потом, когда они вернулись, Сэм показывал фотографии, улыбался, рассказывал, как Эмма испугалась утки. И Ди-Ди смотрел на эти фотографии и чувствовал, что пропустил что-то важное. Не просто прогулку. Что-то, что нельзя повторить. Он не пошёл тогда догонять. Сказал себе: «Ну и что, подумаешь, озеро». А вечером нашёл Сэма на кухне одного, с чашкой чая. Сэм сказал: «Ничего страшного, в следующий раз». И Ди-Ди поверил. Но «следующего раза» с озером не случилось. Был лес, был парк, был зоопарк — много всего. Но того дня, с уткой и Эммой на руках, больше не было.

***

Парк встретил их весенним солнцем, которое пробивалось сквозь ещё голые ветки и ложилось на дорожки золотыми пятнами. Эмма вырвалась вперёд, на ходу выкрикивая: «Утки! Утки! Я первая увижу уток!» — и Дин едва успевал за ней, делая вид, что не может догнать, а сам нарочно замедлял шаг, чтобы девочка чувствовала себя победительницей. Сэм и Ди-Ди шли позади. Сэм молчал, но не той тяжелой тишиной, которая бывает, когда он замыкается в себе. Он просто шёл, смотрел по сторонам, вдыхал воздух, пахнущий прелой листвой и свежей выпечкой из киоска. И улыбался. Ди-Ди украдкой наблюдал за ним. И думал о том, как редко он видел маму таким — расслабленным, никуда не спешащим, не контролирующим каждую мелочь. Дома Сэм всегда в движении: готовка, уборка, уроки, пятеро детей, которые одновременно что-то хотят. А здесь, в парке, он вдруг стал другим. Медленным. Мягким. — Мам, — позвал Ди-Ди, доставая из рюкзака фотоаппарат. — М? — Сэм обернулся. — Можно тебя сфоткать? Сэм удивился. — Меня? — Ну да. Ты на солнце хорошо стоишь. Свет падает… — Ди-Ди замялся, подбирая слова, чтобы не звучало слишком пафосно. — Красиво. Он поднял камеру, поймал в видоискателе мамино лицо — чуть растерянное, с прищуренными от солнца глазами, с волосами, которые ветер сдувал на лоб. Щёлк. — Покажи! — Сэм подошёл ближе. Ди-Ди показал. На маленьком экране застыл момент: Сэм, улыбающийся, тёплый, живой. — Хорошо получилось, — сказал Сэм. — Я знаю, — Ди-Ди опустил камеру, чувствуя, что краснеет. — Меня давно так никто не фотографировал, — добавил Сэм тихо. Они пошли дальше. Впереди Эмма уже докричалась до уток, и Дин доставал из пакета старый хлеб, который прихватил из дома. Утки слетались со всего пруда, важно крякали, толкались, и Эмма визжала от восторга. — Смотри! Смотри, мама! Эта серая — самая толстая! — Она не толстая, она упитанная, — серьёзно сказал Дин. — Для зимы запасалась. — А сейчас весна! — возразила Эмма. — Зачем ей запасы? — Привычка, — пожал плечами Дин. — Как у некоторых людей. Он покосился на Сэма, и тот понял намёк — про его привычку запасаться всем на свете, от еды до тёплых носков. Улыбнулся. Ди-Ди поднял камеру, поймал момент: папа стоит с Эммой на руках, протягивает ей кусочек хлеба, а она тянется к утке, которая подплыла ближе всех. Сзади — мама, смотрит на них, и лицо у него такое… домашнее, подумал Ди-Ди. Счастливое.

