«Мой прекрасный монстр»

      Она сцепляет пальцы между собой и громко ими хрустит, нарушая только-только появившуюся тишину в доме. Ей тысячу и один раз говорили не делать этого, когда она ещё была ученицей музыкальной школы, даже тяжелой металлической линейкой пару раз прилетало, оставляя на тоненьких пальчиках следы. Но Гермиона не может отказать себе в удовольствии размять уставшие от непрерывного печатанья пальцы. Да и к тому же её сейчас никто не видит и поругать уж точно не сможет.       Взглядом ещё раз пробегается по только что написанным строчкам и довольно кивает. Рядом с ноутбуком, как обычно, полный бардак. Кружка с недопитым кофе, стенки которой когда-то были белые, а сейчас впитали в себя цвет от застоявшегося напитка, расческа, которой кудрявоволосая Гермиона особо и не пользуется, а когда и пользуется, то волосы, застрявшие среди зубчиков, не убирает, мышка, про которую благополучно забыли через пару недель после покупки и так и не стали ею пользоваться по назначению, упаковка от арома-палочек, которые иногда зажигает Грейнджер, чтобы перебить запах сигаретного дыма от соседа сверху, блокнот, какие-то бумажки и чеки, пачка новых ручек, хотя прошлые так и не кончились, скотч, коробка от чего-то и ещё какой-то непонятный мусор.       Зато на рабочем столе её ноутбука никогда не было бардака. Всё идеально по папкам и названиям, нейтральные обои и минимум ярких и отвлекающих ярлыков. Идеальная чистота и полное отсутствие визуальных шумов помогали концентрироваться на идее и по минимуму отвлекали.       – Нужно сделать перерыв.       Она поднимается, поправляет пучок, чтоб тот не развалился от слишком активной (по сравнению с сидением за компьютером) деятельности. Шоркая в своих акульих тапках, она ползёт на кухню, где холодильник ломится от еды, что ей совсем не свойственно.       За эту неделю она была в магазине четыре раза (а сегодня только среда), всё в надежде увидеть блондина за стойкой, но его всё не было, словно его и не существовало, словно он плод больной писательской фантазии, словно она выдумала его, так же как и все свои книжки. Но он не выдуманный, ведь она спрашивала про него, а ей ответили, что у него выходной. Так что Миона ещё не окончательно свихнулась и людей выдумывать не начала. Только говорить сама с собой, но так все делают.       Масло на горячей сковородке громко шипит, пока хозяйка квартиры методично помешивает венчиком яйца в глубокой тарелке в надежде создать пышный и богатый кислородом омлет.       Жидкое золото брызгает и скворчит, когда смесь вливают на сковородку, но быстро теряет свой запал, когда сверху их накрывает крышка. Медленно стучит нож о разделочную доску, пока Гермиона нарезает только что помытые овощи. Завтрак в семь часов вечера? То что нужно.       Методичное жевание, стук вилки о тарелку, шум воды, шаги, скрип стула, звук клавиш ноутбука. Последние дни она словно в трансе восполняет все свои потребности, а оживает лишь тут, с головой погружаясь в текст на своем ноутбуке.       У нее там целая жизнь. Статная, с фарфоровой кожей и платиновым блондом, но жизнь. Жизнь, отбирающая чужие жизни. Довольно философски.       Почему писатели так любят своих героев невзирая ни на один его плохой поступок? А почему матери любят своих сыновей несмотря на их убийства и годы, назначенные им судом? Почему продолжают любить, писать и ждать, даже если там три пожизненных?       Гермиона своего монстра тоже полюбила. Он получался уж слишком хорошо, слишком профессионально, такое точно должны купить. Она столько сил тратит, чтоб вырастить свое дитя из простых букв во что-то действительно стоящее. И вроде у нее это получается. Поэтому она снова с головой ныряет в текст, не забывая сделать глоток апельсинового сока перед этим.       Дождь лил уже третий час. Не просто лил, а вбивал капли в асфальт, заставляя фонари дрожать в мокрых лужах. Город выдохнул, притих, спрятался по квартирам, и только редкие фары прорезали темноту, чтобы тут же утонуть в ней снова.       