Волчья стая

Бункер никогда не молчал. Сэм знал это лучше других. Даже глубокой ночью, когда дети спали, укутанные в одеяла, а Дин тихо посапывал, уткнувшись носом в его плечо, в этих стенах что-то жило. Гудели вентиляционные шахты, едва слышно потрескивали лампы, остывая после долгого дня, иногда где-то в глубине коридоров раздавался неясный стук — то ли старая система отопления напоминала о себе, то ли ветер снаружи искал щели в древнем бетоне. Этот звук Сэм впитывал годами. Он стал частью его крови. Ритмом сердца их семьи. Но иногда — всё чаще в последнее время — ему казалось, что он задыхается. Это приходило неожиданно. Чаще всего по утрам, когда он, ещё сонный, выходил на кухню, чтобы поставить чайник, и ловил себя на том, что смотрит на вентиляционную решётку в потолке. Или вечером, когда дети делали уроки в библиотеке, а он шёл стирать и вдруг останавливался в длинном сером переходе, понимая, что не помнит, откуда шёл и куда. Или ночью — как сейчас. Было три часа. Сэм лежал, глядя в потолок, и слушал размеренное дыхание Дина. Тот спал глубоко, как обычно после тяжёлой смены в автомастерской. Сэм знал, что последние дни были особенно загруженными. Дин не жаловался. Он никогда не жаловался. Приходил, пахнущий бензином и металлом, с тёмными разводами масла на руках, и первым делом искал глазами Сэма — не «как прошёл день», а «ты в порядке, Сэмми?». Светлый, почти щенячий взгляд, который за двадцать с лишним лет ни капли не изменился. И Сэм отвечал: «Я в порядке», — потому что это было правдой и одновременно не было. Он повернулся на бок, осторожно, чтобы не разбудить Дина, и посмотрел на его лицо, едва подсвеченное тусклым ночником. Ресницы Дина чуть подрагивали — ему что-то снилось. Морщинки в уголках глаз стали глубже за последние годы, седина на висках пробилась ярче. Но для Сэма он был всё тем же старшим братом, который когда-то, шмыгая носом, делился с ним последним куском хлеба. Тем же парнем, который в кожанке и с амулетом на шее смотрел на него с таким обожанием, что у Сэма перехватывало дыхание. Тем же мужчиной, который в день их свадьбы срывающимся голосом поклялся, что положит жизнь на то, чтобы Сэм никогда не пожалел о своём выборе. Сэм не жалел. Ни секунды. Но мечта — она была. И он ненавидел себя за неё.

