Ноль целых, ноль десятых

Олимпийская деревня, Корея

День четвертый, утро

Антон проснулся от того, что кто-то нагло стащил с него одеяло. Воздух ударил по коже холодом — корейское утро врывалось в комнату сквозь неплотно задернутые шторы, заставляя съеживаться и тянуться за теплом. Но тепла не было. Были только пальцы Димы Журавлева, сжимающие край одеяла, и его довольная рожа, расплывшаяся в улыбке. — Подъем, соня! — Голос Димы разнесся по комнате, как удар гонга. Он стоял в проеме между кроватями, босиком на холодном полу, в одних тренировочных штанах, и выглядел при этом так, будто уже час как на ногах. Светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке красовался след от подушки, но глаза горели бодростью, которая в восемь утра казалась преступлением. — Тренировка через час, а ты дрыхнешь! Антон замычал, пытаясь нашарить одеяло вслепую. Руки шарили по пустой кровати, находили только скомканную простыню и край матраса. Дима стоял в дверях, сжимая добычу в руках, и даже не думал отдавать. — Отдай, дурак, — прохрипел Антон, не открывая глаз. — А встанешь — отдам. — Встану и убью. — Для убийства тоже встать надо. Антон открыл один глаз. Сквозь ресницы мир казался размытым, нечетким, враждебным. Дима стоял, уперев руки в боки, и лыбился во весь рот. На его груди, чуть ниже ключицы, темнел старый шрам — память о неудачном падении на трассе лет пять назад. Антон знал эту историю наизусть, как знал каждую родинку на лице Димы, каждый его жест, каждую интонацию. Они дружили с детства — с тех самых пор, как впервые встали на сноуборды на одном склоне. — Сколько времени? — простонал Антон, все еще цепляясь за надежду, что можно поспать еще хоть немного. — Восемь. — Тренировка в десять. — Разминка в девять. А до разминки позавтракать. А до завтрака умыться. А до умывания встать. Так что подъем. Антон зарычал — нечленораздельно, недовольно, но без настоящей злости. Он сел на кровати, чувствуя, как каждый позвонок отзывается тупой болью. Вчерашняя тренировка дала о себе знать — мышцы ног гудели, спина ныла, плечи ломило. Он провел ладонью по лицу, стирая остатки сна, и посмотрел на Диму. Тот уже стоял у импровизированного столика — обычной тумбочки, на которой они устроили чайную зону. В руках у него была пачка с заваркой, которую привезли из дома — привычный, родной запах, который здесь, в Корее, казался особенно ценным. — Чай будешь? — спросил Дима, уже засыпая заварку в кружки. — Буду. Дима кинул ему одеяло обратно — оно упало на кровать бесформенной грудой — и занялся чайником. Антон сидел, растирая затекшую шею, и смотрел в окно. За стеклом было серое корейское утро — небо затянуто облаками, горы в дымке, где-то вдалеке мелькали огни подъемников. Там, на трассе, уже, наверное, готовятся к тренировкам. А он здесь, в тепле, с чашкой чая и вечно орущим Димой. — Снилось что-то? — спросил Дима, заливая кипятком кружки. Пар поднялся вверх, затуманил окно. — А? — Снилось, говорю? Ты улыбался во сне. Антон моргнул. Улыбался? Он попытался вспомнить, что ему снилось, но в голове была только каша из обрывков — огни стадиона, фейерверки, и чье-то лицо. Бледное, с серыми глазами. И эти глаза смотрели на него — не враждебно, не холодно, а просто смотрели, будто ждали чего-то. — Не помню, — сказал Антон и отвел взгляд. Дима хмыкнул, но комментировать не стал. Просто протянул кружку — горячую, обжигающую пальцы. Антон принял ее, обхватил ладонями, чувствуя, как