Она возвращалась домой. Последняя смена в кофейне, чаевые, усталая улыбка, наклеенная на лицо как дешёвый пластырь.       Имя? Неважно. Для него она была просто жертва номер… Впрочем, он не нумеровал их. Он вообще не любил лишних цифр. Только лица. Только тот краткий миг, когда страх делает глаза абсолютно прозрачными.       Она свернула в арку. Глупо, конечно. В этом районе арки ночью как горло, в которое лучше не соваться. Но до дома оставалось сто метров, а под дождём бежать по проспекту мокрой кошкой было ещё хуже.       Он ждал её в тени.       Не прятался. Ждал. Стоял, прислонившись плечом к кирпичной стене, сложив руки на груди, и смотрел, как дождь стекает по его светлым волосам, не желая задерживаться на фарфоровой коже. В темноте арки он казался вырезанным из лунного света. Неестественный, прекрасный, неподвижный. Восковая фигура. Статуя, забытая скульптором под открытым небом.       Она остановилась. Дёрнулась назад. Но ноги, дурацкие женские ноги на каблуках, скользнули по мокрому асфальту, и она схватилась за стену, чтобы не упасть.       – Тихо, – Сказал он. Голос негромкий, ровный, без угрозы. Как у врача, который просит потерпеть ещё минуту.       – Пожалуйста, не надо, – Выдохнула она. Стандартный набор. Слова, которые люди говорят, когда уже всё поняли, но надеются на чудо.       Он улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. Улыбка, которую она… Нет, уже не она, уже только жертва успела заметить. Тёплая почти. Почти человеческая.       – Я ничего не сделаю, – Сказал он. – Всё уже сделано.       Она не поняла. И не успела понять.       Он сделал шаг вперёд. Один. Плавный, как у танцора. И оказался рядом. Его рука, прохладная, сухая, несмотря на дождь, легла ей на затылок. Почти нежно. Почти ласково.       – Закрой глаза, – Прошептал он ей в висок. – Так легче.       Она не закрыла. И успела увидеть, как его вторая рука поднимается к её горлу. В ней ничего не было. Ни ножа, ни лезвия. Только пальцы. Длинные, белые, с аккуратными ногтями.       Когда они сомкнулись на её шее, она успела подумать: «Как холодно». Она смотрела на него. В его глаза. Они были серыми, почти бесцветными в темноте. И в них не было ненависти. Не было злобы. Не было даже удовольствия. Там было только... внимание. Интерес. Как у художника, изучающего натурщицу.       – Хорошая девочка, – Сказал он. когда тело обмякло окончательно.       Он аккуратно опустил её на мокрый асфальт, прислонив спиной к стене. Поправил воротник её куртки, чтобы не было видно синяков. Сложил её руки на коленях, как кукле, которую усадили играть.       Потом достал из кармана платок (белый, накрахмаленный) и вытер пальцы. Медленно, тщательно, каждый по отдельности.       Дождь смывал остальное.       Он ушёл, не оглядываясь. Через минуту его фигура растворилась в серой пелене, и только светлые волосы ещё некоторое время мелькали в свете единственного уцелевшего фонаря.       А она осталась сидеть под стеной. Красивая. Мёртвая. С распахнутыми в пустоту глазами, в которых всё ещё застыл вопрос: «Почему ты улыбался?»       Гермиона откинулась на спинку стула и перечитала написанное. Пальцы дрожали. В горле пересохло. Она посмотрела на время. Половина четвёртого утра. За окном шумел дождь. Странно, дождя быть не должно было, она точно помнит прогноз погоды, который сегодня смотрела, перед тем как встать с кровати. Она всегда его смотрит перед тем как встать, вдруг её будут ждать серьезные дела.       Она сохранила файл, закрыла ноутбук и поплелась на кухню за водой. Пить кофе, стоящий неизвестно сколько у ноутбука, совершенно не хотелось, сок кончился, для вина не время, а вот вода самое то.       Она не знала, что через три часа этот текст откроется снова. Сам. И курсор будет мигать в конце последнего абзаца, приглашая продолжить. Она не знает, что кто-то кроме неё станет читателем её творения. А в её подъезде, на лестничной клетке этажом ниже, остановится лифт. И кто-то с мокрыми светлыми волосами нажмёт кнопку её этажа.