***

Где-то на краю сознания эта картинка жила давно. Сэм помнил её смутно — как будто она приходила из какой-то прошлой жизни, которую он никогда не жил. Может, из книг. Может, из обрывков детских фантазий, тех редких моментов, когда отец оставлял их в каком-нибудь мотеле с маленьким садом, и он, мальчишка, выбегал босиком на траву, просто чтобы почувствовать: земля — она тёплая, живая, не похожая на асфальт и бетон. В той картинке был лес. Не дикий, не страшный, а уютный, светлый, с высокими соснами, гудевшими мягко и монотонно. И яблоня. Старая, корявая, с одним толстым суком, на который можно повесить простенькие качели. Рядом — покосившаяся деревянная скамейка, выкрашенная когда-то зелёной краской, а теперь облупившаяся до серого дерева. И домик. Маленький. Даже не домик — избушка. Одна комната наверху, одна внизу, кухня с круглым столом, печка. Дощатый пол, по которому приятно ходить босиком, когда солнце нагрело доски за день. Дача. Его собственная дача. Когда эта мысль впервые оформилась во что-то конкретное, Сэм испугался. Это было года полтора назад. Он стоял на кухне бункера, нарезая овощи для супа, и вдруг поймал себя на том, что разглядывает старый календарь с пейзажами, который Мэри принесла из школы. Там был июнь — зелёные холмы, цветущие луга, крошечный домик вдалеке. И внутри что-то дёрнулось. Не просто «красиво», а тоска. Глубокая, почти физическая. Он представил, как просыпается не от гула вентиляции, а от пения птиц. Как выходит на крыльцо — босой, в одной футболке и мятых пижамных штанах, — и чувствует, как роса холодит пятки. Трава мокрая, мягкая, пахнет клевером и землёй. Тишина — не та тишина бетонного бункера, в которой всегда есть привкус тревоги, а живая, наполненная: стрекочут кузнечики, жужжат шмели, шелестит листва. Дети бегают не по серым коридорам, а по лужайке. Ди-Ди учит Бобби разводить костёр по всем правилам, которые Дин ему показывал. Эллен плетёт венок из одуванчиков, сосредоточенно хмуря светлые бровки. Мэри, высунув язык, рисует ту самую яблоню, пытаясь уловить, как свет ложится на кору. А Эмма, маленькая, толстощёкая, с хвостиками-пальмочками, которые Сэм заплетал ей утром, неуклюже бежит к нему через поляну, спотыкается, хохочет — и падает в его подставленные руки. И Дин. Дин сидит на скамейке под яблоней. Не с масляными пятнами на руках, не уставший после двенадцатичасовой смены, не с молчаливым напряжением в плечах, которое Сэм так хорошо научился читать. А расслабленный. С улыбкой — той самой, широкой, открытой, от которой у Сэма даже сейчас теплеет в груди. С бутылкой холодного пива, которую он не спеша подносит к губам, и смотрит на их детей — на их детей — с таким глубоким, спокойным счастьем, что Сэму хочется плакать. Вот какую картину он увидел тогда, стоя над разделочной доской. И сразу же её задавил. Потому что это было... эгоистично. Так он себе говорил. У них был дом. Бункер, да, но это был их дом. Безопасный, огромный, со всем необходимым. У детей были свои комнаты, у них с Дином — своя спальня. Всё работало. Всё было хорошо. Чего ещё он мог желать? Дин тащил на себе всё. Сэм знал, сколько стоят продукты на неделю для семерых человек. Знал, сколько стоят новые ботинки для быстро растущих близнецов, краски и альбомы для Мэри, учебники и тетради, зимние куртки. Знал, сколько уходит на топливо для генераторов бункера и запасные части к ним — о, одно это стоило как крыло самолёта, и Дин молча закрывал все расходы. Сэм видел его банковские выписки однажды — случайно, просто лежали на столе, тот забыл убрать. И понял, что брат... муж... его Дин вкалывает на износ. Да, Сэм взял на себя дом. Воспитание детей, готовку, уборку, стирку, проверку уроков, организацию режима, бесконечное «мам, а где мои носки?», «мам, Ди-Ди меня толкнул» и «мам, почитай, пожалуйста, ещё одну сказку». Это была его работа, и он делал её с любовью. Он обожал своих «волчат» каждой клеточкой души. Обожал ждать Дина с работы, разогревая ужин по третьему кругу. Обожал этот хаос, этот шум, это ощущение наполненности. Но иногда ему казалось, что он не дотягивает. Что если он скажет: «Дин, я мечтаю о даче» — это будет звучать как: «Мне мало того, что ты даёшь. Мне мало тебя». И от этой мысли его тошнило. Поэтому он молчал. Молчал год. Полтора. Он даже сам не заметил, как мечта забилась в самый дальний угол души и тихо там сидела, царапая сердце каждый раз, когда он видел что-то «то самое»: фотографию леса в интернете, кадр в фильме, где семья сидит на веранде загородного дома, настоящий живой букет полевых цветов, который Мэри притащила с прогулки. Каждый раз — короткий укол, и Сэм давил его привычным усилием воли. «Ты и так счастливчиком должен себя считать. Ты мать пятерых детей. У тебя есть муж, который тебя любит. У тебя есть крыша над головой. Какого чёрта тебе ещё нужно, Сэм?» И он заставлял себя кивать и возвращаться к стирке.