тепло разливается по телу. Чай был крепким, почти терпким — таким, как они любили с детства. Дима всегда заваривал правильно, не жалел заварки, не доливал воды сверх меры. В этом был весь Журавлев — во всем любил точность, меру, правильность. На трассе это помогало, в жизни — иногда бесило. — Слушай, Журавль, — сказал Антон, грея руки о кружку и глядя, как пар поднимается к потолку. — А ты помнишь того парня, на которого я сок пролил? Дима поднял бровь. Его лицо, обычно расслабленное и добродушное, приняло выражение легкого интереса. Он отхлебнул чай, поморщился — горячо — и поставил кружку на тумбочку. — Которого ты потом по всей деревне искал? Помню. А что? — Ты с ним не сталкивался случайно? Дима посмотрел на него внимательно. Очень внимательно. Так смотрят, когда знают собеседника лучше, чем он сам себя знает, и пытаются понять, к чему он клонит. — Сталкивался. В столовой вчера. А что? Антон почувствовал, как внутри что-то дернулось. Простое любопытство? Или что-то большее? Он не мог разобрать. — Ничего. Просто спросил. — Ну-ну. — Дима усмехнулся. — Шаст, ты краснеешь. — Не краснею я. — Краснеешь. Уши горят. Антон машинально коснулся уха — и правда, горячее. Он запустил в Диму подушкой, но тот уже привык — увернулся ловко, по-кошачьи, даже чай не расплескал. Подушка шлепнулась о стену и упала на пол. — Ладно, колись, — Дима уселся на свою кровать, поджав ноги, и приготовился слушать. В его позе было что-то от ребенка, который ждет интересную историю. — Зачем ты бегаешь за ним? Так еще и на весь стадион орешь его имя. Антон молчал, глядя в кружку. Внутри ворочалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Обычно он не зацикливался на людях. Ну, встретил — разошлись. Ну, пролил сок — извинился. С чего бы это воспоминание застряло в голове, как заноза? — Он не такой, — наконец сказал Антон. — Не как все. — Это как? — Тихий. Спокойный. Глаза грустные. И при этом — олимпиец. Шорт-трек. Понимаешь? Дима задумался. На его лице отразилась работа мысли — он явно пытался сопоставить несовместимое. — Не совсем. — Ну как тебе объяснить... — Антон поставил кружку, провел рукой по волосам, взлохматил их еще сильнее. — Там все носятся, орут, суетятся. А он — будто отдельно. Будто внутри себя. И при этом — быстрее всех на льду. Я смотрел вчера запись его забегов. Он зверь, Журавль. Настоящий зверь. А в жизни — тихий. Дима присвистнул. Звук получился протяжным, почти музыкальным. — Ты видео с ним смотрел? — Ну. — Шаст, это уже перебор. — Да ничего не перебор! — Антон вскинулся, чувствуя, как защитная реакция поднимается изнутри. — Просто интересно стало. Спортсмен же. — Спортсмен, — согласился Дима, но в его голосе слышалась насмешка. — Ладно, допустим. А имя у него есть? — Арсений. Арсений Попов. Мы вчера в автобусе виделись. Дима ухмыльнулся, но комментировать не стал. Вместо этого допил чай одним длинным глотком, поставил кружку на тумбочку и встал, потянувшись так, что хрустнули суставы. — Пошли, философ. Тренировка ждет. Антон допил чай и пошел собираться. Но мысли все время возвращались к серым глазам и бледному лицу. Интересно, он сегодня будет в столовой? Или на тренировке? Может, удастся еще раз поговорить? Он натягивал форму — компрессионные гетры, футболку, толстовку сборной — и все время ловил себя на том, что смотрит в окно, туда, где виднелись корпуса других команд. — Шаст, не тормози! — крикнул Дима из коридора. — Иду, иду.

