«Мой прекрасный монстр»

      Он не сразу убивает её.       Это важно понять. Для него убийство – не финал, не цель. Это просто точка. А точка ставится только тогда, когда предложение дописано до конца.       Ей двадцать три года. Она учится и подрабатывает в баре. У неё есть парень, кошка и хроническая нехватка денег на нормальную обувь. Сегодня она порвала колготки, пока бежала к последнему автобусу.       Она не знает, что автобус не придёт.       Он встречает её на остановке. Пустой пластиковый павильон, разбитая лампочка, дождь. Она стоит, вжав голову в плечи, и мечтает оказаться дома. В тёплой постели. Под боком у спящего парня, который даже не проснётся, когда она приползёт.       – Закурить не найдётся? – Спрашивает он.       Она поднимает глаза. Красивый. Слишком красивый для этой дыры. Блондин, бледный, с серыми глазами, в которых плещется усталость или что-то другое, она не разбирает. Люди всегда путают опасность с усталостью.       – Я не курю, – говорит она. И улыбается. Дура. Улыбается.       – Жаль. Тогда просто постой со мной. Темноты боюсь.       Она смеётся. Она верит.       Дальше начинается то, что не лезет в голову.       Он не оглушает её. Не связывает. Он просто берёт её за руку, и она идёт. Потому что он говорит: «Пойдём, тут недалеко, я провожу». Потому что у него приятный голос. Потому что она ещё не знает, что ужас может начинаться с вежливости.       Он приводит её в подвал. Старый дом, расселённый под снос, пахнет кошками и мочой. Она начинает что-то подозревать, но поздно. Он заводит её в угол, и дверь захлопывается.       – Не кричи. Здесь всё равно никто не услышит. А крик раздражает.       Она кричит. Конечно, она кричит. Потому что он достаёт нож. Обычный кухонный нож, с чёрной рукояткой, немного затупленный. Она потом поймёт, почему тупой.       – Я просил не кричать, – Вздыхает он.       И бьёт.       Не в живот, не в сердце. В ногу. Чуть выше колена. Неглубоко, сантиметра на два. Просто чтобы она поняла: кричать больно. Крик отдаётся вибрацией в ране, и каждое сотрясение голосовых связок заставляет лезвие внутри мышцы двигаться.       Она зажимает рот руками. Слёзы текут градом, сопли, слюни. Всё сразу. Она хочет жить. Она готова на всё.       – Умница, – Говорит он. И садится на корточки напротив. – Теперь поговорим.       Он разговаривает с ней сорок минут.       Он спрашивает про парня, про кошку, про то, почему она пошла учиться на учителя, если ненавидит детей. Она отвечает. Она отвечает на всё, захлёбываясь слезами, потому что нож всё ещё в ноге, и если она пошевелится, боль взрывается новая.       Потом он говорит:       – Ты устала. Ты хочешь пить. У тебя кружится голова от потери крови.       Она кивает. Правда хочет. Правда кружится.       – Я дам тебе воды, – Обещает он. – Но сначала ты должна кое-что для меня сделать.       Она кивает снова. Ей всё равно, что делать. Лишь бы вода. Лишь бы перестало так сильно болеть.       Он протягивает ей нож. Тот самый, из её ноги. Тёплый, скользкий от её крови.       – Отрежь палец.       – Что? – Она не понимает.       – Палец. Любой. Мизинец, например. Он не особо нужен. Отрежь, и я дам тебе воды. Честно.       Она смотрит на него. Он серьёзен. Абсолютно. В его глазах нет безумия, только спокойный интерес экспериментатора.       – Я не могу, – Шепчет она.       – Можешь. Ты очень хочешь пить. И ты хочешь жить. Это просто мясо, Лена. Просто косточка. Режь, и всё кончится.       Она режет.       Гермиона сохраняет файл и с громким щелчком захлопывает крышку ноутбука. Экран телефона загорается, оповещая о только что пришедшем уведомлении из мессенджера. Мама. Гермиона смотрит на потухший экран, ей не хочется отвечать. И мама, видимо, чувствует это и звонит.       – Да, мам.       – Ты в порядке? Совсем не пишешь…       – Занята была.       – Опять пишешь?       Такой простой и привычный разговор, который происходит у них каждые четыре дня молчания со стороны Грейнджер. Мама звонит, они обмениваются базовыми фразами, рассказывают, что нового. Миона говорит о книге, о том, как всё хорошо складывается, что она уже опаздывает на встречу с издательством, и наконец-то кладёт трубку.       