***

Дин замечал, конечно. Он всегда замечал. Может, со стороны казалось, что он весь в работе, крутится как белка в колесе, не успевая заметить ничего вокруг. Но когда дело касалось Сэма, у Дина включался другой уровень восприятия. Он мог не спать сутками, но заметить, что Сэм слишком долго смотрит в одну точку, помешивая суп. Мог прийти вымотанным в хлам, но засечь, что Сэм сегодня улыбался детям чуть менее ярко, чем обычно. Мог проснуться среди ночи от того, что дыхание Сэма изменилось, — и точно знать, что тот не спит, хотя даже не двигается. Он знал, что Сэм что-то прячет. Но он знал и другое: если надавить — Сэм закроется ещё сильнее. Этот упрямый, бесконечно самоотверженный, невозможно критичный к себе человек скорее сгрызёт себя изнутри до костей, чем позволит кому-то нести его груз. Даже Дину. Особенно Дину. И Дин научился ждать. Он ждал, пока пазл сложится сам. И пазл сложился в обычный вторник. В тот день Дин вернулся с работы пораньше — подвернул руку, старый приятель Бенни подменил его на оставшиеся часы, сказав, мол, «иди к своим, а то выглядишь как зомби». Дин не спорил. Боль в запястье была тупой и привычной, а желание увидеть Сэма и детей — острым и всегдашним. В бункере было тихо. Близнецы были в школе, Мэри с Эммой, кажется, смотрели мультики в дальнем конце коридора, Ди-Ди занимался в библиотеке. А Сэма он нашёл в их спальне. Тот сидел на краю кровати, спиной к двери, и не услышал шагов. Перед ним лежал раскрытый ноутбук, и Сэм, склонившись, что-то разглядывал на экране с таким выражением лица, какого Дин не видел давно. Сложное выражение. Мечтательное — и виноватое одновременно. Как ребёнок, заглядывающий в витрину кондитерской с твёрдым знанием, что сладости не для него. Дин замер у двери и скосил взгляд. Экран показывал сайт объявлений о продаже недвижимости. Не квартир, не домов в городе, а участков. Загородных участков с маленькими домиками. Один из них Сэм разглядывал особенно долго — крошечный деревянный дом на фоне сосен, заросший сад, старая яблоня у крыльца. Цена была указана скромная по меркам таких объявлений, но Дин мгновенно всё понял. Даже эта «скромная» цена для них сейчас была неподъёмной. Сэм знал это. И всё равно смотрел. Заворожённо. Как на несбыточное чудо. Дин тихо отступил назад. Сэм не узнал, что он был здесь. Вечером того же дня, когда дети поужинали и разбрелись по своим занятиям, Дин ушёл в гараж — якобы повозиться с Импалой. Он сел на старый ящик из-под инструментов, опустив руки между колен, и долго молча смотрел в бетонный пол. Внутри него боролись два чувства. Первое — злость. Не на Сэма. На себя. На то, что он, чёрт возьми, не мог дать Сэму эту несчастную дачу прямо сейчас. На то, что тот — его Сэмми, его муж, мать его детей, его свет в конце каждого тоннеля — сидел и смотрел на картинку в интернете с выражением виноватой тоски, как будто мечтать о куске земли с яблоней было преступлением. Второе — нежность. Острая, почти болезненная, сжимающая горло. Потому что Дин понимал. Он тоже в глубине души хотел того же. Не для себя — для Сэма. Для детей. Чтобы Сэм мог выходить утром босиком на траву. Чтобы дети дышали не затхлым воздухом подземелья, а сосновым, смолистым, живым. И он знал Сэма достаточно, чтобы понять главное: Сэм ни за что не признается. Будет носить эту мечту в себе как постыдную тайну, потому что считает, что не имеет права хотеть большего. Потому что думает, что он «плохая мать», если желает хотя бы каплю личного счастья, не связанного напрямую с детьми и домом. Дин сжал кулак здоровой рукой и медленно выдохнул. Он сделает это. Каким угодно образом, сколько бы времени ни потребовалось, — но он сделает. Не просто купит. Он вовлечёт детей. Потому что это, в конце концов, и их мечта тоже. И ещё потому, что Сэм должен будет увидеть: он не эгоист. Он — сердце их семьи. И если сердце мечтает о яблоне, семья сделает так, чтобы яблоня выросла. План начал складываться у него в голове той же ночью.