Ледовая арена, утро

Тренировка сборной по шорт-треку

Лед резал коньки с привычным скрежетом. Звук этот был знаком Арсению до мурашек — резкий, свистящий, он проникал в самое нутро, заставлял мышцы напрягаться, а дыхание выравниваться в ритме скольжения. Здесь, на льду, он был дома. Здесь все было просто и понятно — никаких лишних мыслей, никаких эмоций, только скорость, только траектория, только дыхание. Он шел четвертый круг, наматывая дистанцию по внешней дорожке. Тело работало на автомате — ноги толкали, руки задавали ритм, корпус наклонялся в поворотах. С каждым кругом мышцы разогревались, дыхание углублялось, мир сужался до размеров ледовой арены. За его спиной шумели остальные. Сашка Морозов летал как угорелый — его коньки вгрызались в лед с особой злостью, выдавая амбиции, которые распирали его изнутри. Другой парень, чье имя Арс даже не запомнил, отрабатывал входы в повороты — он всегда был дотошным, въедливым, готовым повторять одно и то же сотню раз, пока не получится идеально. А Александр Шульгин — Саша, его сосед по комнате — катал параллельно, поглядывая на Арсения с каким-то странным выражением. Шульга был из тех, кто умеет читать людей как открытые книги. Стоило Арсению чуть сбиться с ритма, как Саша уже косился в его сторону, пытаясь понять, что случилось. — Попов, тормози! — крикнул тренер с бортика. Голос пробился сквозь шум крови в ушах. Арсений послушно сбавил скорость, описал плавную дугу и подъехал к бортику. Уперся руками в пластик, чувствуя, как холод проникает сквозь перчатки. Лед под ногами таял, растекался маленькими лужицами. — Что? — выдохнул он, пытаясь выровнять дыхание. — Нормально сегодня. Хорошо идешь. Послезавтра контрольные старты, будь готов. — Буду. Тренер кивнул — коротко, сухо, как всегда — и отошел к другим. Арсений проводил его взглядом, потом снял шлем, провел рукой по мокрым волосам. Они прилипли ко лбу, холодные и влажные. Он запрокинул голову, глотнул воздух — на арене пахло льдом, резиной и чужим потом. — Слышь, Арс. Голос Саши Шульгина раздался сбоку. Арсений повернул голову — Саша стоял рядом, тоже без шлема, с раскрасневшимся от нагрузки лицом. Капли пота стекали по его вискам, терялись в воротнике формы. — Ты чего такой задумчивый? — Ничего. — Врешь. — Саша уперся локтями в бортик, встал рядом. Его плечо почти касалось плеча Арсения. — Я тебя сто лет знаю. У тебя лицо, когда ты о чем-то думаешь. Арсений покосился на него. Саша Шульгин — высоченный, плечистый, с вечной легкой улыбкой на лице — был из тех людей, которые видят насквозь. С ним невозможно было спрятаться, невозможно было притвориться. Он всегда знал, когда ты врешь, когда притворяешься, когда пытаешься казаться сильнее, чем есть. — Не о чем думать, — сказал Арсений и отвернулся. — Ага. — В голосе Саши слышалась насмешка. — А сам уже пять минут в одну точку смотришь. Арсений отвел взгляд. Действительно, о чем он думал? О том, что сегодня ночью ему снились фейерверки. И чья-то улыбка. Громкая, дурацкая, счастливая. И этот голос, который орал его имя на церемонии открытия. — Слушай, Шульга, — сказал он неожиданно для себя. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Ты встречал когда-нибудь людей, которые... ну, которые сразу запоминаются? Саша поднял бровь. На его лице отразилось удивление — редкое выражение для человека, который, казалось, уже все видел. — В каком смысле? — Которые не такие, как все. Громкие. Шумные. Навязчивые. Но при этом — приятные. Саша хмыкнул. Оттолкнулся ото бортика, проехал немного вперед, развернулся и снова замер напротив Арсения. — Ты про того сноубордиста, что ли? Который на тебя сок пролил? Арсений дернулся — резко, будто его ударили током. Конек скользнул по льду, он едва удержал равновесие. Но промолчал. Что он мог сказать? Что этот шумный, навязчивый, нелепый человек засел в голове, как заноза? Что каждое утро он ловит себя на мысли: а встречу ли я его сегодня в столовой? Что от одного взгляда на его дурацкую улыбку внутри становится теплее? Саша посмотрел на него внимательно. Очень внимательно. Потом вздохнул и хлопнул по плечу — тяжело, по-дружески. — Пошли в раздевалку. Остынешь — мозги на место встанут. Они поехали к выходу. Лед скользил под коньками, воздух холодил разгоряченное лицо. Арсений думал о том, что Саша прав — надо меньше забивать голову ерундой. Впереди Олимпиада. Впереди старты. Впереди медали. А этот сноубордист... просто случайный человек. Мало ли их встретится за жизнь. — Попов, не отставай! — крикнул Саша уже из коридора. Арсений ускорился. Мысли о странном парне с дурацкой улыбкой остались где-то позади, на льду. Воздух в раздевалке был тяжелым — пахло потом, мазью от растяжений, мокрой формой и чужим адреналином. Арсений сидел на скамейке, стягивая коньки, и слушал, как вокруг кипит жизнь. Сашка Морозов рассказывал что-то про корейца, который вчера показал нереальное время, про то, как надо будет работать на поворотах. Его голос был громким, самоуверенным, он заполнял собой пространство, не оставляя места для тишины. Саша Шульгин сидел рядом с Арсением и молчал. Просто сидел, смотрел перед собой и молчал. И это молчание было ценнее любых слов. — Саш, — сказал Арсений, не глядя на него. — А? — Ты думаешь, я зря на это отвлекаюсь? — На что? — На этого... сноубордиста. Саша задумался. Провел рукой по мокрым волосам, откинул их назад. — Не знаю, Арс. — Голос его звучал задумчиво, необычно серьезно. — Спорт — это важно. Олимпиада — это важно. Но если есть что-то, что делает тебя... ну, теплее, что ли... может, не надо это отбрасывать? — Ты же сам говорил — спорт на первом месте. — Говорил. — Саша повернулся к нему. В его глазах было что-то, чему Арсений не мог подобрать названия — то ли понимание, то ли сочувствие. — Но спорт — это здесь и сейчас. А жизнь — она дольше. И если есть шанс найти в ней что-то хорошее... глупо отказываться только потому, что боишься. Да и когда еще я увижу, что ты думаешь о чем-то, кроме тренировок? Арсений молчал. Смотрел на свои руки, на коньки, на лезвия, тускло поблескивающие в свете ламп. — Ты не бойся, — тихо добавил Саша. — Просто будь. Смотри. Слушай. А время покажет. Они сидели в тишине раздевалки, и где-то далеко, за стенами арены, светило корейское солнце. И где-то там, на трассе, человек с громким голосом и добрыми глазами думал о том же.