***

Они устроились на скамейке у пруда. Сэм сидел, положив руки на колени, и смотрел, как Эмма пытается уговорить утку взять хлеб прямо с ладони. Ди-Ди стоял рядом, готовый подхватить, если она оступится. Дин положил руку на спинку скамейки, почти касаясь плеча Сэма, и тоже смотрел. — Ты как? — тихо спросил он. — Хорошо, — ответил Сэм. — Правда. — Я знаю, что ты хотел, чтобы все пришли. Сэм промолчал. Дин не стал давить, только чуть сильнее сжал его плечо. — Может, ещё придут, — сказал он. — День длинный. Сэм улыбнулся, но ничего не ответил. Он уже перестал надеяться. И в этом было самое грустное — привыкнуть к тому, что дети выросли настолько, что у них появилась своя жизнь. Та, в которую он входил не всегда и не первым. Эмма наигралась с утками и переключилась на качели. Дин, ворча, что «эти качели для мелких», всё равно взялся её качать. Ди-Ди стоял рядом, делая вид, что смотрит в телефон, но Сэм видел — он следит за Эммой, готовый поймать, если вдруг. — Ди-Ди, — позвал Сэм. — М? — Спасибо, что пришёл. Ди-Ди поднял голову. Смутился. — Я же сказал — уток кормить хотел. — Уток, — повторил Сэм, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Ди-Ди вдруг стало тепло и неловко одновременно. — И вообще, — добавил он, отводя взгляд, — я потом к другу пойду. Он не против. — Хорошо. — А Мэри… — Ди-Ди запнулся. — Мэри, наверное, правда не могла. У неё мастер-класс был. Она не специально. — Я знаю, — мягко сказал Сэм. — Я ни на кого не обижаюсь. — Врёшь, — повторил Ди-Ди свою утреннюю фразу, но теперь в ней не было обвинения. Было что-то другое — понимание. — Может, и вру, — согласился Сэм. — Немного. Но это не значит, что вы должны бросать свои дела. Вы растёте. Это правильно. — А тебе от этого не легче, — закончил Ди-Ди. Сэм посмотрел на него — на этого почти взрослого парня, который ещё минуту назад пытался казаться равнодушным, а сейчас стоял и смотрел на него с такой серьёзностью, что Сэму захотелось его обнять. Но он сдержался — Ди-Ди уже не тот малыш, которого можно тискать при всех. — Легче, — сказал Сэм. — Потому что ты здесь. Ди-Ди отвернулся, но Сэм видел, как дрогнули его губы в улыбке.

***

Эмма накормила уток, бросила в воду последнее печенье и объявила: — Всё, я устала. — Ты только пришла, — усмехнулся Ди-Ди. — Я устала гулять, — непоколебимо заявила Эмма. — Теперь я хочу на качели. Качели были в дальнем конце парка — большие, деревянные, на цепях. Эмма до них почти не доставала ногами, и Сэму каждый раз приходилось её раскачивать. Сегодня она уселась и потребовала: — Мам, качай! Сэм встал сзади, положил руки на спинку качелей и начал раскачивать. Эмма взлетала вверх, визжала, требовала выше, и Сэм подчинялся, чувствуя, как с каждым взмахом уходят остатки тяжёлого утреннего настроения. — Папа, смотри, я высоко! — кричала Эмма. Дин стоял в стороне, снимая её на телефон. Ди-Ди устроился на соседней скамейке, делая вид, что смотрит в телефон, но на самом деле он просто сидел и слушал. — Мам, а ты раньше любил качели? — вдруг спросила Эмма, когда Сэм замедлил темп. — Раньше? — переспросил Сэм. — Ну, когда ты был маленький. Сэм задумался. Маленький. Это было так давно, что воспоминания стёрлись почти до блеска. Но кое-что осталось. — Во дворах около мотеля были качели, — сказал он медленно. — Обычно старые, железные. Я любил на них качаться. А Дин иногда меня толкал. — Сэм улыбнулся чему-то своему. — Он не часто это делал, но когда делал… я чувствовал себя самым счастливым. Эмма кивнула, обдумывая услышанное. Потом слезла с качелей и подошла к Ди-Ди. — А ты покачаешь? — Я? — Ди-Ди поднял бровь. — Ты же уже накачалась. — Я хочу ещё. Но с тобой. Ди-Ди вздохнул, но встал. Сел на качели сам, подхватил Эмму на колени, и они начали раскачиваться вдвоём. — Высоко! — орала Эмма. — И не думай, — буркнул Ди-Ди, но всё равно толкнулся сильнее. Сэм отошёл к Дину. Они стояли рядом, смотрели на качели, на солнце, которое уже клонилось к обеду.