***

На следующий вечер, когда Сэм укладывал Эмму и Мэри, Дин собрал старших в гараже. Ди-Ди, Бобби и Эллен сидели на Импале, свесив ноги, — грязные кроссовки, царапины на коленях, любопытные глаза. — У меня к вам разговор, — начал Дин, прислонившись к верстаку. — Взрослый. Ди-Ди выпрямился — он всегда так делал, когда чувствовал ответственность. Эллен прищурилась с выражением «ну-ка, пап, что ты задумал». Бобби просто смотрел внимательно. — Вы знаете, что мама много работает, — сказал Дин, тщательно подбирая слова. — Он всё для вас делает. Всё для меня. Но есть одна вещь, которую он хочет — и никогда, никогда не скажет об этом вслух, потому что считает, что не заслужил. — Чего? — Эллен подалась вперёд. — Домика в лесу. Маленькой дачи. С садом. С яблоней. — Дин смотрел на их лица, ловя реакцию. — Он смотрит фотографии в интернете, когда думает, что никто не видит. И каждый раз выглядит так, будто... — Дин сглотнул. — Будто мечтать о счастье — это стыдно. В гараже повисла тишина. И первым заговорил Ди-Ди. Он спрыгнул с капота, неожиданно взрослый в свои четырнадцать, с тем же упрямством в линии подбородка, что и у Дина. — Сколько нужно? — Много. Но если мы все будем откладывать... — Я могу отдавать половину карманных, — тут же сказал Ди-Ди. — Моя девушка Софи обойдётся без лишнего свидания в кино. Дин хотел было возразить, но Эллен перебила: — Мы с Бобби давно хотели накопить на новый велик. Но велик подождёт. Правда, Боб? Бобби, который обычно осторожно относился к тратам (в этом он определённо пошёл в Сэма), кивнул. Медленно, но твёрдо. — Маме нужнее. Он... ну, он всё для нас делает. Если ему нужна яблоня, значит, будет яблоня. — Он даже кулачок сжал, и Дин почувствовал, как у него самого защипало в глазах. — Мама всегда говорит, что цветы в доме — это важно, — тихо добавила Эллен. — Что даже в бункере должно быть красиво. Наверное, ему самому тоже хочется красоты. Не только нам. Дин смотрел на своих детей — на этих маленьких, но уже таких осознанных людей, выросших из двух сломанных судеб, — и чувствовал, как грудь распирает от гордости и любви. Сэм воспитал их такими. Сэм научил их думать о других. И теперь они, сами того не понимая до конца, возвращали эту любовь ему. — Хорошо, — сказал Дин, выпрямляясь. — Тогда вот что мы сделаем...

***

Следующие несколько месяцев стали тайной «Волчьей стаи», исключая одного её члена. Дин взял дополнительные смены — не так много, чтобы Сэм начал волноваться, но достаточно, чтобы сумма на отдельном счету начала расти. Ди-Ди и правда отдавал половину карманных денег, а ещё устроился помогать соседскому старику с покосом газона (Сэм думал, что это просто «подработка на карманные расходы», и радовался ответственности сына). Бобби и Эллен экономили на мелочах — мороженом, комиксах — и с заговорщицким видом приносили мятые купюры Дину. Эллен, как главный романтик семьи, даже нарисовала картинку — маленький дом с дымящейся трубой и яблоню, похожую на зелёное облако, — и повесила её над копилкой в гараже, чтобы «помнить, ради чего всё это». Даже Мэри и Эмма внесли свою лепту, сами того не зная. Мэри как-то спросила Дина: «Пап, а почему ты работаешь так много?» — и Дин, опустившись перед ней на корточки, ответил: «Потому что я хочу подарить маме чудо». Мэри ничего не сказала, но на следующий день принесла ему горсть мелочи из своей свиньи-копилки: «Это на мамино чудо. Я хочу помочь». А маленькая Эмма, ещё ничего не понимавшая в деньгах, однажды притащила из садика камушек, выкрашенный золотой краской, и вручила Сэму: «Мам, это тебе. Чтобы красиво». И Сэм, смеясь, поцеловал её в макушку, а Дин, стоя в дверях, вдруг понял, что у него сжимается сердце, — потому что Сэм даже не подозревал, насколько камушек был в точку.

***

Сэм продолжал жить в своём ритме заботы, не замечая заговора. Он всё так же вставал в шесть, чтобы приготовить завтрак. Всё так же проверял уроки близнецов, пока помешивал суп. Всё так же читал Эмме сказки на ночь голосом, который Дин называл «бархатным баюн-баем». Всё так же улыбался, когда Дин возвращался с работы, и целовал его в щёку, и спрашивал: «Как рука? Не болит? Ты не перерабатываешь?» — с тем самым выражением вечной заботы и лёгкой тревоги, которое было его сутью. И всё так же — в редкие моменты, когда оставался один, — позволял себе украдкой открывать сайты с фотографиями загородных домов и смотреть, быстро, стыдливо, как на что-то запретное. Однажды это почти вскрылось. Сэм, убирая в гараже (он делал это не часто, но в тот день у него случился прилив хозяйственности), нашёл старую коробку из-под пива, полную купюр и мелочи. Над ней висела картинка Эллен — домик с яблоней, — и Сэм замер. Долго смотрел. В груди что-то дрогнуло. Сначала — удивление. Потом — непонимание. А затем, когда до него начало доходить, — волна стыда и паники. «Они... знают? Дин знает?» Он не стал спрашивать. Просто тихо поставил коробку на место и вышел, чувствуя, как кровь шумит в ушах. В тот вечер он был необычно тихим, и Дин заметил. Но вместо вопроса просто обнял его сзади, когда Сэм стоял у плиты, уткнулся носом в изгиб шеи и прошептал: — Ты чего, а? Всё нормально? И Сэм, проглотив ком, кивнул. Он боялся. Боялся, что его разоблачили, что Дин теперь считает его неблагодарным, что дети думают, будто мама не ценит то, что у них есть. И в то же время где-то глубоко, в том самом уголке души, который он так старательно закрывал, затеплилась робкая, невероятная надежда.