Столовая, обед

Антон ворвался в столовую как ураган. Дверь с грохотом ударилась о стену — он даже не заметил, что толкнул ее слишком сильно. Несколько человек обернулись, кто-то недовольно нахмурился, но Антону было плевать. Он искал глазами одно лицо. — Есть хочу! — объявил он на весь зал. — Умираю! Дима Журавлев, шедший следом, только закатил глаза и покачал головой. Его лицо выражало такое знакомое, такое родное страдание — сколько раз за эти годы он вот так качал головой, глядя на выходки Антона? — Потише ты. — Дима тронул его за локоть. — Люди смотрят. — Пусть смотрят. Я красивый. Не повезет в спорте, так найду себе тут корейца и получу гражданство. Антон ухмыльнулся и двинулся к раздаче. Взял поднос — пластиковый, легкий, с пятнами от предыдущих обедов — и пошел вдоль линии. Глаза разбегались. Корейская еда пахла непривычно, остро, экзотически. Рис, кимчи, какие-то соусы, мясо, рыба, овощи — всего было много, яркого, аппетитного. Он навалил себе полную тарелку. Курица — куском. Овощи — отдельно. И обязательно — стакан сока. Яблочного. К томатному он теперь даже не притрагивался. Одно воспоминание о красном цвете вызывало в памяти тот ужасный момент — бледное лицо, пустые глаза, огромное пятно на белой форме. — Столик ищи, — скомандовал Дима, балансируя подносом, на котором еда тоже грозилась рухнуть в любой момент. Антон оглядел зал. Людей было много — спортсмены из разных сборных, тренеры, персонал. Китайцы в синих формах, корейцы в красных, европейцы в разноцветном. Мелькали знакомые лица — вон хоккеисты из нашей сборны, вон биатлонистки, вон фигуристы. Но... Он замер. В углу, у самого окна, сидел он. Арсений. Один. Совсем один. Поднос перед ним стоял почти нетронутый — вилка воткнута в рис, но еда явно не интересовала его. В руках он держал телефон, но смотрел не в экран, а в окно. За стеклом было серое небо, горы в дымке, и он смотрел туда так, будто искал там ответы на вопросы, которые никто не слышал. Темные волосы. На плечах — серая толстовка сборной, та самая, в которой он был вчера. Лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Не спал? Или тренировки замучили? Или просто такой — всегда уставший, всегда где-то далеко? Антон почувствовал, как внутри что-то екнуло. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. — Журавль, — сказал он, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло, неожиданно для него самого. — Я нашел столик. — Где? — Вон там. У окна. Дима присмотрелся. Увидел одинокую фигуру, потом перевел взгляд на Антона. На его лице медленно расплылась понимающая улыбка — та самая, от которой хотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым. — А-а-а, вот оно что. — Дима кивнул, будто только что разгадал сложную загадку. — Ну иди, иди. Завоюй своего конькобежца. — Заткнись. — Я серьезно. Иди, а я с ребятами посижу. — Дима уже развернулся и пошел к столику, где сидели знакомые сноубордисты. На ходу обернулся, подмигнул и показал большой палец. Антон остался один. С подносом в руках. Посреди столовой. Под взглядами десятков незнакомых людей. — Черт, — выдохнул он, явно собираясь с мыслями. Но отступать было поздно. Он сделал глубокий вдох и двинулся к угловому столику.

