«Мой прекрасный монстр»

      Серийный убийца - это таинственное создание, непостижимое для рационально мыслящего человека. На протяжении десятилетий серийные убийцы тревожили нас своими чудовищными деяниями, завораживали, выслеживали в тени, забирали жизни и не испытывали угрызений совести за свои преступления. Хотя внешне они и похожи на людей, в сознании серийного убийцы есть нечто такое, что делает их исключительно «другими».       Серийный убийца не задумывается о последствиях. Напротив, его (или ее) главная цель - потакать своим садистским желаниям, утолять жажду крови и наслаждаться игрой в Бога.        Каждый серийный убийца руководствуется уникальными мотивами, многие из которых непостижимы для людей, не страдающих психопатией. Эти хищники, несмотря на внешне спокойное и целеустремленное поведение, искусны в коварстве и манипуляциях.        Серийным убийцам присуще состояние, которое психологи называют «хищнической агрессией»: они считают всех остальных неполноценными и тем самым оправдывают свои жестокие действия по отношению к ничего не подозревающим жертвам.       Гермиона кликает мышкой, закрывая очередное окошко с информационной статьей о серийных маньяках и трет уставшие глаза. Перед ней стоит задача оживить своего персонажа, добавить больше мотивов, больше смыслов в его поступках. Оживить монстра, который в прошлой главе убил девушку ради своего извращенного исследования.       Она трёт глаза так сильно, что в темноте под веками вспыхивают оранжевые искры салюта. Час ночи. Или уже два? На экране все еще открыта вкладка с сухой академической статьей, где слова «психопатия» и «садизм» разложены по полочкам, будто это просто ингредиенты для пирога. Но пирог не получается. Ее Д все еще плоский. Картонный. Он убивает, потому что она написала «он убивает». А почему? Зачем? Какие его истинные идеи и мысли? Почему он такой, какой есть? Потому что ему не хватает души.       Она отпивает холодный кофе. Горький, кажется покрывшийся плёнкой. В голове пустота, вакуум, в котором эхом разносятся чужие мысли из чужих статей. Грейнджер всегда была отличницей. Прилежной ученицей, которая сначала выучит теорию, а потом применит на практике. Но монстров так не создают. Монстров рождают в муках, в грязи, в темноте собственной души, куда она боится заглядывать.       Она закрывает браузер. Открывает чистый документ. Курсор замирает на белом фоне, в ожидании чего-то.       – Что-же движет тобой, Д?       Пальцы зависают над клавиатурой. Она смотрит в окно. Там, за стеклом, моросит дождь. Прогноз обещал ясно, но окна мокрые уже третьи сутки. Она перестала обращать на это внимание.       Он не считал себя монстром. Это важно. Это первое, что нужно понять. Монстр – это тот, кто просыпается утром и думает: «Сегодня я сделаю что-то ужасное, потому что я злой». Д просыпался утром и думал: «Интересно, каков на вкус страх?»       Он был коллекционером. Не марок, не монет, не редких книг. Он коллекционировал моменты. Тот самый миг, когда человек перестает быть человеком и становится просто мясом, просто реакцией, просто химией. До этого мига люди так старательно притворяются. Носят маски. Играют роли. А в последнюю секунду маска слетает, и наружу вырывается что-то настоящее. Иногда это мольба. Иногда – принятие. Иногда – дикая, животная злость.       Д любил злость. Она была самой честной.       Она пишет. Пальцы летают по клавиатуре, едва касаясь клавиш. Слова льются, как кровь из только что вскрытой артерии.       Он выбрал её за глаза.       Не за то, как она улыбалась, принимая заказ. Не за то, как её волосы пахли ванилью (он умел различать запахи на расстоянии). Нет. За глаза. Когда она говорила «Что-нибудь ещё?», её глаза говорили другое: «Пожалуйста, не уходи. Побудь со мной ещё немного. Мне так одиноко».       Одиночество - самый сильный феромон. Д чуял его за километр.       Она жила одна. Кошка, как она её называла, хотя кота у неё не было, а только плюшевая игрушка на кровати, которую она обнимала по ночам. Работа в кофейне с восьми до четырёх. Потом дом. Потом сериалы. Потом слёзы в подушку, которые никто не слышал. Иногда звонок матери, которая спрашивала, когда уже внуки.       Д наблюдал за ней три дня.       Три дня он сидел в той же кофейне, пил чёрный кофе без сахара и смотрел, как она наливает другим капучино с корицей. Она ни разу не посмотрела на него дольше трёх секунд. Клиент. Ещё один. Их сотни.       