***

День, когда всё случилось, начался как самый обычный. Сентябрь. Ещё тёплый, но уже с тонким холодком по утрам. Сэм разбудил Ди-Ди в школу с третьей попытки, заплёл Мэри косу, нашёл пропавший носок Бобби, накормил всех завтраком, поцеловал Дина в дверях (тот задержался, сказал, что возьмёт выходной, и это было немного неожиданно, но приятно). Потом выяснилось, что Эмма просто встала не с той ноги и капризничала с самого утра, требуя внимания, и Сэму пришлось носить её на бедре добрых два часа, пока остальные дела стояли. К полудню он уже чувствовал себя вымотанным. Не плохо — просто... бункер давил сильнее обычного. А потом Дин сказал: — Собирайтесь. У нас небольшая поездка. Сэм моргнул: — Куда? — Сюрприз. — Дин... — Сэмми. Просто доверься мне. Ладно? И посмотрел так — открыто, с той самой мальчишеской улыбкой, в которой было обещание чего-то хорошего, — что Сэм не смог спорить. Они погрузились в минивэн (купленный специально «под выводок», как выражался Дин, — без особой любви, но с практичностью). Дети были возбуждены до предела. Эллен подпрыгивала на сиденье, Бобби выпытывал у Дина технические подробности («Пап, а далеко ехать? А дорога грунтовая? А расход топлива какой?»), Мэри держала на коленях альбом и мечтательно глядела в окно. Эмма, умаявшись, заснула в детском кресле, смешно свесив голову. Ди-Ди сидел впереди и молчал, но по тому, как он сжимал и разжимал пальцы, Сэм видел — он тоже в деле. Дорога уходила за город. Мелькали дома, потом пригороды, потом потянулись поля, перелески, узкая лента шоссе, залитая мягким сентябрьским солнцем. Сэм смотрел в окно, и в груди что-то странно, сладко ныло. Он старался не думать. Старался не надеяться. А потом Дин свернул на грунтовку. Колёса мягко зашуршали по сосновым иголкам. Лес сомкнулся вокруг — высокий, светлый, с золотыми пятнами солнца на мху. Воздух, проникавший в приоткрытые окна, пах так, что у Сэма перехватило дыхание. Смола. Земля. Сено где-то неподалёку. Этот запах он знал — тот самый, из фантазий, — и он был реальнее всего, что Сэм чувствовал за последние годы. Машина остановилась на поляне. Дин вышел первым. Сэм — вторым, на негнущихся ногах, прижимая сонную Эмму к груди. Дети высыпали следом, но он их почти не слышал. Перед ним стоял дом. Маленький. Деревянный. С крыльцом в три ступеньки, с мансардным окном наверху, с резными наличниками, выкрашенными когда-то белым, а теперь чуть облупившимися, — но от этого только уютнее. Рядом росла старая, корявая яблоня с одним толстым суком, идеально подходящим для качелей. Под ней — покосившаяся скамейка. А вокруг — сосны, сосны, сосны. И тишина. Та самая — живая, наполненная. — Дин... — голос Сэма сорвался. — Это ещё не всё, — тихо сказал Дин, подходя и кладя руку ему на поясницу. — Смотри. И Сэм увидел. На двери дома висела табличка. Деревянная, явно самодельная, неровно вырезанная. А на ней — выжжена надпись: «Логово волчьей стаи». И ниже — семь маленьких следов, явно детской рукой. — Мы копили, — раздался голос Ди-Ди. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Сэма тем упрямым, взрослым взглядом, от которого щемило в груди. — Папа сказал, что ты мечтаешь. Что ты никому не говоришь, потому что боишься. И мы... мы хотели показать. — Мы отдавали карманные деньги! — выпалила Эллен, сияя. — Я — с велика! Бобби — с какого-то дурацкого набора для опытов, представляешь? — Это не дурацкий набор, — буркнул Бобби, но тоже улыбался. — Там в сенях садовая лопатка и грабли новые, — тихо добавил Ди-Ди. — И семена цветов. Я подумал... ты, наверное, захочешь посадить клумбу. Мэри молча подошла и протянула Сэму свой альбом. На открытой странице