***

Арсений услышал шаги, но не обернулся. Он смотрел в окно, на горы, на серое небо, и думал о том, что завтра контрольные старты. Что надо собраться. Что нельзя отвлекаться на ерунду. Что этот дурацкий сноубордист не должен занимать его мысли. Но шаги остановились прямо рядом с ним. — Свободно? Голос был знакомым. Очень знакомым. Тот самый голос, который орал его имя на церемонии открытия. Тот самый, который звучал в голове последние несколько дней, когда он пытался заснуть. Арсений поднял глаза. Над ним стоял он. С подносом в руках, с виноватой улыбкой на лице и с ушами, которые медленно, но верно наливались красным. Светлые волосы растрепаны — наверное, только с тренировки. На щеке — маленькая царапина, свежая, еще розовая. — Ты? — спросил Арсений. Голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то дрогнуло. — Я. Можно сесть? Арсений оглядел зал. Свободных мест было много. Половина столов пустовала — обеденный пик уже прошел, народ разбредался по тренировкам. Но этот парень почему-то выбрал именно его. Его столик. Его пространство. — Садись, — сказал Арсений. Потому что отказать было бы грубо. Или потому, что где-то глубоко внутри ему было любопытно. Или потому, что вчерашний сон с фейерверками все еще грел изнутри. Он и сам не знал. Антон рухнул на стул напротив, едва не опрокинув поднос. Поставил его, выдохнул, улыбнулся — широко, открыто, так, что ямочки на щеках появились. — Привет. — Привет. Пауза. Антон ковырнул овощи вилкой, поднял глаза, снова опустил. Обычно он не терялся в разговорах — мог болтать с кем угодно и о чем угодно, хоть с президентом, хоть с дворником. А тут — слова застревали в горле. — Есть хочу — жуть. Тренировка была тяжелая? — Нормально. — А у нас — жесть. — Антон оживился, нашел наконец тему. — Трассу сегодня готовили, снег новый насыпали, скользко — мама не горюй. Я чуть не упал на вираже, еле удержался. Представляешь, лечу, а доска — вжик — и пошла в сторону. Я еле сгруппировался, чтобы не грохнуться. А Дима — ну Журавлев, друг мой — говорит, я со стороны выглядел как пингвин, который пытается взлететь. Придурок. Он говорил и говорил, слова лились из него потоком, заполняя тишину, которая висела между ними. Арсений слушал — не перебивая, не отвлекаясь, просто слушал. Смотрел, как двигаются его губы, как блестят глаза, как он жестикулирует, чуть не роняя вилку. — Ты чего не ешь? — вдруг спросил Антон, заметив, что тарелка Арсения почти полная. Рис остыл, курица остыла, вилка так и торчала, воткнутая в еду. — Не хочется. — Надо есть. — Антон нахмурился, в его голосе появились настойчивые нотки. — У тебя старты скоро, силы нужны. Нельзя пропускать приемы пищи, организм и так в стрессе. Ты когда завтракал? — Не помню. — Вот! — Антон ткнул в него вилкой. — А потом удивляемся, почему спортсмены падают в обмороки. Ешь давай. Арсений посмотрел на него с интересом. Этот человек, который знает его меньше недели, который пролил на него сок и испортил форму, — он сидит и заставляет его есть. С таким серьезным лицом, будто от этого зависит судьба мира. — Ты всегда такой? — спросил Арсений. — Какой? — Заботливый. Антон замер. Его уши снова начали краснеть — медленно, неотвратимо, как восход солнца. — Ну... не знаю. — Он пожал плечами, отвел взгляд. — Просто... ты бледный очень. И не ешь. Я волнуюсь. — Волнуешься? — Арсений поднял бровь. — За меня? — А что такого? Люди могут волноваться за других. Это нормально. Они смотрели друг на друга. Между ними на столе стояли подносы с остывшей едой, вокруг гудела столовая, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то громко обсуждал вчерашние старты. А здесь, в этом маленьком уголке у окна, было тихо. Только они двое и странное тепло, которое разливалось в груди. — Спасибо, — тихо сказал Арсений. — Но я правда не хочу. — Хотя бы сок выпей. — Антон