На четвёртый день он заговорил.       – У вас усталые глаза, – сказал он, когда она протягивала ему сдачу.       Она вздрогнула. Подняла взгляд. Встретилась с ним. С этими серыми, почти прозрачными глазами, в которых не было ни тепла, ни угрозы. Только спокойное, ровное внимание.       – Смена заканчивается через час, – ответила она. И улыбнулась. Дежурно. По привычке. – Приходите ещё.       – Приду, – пообещал он.       И сдержал слово.       Гермиона останавливается. Перечитывает написанное. Ей не нравится слово «обещал». Слишком человеческое. Слишком... обязательное. Д не обещает. Д констатирует. Она исправляет: «Он и не сомневался». Лучше.       Дождь за окном усиливается. Она слышит, как капли барабанят по подоконнику, и на секунду ей кажется, что в этом ритме есть что-то знакомое. Что-то похожее на пульс. Или на шаги.       Глупости.       В тот вечер она шла домой одна. Конечно, одна. Она всегда ходила одна. Маршрут был выучен до сантиметра: от кофейни до остановки, триста метров, от остановки до дома ещё четыреста. Три фонаря. Одна арка. Две бродячих собаки, которые никогда не лаяли. И тишина.       Д ждал в арке.       Он не прятался. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Дым поднимался вверх и таял в темноте, как будто его и не было. Как будто и самого Кейна не было, просто тень, просто игра света.       Она замедлила шаг.       – Вы? – Голос дрогнул. Она узнала его. Как можно не узнать такое лицо, такие глаза? – Вы следили за мной?       – Ждал, – поправил он. Голос ровный, спокойный. – Есть разница.       – Зачем?       Вопрос повис в воздухе. Кейн затянулся в последний раз, бросил окурок в лужу. Тот зашипел и погас.       – Хочу показать тебе кое-что.       – Что?       – Тебя.       Она не поняла. И не успела испугаться. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и его рука легла ей на затылок. Тёплая. Почти ласковая.       – Сейчас ты наденешь маску, – сказал он тихо. – Ты будешь просить, плакать, обещать всё, что угодно. Но в конце, когда останется всего секунда, я увижу настоящее. И это будет прекрасно.       – Что?.. – выдохнула она.       – Тсс. Не трать слова. Они тебе ещё понадобятся.       Гермина сглатывает. В горле пересохло. Она тянется за соком, но бутылка пуста. Вода закончилась ещё вчера. Кофе пить не хочется, он уже стоит на столе третьи сутки, и внутри, кажется, завелась своя жизнь.       Она продолжает писать. Потому что не может остановиться. Потому что пальцы чешутся, потому что в голове шумит, потому что если она не выплеснет это сейчас, то оно сожрёт её изнутри.       Он не торопился.       В этом был весь Д. Торопливость – удел новичков, тех, кто боится, что их поймают. Д не боялся. Он знал: никто не ищет то, о существовании чего не подозревает.       Он привёл её в свою квартиру.       Она шла сама. На ватных ногах, с бешено колотящимся сердцем, но сама. Потому что он сказал: «Пойдём, я покажу тебе кое-что красивое», и она пошла. Не потому, что хотела. Потому что в его голосе была такая уверенность, что сопротивляться казалось глупым. Бесполезным. Смешным.       Квартира оказалась обычной. Слишком обычной для монстра. Икеевская мебель, книжный шкаф с детективами, на кухне свежие продукты в холодильнике. Никаких оккультных символов, никаких фотографий жертв на стенах.       – Садись, – кивнул он на диван.       Она села.       – Что ты со мной сделаешь? – то спросила она. Голос дрожал, но в нём уже прорезались истерические нотки.       – Всё, – просто ответил Кейн. – Я сделаю с тобой всё, что захочу. Но не сразу. Сначала мы поговорим.       – О чём?       – О тебе. Ты ведь так давно хочешь, чтобы кто-то спросил. Чтобы кто-то выслушал. Чтобы кто-то понял, как тебе одиноко, как тебе страшно, как ты устала притворяться, что всё в порядке.       Она разрыдалась.       Не от страха – от облегчения. Он сказал это вслух. То, что она гнала от себя годами. Кто-то наконец увидел.       Кейн сел напротив. Взял её руки в свои. Погладил большими пальцами костяшки, там, где кожа была сухой от постоянного мытья посуды.       – Рассказывай, – сказал он мягко. – У нас много времени.       И она рассказала.       Всё. Про мать, которая пилит. Про бывшего, который ушёл к другой. Про работу, где её не замечают. Про подушку, мокрую от слёз. Про кошку, которой нет.       Он слушал. Кивал. Спрашивал. Со стороны он идеальный психотерапевт. Только в его глазах горел тот самый холодный огонь, который она не замечала. Огонь коллекционера, который наткнулся на редкий экземпляр.       – Спасибо, – выдохнула она, когда слова кончились. – Спасибо тебе. Ты не представляешь, как мне стало легче.       – Представляю, – сказал Д. И улыбнулся. По-настоящему. Впервые за вечер. – А теперь, когда мы закончили с приятным, давай перейдём к интересному.       – К чему?       – К тому, как ты будешь умирать.       Она застыла.       – Что?       – Ты думала, я шучу? Нет, милая. Я никогда не шучу о таких вещах. Я слушал тебя, потому что хотел узнать, какая ты настоящая. Без масок. Теперь я знаю. Ты та самая одинокая девочка, которая готова полюбить первого, кто проявит к ней интерес. Твоя боль не в том, что с тобой случилось. Твоя боль в том, что ты никому не нужна. И сегодня я сделаю тебе подарок: ты перестанешь чувствовать эту боль. Навсегда.       – Нет! – она вскочила. – Нет, пожалуйста, я... я никому не скажу! Я уйду и забуду! Я...       – Сядь, – сказал он. Негромко. Почти ласково.       И она села. Потому что ноги подкосились сами.       – Маска номер один: мольба, – прокомментировал Кейн, доставая из-под дивана плотный полиэтилен и моток скотча. – Классика. Немного скучно, но для начала сойдёт.       Гермиона отшатывается от экрана.       Сердце колотится где-то в горле. Она слышит его отчётливо, гулко и не сразу понимает, что это не её пульс. Это стук. В дверь?       Тишина.       Она прислушивается. Дождь. Шум воды в трубах у соседей. И больше ничего.       Показалось.       Она смотрит на время. Половина пятого утра. За окном чернота, хоть глаз выколи. В отражении экрана она видит себя: бледную, с растрёпанными волосами, с кругами под глазами, которые уже похожи на синяки.       Надо спать.       Но пальцы снова ложатся на клавиатуру.       Она кричала два часа. Сначала громко, на грани истерики. Потом тише, когда поняла, что кричать бесполезно, стены толстые, соседи на работе. Потом она просто хрипела, срывая голос. Потом замолчала.       Д работал методично. Как хирург. Как скульптор. Как Бог, у которого внезапно появилось свободное время.       Он не получал удовольствия от криков. Ему нравилась тишина, которая наступала между ними. Та особая тишина, когда человек уже сдался, но ещё жив. В эти секунды лицо жертвы становилось абсолютно чистым. Ни страха, ни надежды, ни боли. Только пустота.       – Ты красивая, – сказал он, вытирая руки полотенцем. – Знаешь? Настоящая красота проступает только тогда, когда нечему притворяться.       Она не ответила. Она уже не могла.       – Спасибо тебе, – добавил он, склоняясь над ней. – Ты была хорошей девочкой.       В последнюю секунду её глаза распахнулись. В них больше не было страха. Только вопрос. Тот самый, вечный: «Почему?»       – Почему? – прошептала она одними губами.       Д наклонился ближе. Почти коснулся губами её уха.       – Потому что я могу.       Он встает, оставляет ее на полу, доживать последние секунды, склоняется над блокнотом и записывает дату, информацию о девушке, а затем подпись: душа есть?        Гермиона закрывает ноутбук.       Резко, с хлопком, так что экран гаснет, а в тишине комнаты этот звук кажется выстрелом. Она сидит неподвижно. Смотрит на своё отражение в чёрном глянце крышки. Видит только тень. Свою или чужую? Не разобрать.       В подъезде шаги. Она замирает.       Шаги приближаются. Медленные. Тяжёлые. Кто-то идёт по лестнице. Останавливается этажом ниже. Потом выше. Ещё выше.       Лифт не работает с прошлой недели. Объявление висит в подъезде. «Уважаемые жильцы, ведутся ремонтные работы».       Шаги затихают прямо за её дверью.       – Кто там? – шепчет она. Голос не слушается.       Тишина.       Она подходит к двери на ватных ногах. Приникает к глазку. На лестничной клетке пусто. Только тусклая лампочка мигает, разбрасывая жёлтые блики по стенам. И мокрые следы на полу. Цепочка мокрых следов, ведущих от лифта (который не работает) прямо к её двери.       Гермиона делает шаг назад.       В прихожей темно. Свет из комнаты падает полосой, выхватывая край вешалки, её пальто, зонт...       И чью-то тень.       Тень стоит в углу, там, где свет не достаёт. Не двигается. Смотрит. Гермиона хочет закричать, но горло сжимает спазм. Она пятится обратно в комнату. Хватает ноутбук. Открывает. Экран загорается, слепит глаза. Документ открыт. Курсор мигает в конце последнего абзаца. И там, где должен быть чистый лист для новой главы напечатан только один символ.        Д.