На улице пахнет сыростью от недавнего дождя, лужи уже подсыхают, а ветерок приятно дует в лицо, унося волосы назад. В ушах наушники, звучит приятная музыка, иногда сменяющаяся глупыми текстами и молодёжными битами.       Сегодня у неё встреча в издательстве. Её детище может получить жизнь. Может выйти на свет, чтобы люди увидели это, чтобы прочли и… нет, не полюбили! Конечно, нет, он же жестокий зверь, его нельзя полюбить.       – Добрый день!       В лобби пахнет чистотой и какими-то цветами, название которых Гермионе неизвестно, ей цветы не дарят, чтобы их запоминать. Приветливая женщина в юбке-карандаш и пиджаке цвета кофе с молоком улыбается ей, показывая, что её тут ждали и ей рады.       В кабинете у агента пахнет слишком сладко, какими-то духами, которые неприятно раздражают нос. Хочется спрятать его в рукав, чтобы сладость не отравляла мозг. Женщина перед ней совсем не такая, как та, что встречала на входе. Она неприятно-сладкая, придирчивая, с глазами-орлами, выхватывающими что-то в тексте, с головой, которой она качает, не одобряя написанное, с губами в яркой помаде, которые растягиваются в снисходительную улыбку.       – Чего-то не хватает. Постненько.       Постненько?! Гермиона злится. Постненько?! Да там мяса больше, чем на самом большом барбекю. Она злится, что глухая женщина, не читающая ничего тяжелее любовных романов, судит её. Да кто она такая?!       – Не хватает живости, что ли. Да, прописано красиво, но плоско. Добавь жизни. Переделай.       Гермиона вздыхает, принимая критику. В ней клокочет злость. Злость и обида за своего ребёнка, за свою идею, за то, чем она жила эти недели.       Она возвращается домой быстро. Она не слушает музыку, не обходит лужи, не подставляет лицо ветру. Её поглощает злость на идиотку-агента, на чересчур приветливую секретаршу, которая своей улыбкой дала ложную надежду, что её тут ждут и примут.       Дома Гермиона рывком открывает крышку ноутбука, стучит по клавишам со всей злостью, которая только подогревалась временем. Она вкладывает всю душу в это. Пишет, добавляя жизни своему монстру.       Долго. Страшно. Тупым ножом. Мизинец не поддаётся, нож скользит по коже, и приходится пилить, чувствуя, как хрящи хрустят под лезвием. Она кричит, но зажимает рот другой рукой, потому что помнит: кричать нельзя. Кровь хлещет, заливает джинсы, пол, её лицо.       Когда палец наконец отделяется, она роняет нож и воет в голос: глухо, в ладонь.       – Молодец, – Говорит он. И правда даёт воды. Бутылка холодная, почти ледяная. Она пьёт жадно, давясь, размазывая кровь по пластику.       Он смотрит на её культю. Мизинец лежит на полу, белый, как восковой.       – Красиво, – Замечает он. – Кость чистая. Ты хорошо постаралась.       Она плачет. Просит вызвать скорую. Обещает никому не рассказывать.       – Знаю. Не расскажешь.       Дальше хуже.       Потому что он не убивает её быстро. Он вообще не убивает. Он работает.       Он объясняет, что ему интересна анатомия. Что в университете трудно достать материалы. Что она – редкая возможность изучить, как организм реагирует на боль в реальном времени.       Он начинает с ног.       Сначала подрезает сухожилия на щиколотках. Она чувствует, как ступни перестают слушаться. Они ещё есть, они болят, но пальцы не шевелятся.       – Ахиллово сухожилие, – Комментирует он. – Если его перерезать, человек перестаёт ходить. Навсегда. Но больно только в момент разреза. Дальше онемение. Чувствуешь?       Она чувствует. Она всё чувствует.       Потом он поднимается выше. Коленные суставы. Он не режет. Он ковыряет. Ему интересно заглянуть внутрь, посмотреть, как устроен мениск. Она теряет сознание три раза. Он приводит её в порядок: бьёт по щекам, льёт воду, даёт понюхать какую-то гадость из пузырька.       – Не уходи. Мне важно, чтобы ты была в сознании. Я же не могу спросить у трупа, больно ему или нет.       