пододвинул к нему свой стакан — яблочный, нетронутый. — Я новый возьму. А это пей. Арсений смотрел на стакан. Прозрачный, с кусочками льда, с соломинкой. Простой жест. Обычный. Почему же от него так тепло? Он взял стакан, сделал глоток. Сок был холодным, сладким, приятно освежал горло. — Спасибо. — На здоровье. — Антон улыбнулся. — Слушай, а как ты вообще в шорт-трек попал? Это же безумный вид спорта. Там же убиться можно. Арсений едва заметно дернул уголком губ. Почти улыбнулся. — Можно. Но редко. — А ты с детства? — С восьми лет. — Ого. — Антон присвистнул. — А я с четырнадцати. Поздно начал. Сначала просто катался для себя, а потом затянуло. Друзья позвали на склон, я встал на доску — и все, пропал. Родители, конечно, были в шоке. Мама до сих пор звонит и спрашивает: "Тоша, ты не убился?" Каждый день, представляешь? Даже когда я просто в магазин за хлебом иду. Он засмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. На его шее дернулась кадык, ямочки на щеках стали глубже. Арсений смотрел на него и думал: как можно быть таким живым? Таким настоящим? — И как? Нравится? — спросил он. — Безумно. — В голосе Антона появились такие теплые нотки, что Арсений невольно заслушался. — Ты не представляешь, какое это чувство — лететь вниз по трассе, обходить всех, чувствовать скорость. Ветер в лицо, доска вибрирует, сердце колотится — и ты живее всех живых. Аж дух захватывает. Иногда я специально закрываю глаза на долю секунды — ну, когда уверен, что не упаду, — чтобы просто прочувствовать этот момент. Полная свобода. Он говорил, и его глаза горели. Горели так ярко, так искренне, что Арсений почувствовал что-то похожее на зависть. Когда он последний раз так говорил о своем спорте? Когда последний раз чувствовал это "безумно"? — У тебя глаза горят, когда ты об этом говоришь, — сказал Арсений. Антон смутился. Опустил взгляд, провел рукой по затылку. — Да? Ну... наверное. — Он поднял глаза, посмотрел на Арсения. — А у тебя? Тоже горят? Арсений задумался. А действительно — горят ли у него глаза, когда он говорит о шорт-треке? Когда-то, в детстве, наверное, горели. Когда он только начинал, когда каждая тренировка была в радость, когда падения не были страшны, а победы — сладки. А сейчас... сейчас это просто работа. Просто рутина. Просто жизнь. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. — Почему? — Привык, наверное. Антон посмотрел на него с какой-то странной смесью — жалости, понимания, нежности. Так смотрят на что-то хрупкое, что хочется защитить. — Это плохо, — сказал он серьезно. Голос его стал тише, мягче. — Когда привыкаешь — перестаешь чувствовать. А спорт без чувства — это просто механика. Ты же не машина, ты человек. Арсений поднял бровь: — Ты философ? — Я сноубордист. — Антон улыбнулся, но улыбка была другой — не прежней, дурацкой, а теплой, понимающей. — Это почти одно и то же. На трассе много времени думать. Особенно на подъемнике. Сидишь, смотришь вниз и думаешь о жизни. О том, зачем ты здесь, что ты хочешь, кого ты хочешь... Он осекся. Его уши снова вспыхнули. — Кого ты хочешь? — переспросил Арсений. — Ну... чего ты хочешь. В смысле, от жизни. — Антон закашлялся, уткнулся в свою тарелку. — Ладно, это я отвлекся. Они встретились глазами. И вдруг оба улыбнулись. Антон — широко, открыто, не скрывая. Арсений — чуть заметно, только уголками губ. Но это была улыбка. Настоящая. — Знаешь, — сказал Антон, глядя в окно. — А я рад, что тогда сок пролил. — Почему? — Познакомились бы иначе? — Он повернулся к нему. В его глазах было что-то, чему Арсений не мог подобрать названия. — Ты бы прошел мимо, я бы прошел мимо. И ничего бы не было. А так — сидим, разговариваем. Ты мне сок не простил еще? — Нет. — А простишь? — Не знаю. — Арсений сделал глоток сока. — Посмотрим. Антон засмеялся. Легко, свободно. — Договорились. Я буду стараться.