***

— Мам! Пап! Голос раздался сбоку. Они обернулись. По аллее бежала Мэри — в куртке нараспашку, с альбомом под мышкой и растрёпанными косичками. За ней, чуть отставая, спешили близнецы: Бобби с рюкзаком, из которого торчали какие-то железяки, и Эллен, которая на ходу пыталась запихнуть книгу в сумку. — Мы пришли! — выпалила Мэри, подбегая. — Я закончила раньше, и Бобби… — Я карбюратор доделаю завтра, — перебил Бобби, подходя. — А я дочитала, — добавила Эллен, пряча книгу. — Ну, почти. Осталось немного. Сэм смотрел на них и не верил своим глазам. Он переводил взгляд с одного на другого, и на лице его появлялось то самое выражение — растерянное, счастливое, немного смешное. — Вы… как вы… — Мэри позвонила, — объяснил Бобби. — Сказала, что вы в парке. И что мама расстроился. — Я не расстроился, — слабо возразил Сэм. — Расстроился, — уверенно сказала Мэри. — Я же тебя знаю. Ты когда расстраиваешься, улыбаешься особенно ласково. Как будто прощаешься. Сэм не нашёлся, что ответить. — Мы подумали, — добавила Эллен, — что карбюратор и книги никуда не денутся. А парк… ну, парк тоже никуда не денется. Сэм стоял и смотрел на них. На Мэри — папину дочку, которая знала его улыбку лучше него самого. На Бобби — тихого механика, который бросил карбюратор ради него. На Эллен — книжного червя, который отложил книгу, чтобы быть здесь. На Ди-Ди, который всё ещё стоял рядом, смущённый и гордый одновременно. На Эмму, которая уже тянула всех к качелям. На Дина, который смотрел на него с той самой усмешкой, которая говорила: «Я же говорил». — Ну что, — сказал Дин, — теперь все в сборе? Сэм кивнул. Отвернулся, потому что глаза защипало. Потом рассмеялся — сквозь слёзы, которые не мог сдержать. — Идите сюда, — сказал он, раскрывая объятия. И они пошли. Все пятеро. И Дин.

***

Они нашли скамейку у старого дуба — такую широкую, что хватило всем. Сэм сидел в центре, обложенный детьми, как подушками. Справа прижалась Мэри, слева — Эллен, у которой на коленях так и лежала раскрытая книга, но читать она не читала — смотрела, как Эмма ловит солнечных зайчиков папиными часами. Бобби сидел на траве у ног, разглядывая что-то в телефоне (кажется, карту звёздного неба), а Ди-Ди стоял чуть поодаль и наводил камеру. — Ди-Ди, иди к нам, — позвал Сэм. — Сейчас. Я хочу сфотографировать вас всех. — Тогда мы все будем на фотографии, а ты нет. — Я потом. На таймер. — Иди сюда, — повторил Сэм, и в его голосе появилась та самая нотка, которой невозможно было сопротивляться. Ди-Ди вздохнул, поставил камеру на сумку, нажал таймер и бросился к скамейке. Втиснулся между Мэри и Бобби как раз в тот момент, когда раздался щелчок. На фотографии получилась куча-мала: Сэм сияет, Дин приобнимает его за плечи, Эмма забралась на колени, Мэри обнимает маму за талию, Эллен привалилась к его плечу, Бобби смотрит куда-то вверх, а Ди-Ди улыбается, хотя и пытается сделать серьёзное лицо.

***

Ночью они вернулись домой уставшие, счастливые, с ватными ногами и фотографиями на телефонах. Сэм прибирался, Дин помогал, дети разбрелись по комнатам. Позже, когда все уснули, Сэм сидел на кухне с чашкой чая, а Дин уложил Эмму, проверил, закрыты ли двери, и вернулся к нему. — Не спится? — Думаю. — О чём? Сэм повертел кружку в руках. — О том, что я сегодня чуть не испортил всем день. Ныл, расстраивался, хотел, чтобы всё было по-моему. — Ты не ныл. Ты грустил. Это разные вещи. — Ди-Ди услышал. Он из-за меня остался. — Он сам захотел остаться. — А если он пожалеет? Если поймёт, что мог бы быть с друзьями, а торчит с нами? Дин сел напротив, взял его за руку. — Сэмми, послушай меня. Ди-Ди не маленький. Он знает, что делает. Если бы он хотел быть с другом — он был бы с другом. Он пришёл потому, что ему это было нужно. Не тебе — себе. Сэм поднял глаза. — Ты правда так думаешь? — Знаю. — Дин сжал его пальцы. — Ты дал им корни, Сэмми. Крепкие, глубокие. Они могут уходить, потому что знают — есть куда вернуться. Это твоя заслуга. Не моя. Твоя. Сэм молчал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Мэри назвала «прощальной», но теперь в ней не было грусти. — И твоя, — сказал он. За окном светало. Начинался новый день — первый день, когда Сэм понял, что дети выросли не для того, чтобы уйти. Они выросли для того, чтобы возвращаться. И всегда будут возвращаться. Потому что дом — это не стены. Это люди, которые ждут. А Сэм умел ждать. И любить. И верить, что однажды все соберутся за одним столом — с шумом, смехом, спорами, мороженым и утками. И они собирались. Каждый раз.