был рисунок: поляна, дом, яблоня и семь фигурок: двое взрослых и пять детей. Внизу корявым детским почерком: «Маме. Потому что ты — наш свет. И тебе тоже нужен свой свет». Эмма, которая уже проснулась и слушала с широко раскрытыми глазами, вдруг завозилась в руках Сэма, потянулась к его лицу пухлой ладошкой и звонко сказала: — Мам, ты плачешь? Ты не плачь. Там домик. Там яблонька. Ты теперь можешь ходить босиком. Пойдём! И Сэм сломался. Он опустился на колени прямо в траву — мягкую, влажноватую, — всё ещё прижимая Эмму, и заплакал. Не от боли. Не от усталости. От того, что его увидели. От того, что его поняли. От того, что где-то внутри, в том самом забитом уголке души, вдруг стало светло. До рези в глазах. До судорожного, рвущегося наружу всхлипа. Рядом тут же оказался Дин. Он опустился на корточки, сгрёб Сэма в объятия вместе с Эммой и зарылся лицом в его волосы. — Ты не эгоист, — прошептал он. Голос у него был хриплый и тоже чуть влажный. — Ты никогда им не был, Сэм. Ты это понимаешь? Ты — причина, по которой у нас вообще есть семья. Ты спас меня. Ты подарил мне их. Ты делаешь всё, абсолютно всё, чтобы им было хорошо. И если ты мечтал о дурацкой яблоне, то это не делает тебя плохой матерью. Это делает тебя человеком. — Я думал... — Сэм пытался унять дрожь в голосе. — Я думал, что это неважно. Что я не должен. Что... — Тш-ш. — Дин качнул его, как ребёнка. — Ты должен. Ты должен быть счастлив. Не только ради нас. Ради себя. Ты самый важный человек в этой стае, Сэмми. Тот, кто всегда заботился. Тот, кто всегда поддерживал. И я, — он на секунду замолк, сглотнув, — я живу ради тебя. Работаю ради тебя. Всё, что я делаю хорошего в этой жизни, это потому, что ты в неё вошёл. Дети обступили их тесным кольцом. Ди-Ди положил руку на плечо Сэма — ту самую, уже не мальчишескую, а почти мужскую, — и сказал просто: «Ма, это твоё. Правда твоё. Иди смотреть». И Сэм пошёл. Он обошёл дом, касаясь стен. Он потрогал яблоню — кора была шершавая, тёплая от солнца. Сел на скамейку, и Эллен тут же забралась к нему на колени, а Мэри пристроилась рядом с альбомом. Бобби с важным видом показывал, где проложен водопровод. Эмма рвала одуванчики и носила их Сэму: «На, мам, это тебе в вазу». А Дин стоял чуть поодаль, прислонившись к дереву, и смотрел. Просто смотрел, как его жена, его Сэмми, его свет сидит на скамейке под старой яблоней и улыбается — мокрый, растрёпанный, с одуванчиками в пальцах, окружённый детьми, как венком из живых, звонких, счастливых голосов. И тихо сказал, так, чтобы только сам воздух слышал: — Вот теперь всё правильно. Вечером они развели костёр. Сэм сидел, завернувшись в старый плед, который они нашли в доме (там вообще много всего нашлось — и посуда, и пара старых стульев, и даже книги), и смотрел на пламя. Рядом, на бревне, сидел Дин. Их плечи соприкасались. Дети устроились на траве, укрытые куртками и одеялами, жарили на палках хлеб — неумело, смешно, бросая горелые корочки в костёр и хохоча. Сэм подумал, что это и есть счастье. Не глянцевое, не идеальное. С усталостью от многих лет. С неуверенностью и страхом, что он чего-то не достоин. С бесконечной беготнёй и детскими капризами — но всё равно счастье. То, что у него было сейчас, — вот это всё: треск костра, запах дыма в волосах, крик Эммы («Мам, я поймала светлячка!»), серьёзный голос Бобби, объясняющего Мэри принцип горения, тихое «люблю тебя» от Дина прямо в ухо — это было больше, чем он когда-либо смел желать. Он повернулся к Дину, посмотрел ему в глаза — зелёные, с золотыми искрами от костра, — и сказал только одно: — Спасибо. И Дин кивнул, потому что этого было достаточно. Они оба понимали.