***

— Шаст! Голос Димы Журавлева ворвался в их маленький мир, разбивая тишину на осколки. Антон обернулся. Дима стоял у выхода из столовой, махал рукой и кричал: — Ты там скоро? Тренировка через сорок минут! — Блин, уже? — Антон глянул на часы и подскочил так резко, что едва не опрокинул стул. — Точно! Сорян, мне бежать надо. Он схватил поднос, заметался, не зная, куда его деть. Поставил обратно. Снова схватил. Посмотрел на Арсения. — Слушай... — Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Давай еще как-нибудь пообедаем? Вместе? Ну, если ты не против. Арсений смотрел на него. На этого странного, шумного, нелепого человека, от которого почему-то не хотелось убегать. Который заставлял его улыбаться. Который волновался, что он не ест. Который говорил о свободе на трассе так, что хотелось тоже почувствовать это «безумно». — Давай, — сказал Арсений. Лицо Антона озарилось такой счастливой улыбкой, будто он только что выиграл золото. Он подпрыгнул на месте, чуть не уронил поднос, поймал его, засмеялся. — Отлично! Я найду тебя! — Он уже бежал к выходу, но на полпути обернулся, крикнул: — Только ешь давай! Не голодай! И умчался, чуть не сбив по пути корейского хоккеиста, который едва увернулся и проводил его недоуменным взглядом. Арсений смотрел ему вслед. Потом перевел взгляд на свою тарелку. Взял вилку, отправил в рот немного риса. Еда вдруг показалась вкуснее.

***

Рядом бесшумно возник Саша Шульгин. Он поставил поднос на стол, сел напротив и уставился на Арсения с выражением, которое невозможно было прочитать. — С кем это ты тут любезничал? — спросил он, беря в руки палочки, которые из раза в раз вызывали лишь боль в пальцах и голове. — Да так. Сноубордист один. Саша посмотрел в сторону двери, за которой только что скрылся Антон. Покачал головой, усмехнулся. — Забавный. И ты с ним обедаешь? — Похоже, теперь буду. Шульга хмыкнул. Поковырял палочками в рисе, но есть не стал — смотрел на Арсения, ожидая то ли чуда, то ли настоящего апокалипсиса. — Попов, — сказал он после паузы. — Ты улыбаешься. — Нет. — Улыбаешься. Я тебя двадцать лет знаю. У тебя сейчас такое лицо... я такого не видел никогда. Арсений коснулся пальцами губ. Действительно, уголки были приподняты. Совсем чуть-чуть, но приподняты. — Не выдумывай, — сказал он, отворачиваясь к окну. Саша не ответил. Просто сидел и смотрел на него, и в его взгляде было что-то... странное. То ли радость, то ли тревога. То ли и то, и другое вместе. А за окном, за серым небом, за горами в дымке, начиналась новая жизнь. Медленная, неуверенная, осторожная. Но настоящая.