Она хочет умереть. Она молит об этом про себя, вслух, шёпотом. Она обещает ему всё, что угодно, если он просто убьёт её сейчас.       – Потом. Сначала работа.       Руки он оставляет напоследок.       Пальцы на левой руке он отрезает по одному, складывая их в ряд по длине. Большой, указательный, средний, безымянный. Мизинца на левой уже нет, он был первым. Когда доходит до правой, она уже не кричит. Только всхлипывает и дёргается, как рыба на берегу.       – Интересно, – Говорит он задумчиво, – Если отрезать все пальцы, человек сможет научиться писать заново? Локтем, например? Или зубами?       Она не отвечает. У неё нет сил.       Последнее, что она видит – его лицо.       Он склоняется над ней, рассматривая развороченные колени. В его руках её собственные пальцы. Он перебирает их, как чётки, и что-то записывает в маленький блокнот.       – Спасибо. Ты была очень полезной.       И тогда она понимает, что он не шутил. Что для него это действительно была работа. Что она не жертва. Она – материал.       Она хочет спросить: «Зачем?» Но язык не ворочается. Горло пересохло, во рту вкус крови и рвоты.       – Зачем? – Догадывается он. – Чтобы понять. Чтобы увидеть, как это работает. Где предел. Есть ли он вообще.       Он гладит её по голове. Как собаку. Как ребёнка.       – Знаешь, – Добавляет он задумчиво, – Я не получаю удовольствия от боли. Ни своей, ни чужой. Мне просто интересно. А интерес – это единственное, что двигает человечество вперёд. Ты – часть прогресса. Гордись.       Она не гордится. Она умирает.       Смерть приходит через сорок минут.       Он не добивает её. Просто позволяет всему идти своим чередом. Кровь, шок, остановка сердца. Она лежит в луже собственной жижи, глядя в потолок подвала, и последняя мысль, которая приходит в её угасающее сознание о том, что она так и не купила те дурацкие сапоги, которые видела на распродаже. Денег пожалела.       Он сидит рядом, пока она не перестаёт дышать. Проверяет пульс, заглядывает в зрачки.       – Жаль. Таких, как ты, мало. Которые не ломаются сразу.       Он собирает пальцы в пакет. Достаёт телефон, фотографирует тело с разных ракурсов. Потом закрывает ей глаза, всё-таки неприлично, когда мёртвые смотрят в пустоту.       Уходя, он оборачивается.       – Если встретимся в другой жизни, – Говорит он трупу, – Не соглашайся на воду. Умирать без воды больнее, но быстрее.       Дверь захлопывается.       Гермиона смотрит на экран. Руки трясутся мелкой дрожью. В горле стоит ком тошноты.       – Господи, – Шепчет она, – Зачем я это написала?       Она хочет удалить. Выделить всё и нажать Delete. Но палец замирает над клавишей. Потому что текст хороший. Потому что это лучшая глава, которую она написала за последний год. Потому что это страшно, но страшно правильно.       Она сохраняет файл. Закрывает ноутбук.       Идёт в душ. Стоит под горячей водой полчаса, но ей всё равно кажется, что руки пахнут железом. Когда она выходит, завернувшись в полотенце, на кухне горит свет.       Она выключала его. Точно выключала.       – Миона, – Раздаётся из темноты. Голос сонный, чуть хриплый. – Ты сегодня злая.       Она замирает. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле.       Свет включается сам. Или она просто моргнула?       Он сидит за её столом. Листает её блокнот. На нём белая рубашка, чистая, наглаженная. На столе перед ним её собственный ноутбук. Открыт. Текст на экране.       – Я бы, – Говорит он, поднимая на неё серые глаза, – Отрезал бы сначала уши. Чтобы слышать крик громче. А ты как думаешь?       Она не кричит. Она не может.       Не может, потому что горло сдавило от страха, а перед глазами потолок её собственной спальни. Наконец из груди вырывается хрип, в мозг попадает кислород и вместе с ним осознание: это сон. Приснилось, навеянное эмоциями, усталостью и впечатлениями от книги.       Гермиона тянется к стакану на тумбочке, но он пуст. Нужно идти на кухню, налить воды. Она переводит взгляд в коридор.       Из кухни под дверью сочится тонкая полоска света.       Она выключала его. Точно выключала.