Вечер, комната Антона

— Ну и как прошел обед? — Дима валялся на кровати, листая телефон, но краем глаза следил за Антоном. Тот ходил по комнате — туда-сюда, туда-сюда. От окна к двери, от двери к окну. Руки в карманах, взгляд в пол. На лице — странное выражение, в котором смешивались счастье и растерянность. — Нормально. — Просто нормально? А чего тогда лыбишься? Антон остановился, потрогал свое лицо. Действительно, губы сами растягивались в улыбку. — Не знаю. Он интересный. — Рассказывай. Антон завалился на свою кровать — пружины жалобно скрипнули — и уставился в потолок. На потолке была трещина — длинная, извилистая, похожая на трассу. Он смотрел на нее и думал об Арсении. — Он слушать умеет. — Голос Антона звучал задумчиво, необычно тихо. — Понимаешь? Я говорю, а он слушает. Не перебивает, не отвлекается на телефон, не смотрит по сторонам. Просто смотрит и слушает. Будто я — самое важное, что есть в этот момент. Редко такое бывает. — А ты, значит, говоришь? — Ну да. Я вообще люблю говорить. — Знаю. — Дима усмехнулся, отложил телефон и повернулся к нему. — И о чем вы говорили? — Обо всем. О спорте, о детстве, о том, как начинали. Он с восьми лет на льду, представляешь? Восемь лет — это же ребенок совсем. А уже коньки, тренировки, сборы. Другой жизни не видел, наверное. — Тяжело. — Ага. — Антон помолчал. — И глаза у него грустные. Даже когда улыбается — все равно грустные. Будто внутри что-то болит, чего он никому не показывает. Дима смотрел на него внимательно. Очень внимательно. — Шаст, — сказал он после паузы. — Ты себя слышишь? — А что? — Ты говоришь о нем так, будто... ну, будто он тебе не просто знакомый. Антон замер. Повернул голову, посмотрел на Диму. — А кто? — Не знаю. — Дима пожал плечами. — Ты сам ответь. Антон молчал. Смотрел в потолок, на трещину, похожую на трассу. И думал. Думал о серых глазах, о тихом голосе, о том, как Арсений смотрел на него сегодня за обедом. Не холодно, не отстраненно — а с интересом. С теплом. — Не знаю, Журавль, — сказал он наконец. — Может, это просто... интерес. Дружить же можно? — Можно, — согласился Дима. — Только ты с ним аккуратнее. Он какой-то... хрупкий, что ли. — В смысле? — Не знаю. — Дима почесал затылок, подбирая слова. — Глаза грустные. Такие люди много пережили. Их беречь надо. Нельзя к ним с разбегу, как ты обычно. — Я обычно с разбегу? — А ты не замечал? Ты в дружбу, как в омут с головой. Сразу на шею вешаешься, сразу "давай дружить", сразу в душу лезешь. Не все это любят. Антон задумался. Действительно, он всегда был таким — открытым, доверчивым, готовым полюбить весь мир. Но Дима прав — не все готовы к такому напору. — И что мне делать? — Ничего не делай. — Дима снова взял телефон, но продолжил говорить. — Просто будь рядом. Если надо — он сам поймет. А если не надо — не лезь. — А если не поймет? — Значит, не судьба. Антон смотрел в потолок и думал о том, что Дима, как всегда, прав. Надо быть осторожнее. Надо не спугнуть. Надо дать время. Но как же трудно ждать, когда внутри все горит? За окном темнело. Олимпийская деревня готовилась к ночи. Где-то в соседнем корпусе, в комнате с видом на горы, одинокий конькобежец смотрел в потолок и думал о том же. Они еще не знали, что это только начало. Что впереди — разговоры до утра, совместные тренировки, поддержка на стартах и что-то большее, чему пока нет названия. Но первые льдинки уже тронулись. Медленно, неуверенно, осторожно. Но тронулись.