Пока горит лёд

Июнь две тысячи девятнадцатого, Оттава, Канада Оказаться в новой стране было одновременно привычно и до невозможности страшно, ведь он ехал не на соревнования, проходившие едва ли не ежемесячно, он ехал сюда жить. Насовсем. Ему четырнадцать, мать умерла два года назад, отец, даже не успев похоронить её, тут же запретил ему ездить на тренировки. — Ты не будешь больше заниматься этими пидорскими танцульками, — орал он. Брат поддакивал, недовольный, что в семье есть ещё кто-то, даже более успешный чем он — Алексей — лучший ученик Академии ФСБ. Илья тогда вообще ничего не хотел — апатия навалилась тяжёлым одеялом, он лежал в своей комнате на кровати и даже в туалет вставал едва-едва. Зачем всё это, когда мамы больше нет? Именно мама привела пятилетнего Илью на каток. Сама страстная любительница фигурки, она хотела показать сыну всю её красоту и изящество. И Илья заболел этим, как-то сразу и навсегда. Первый тренер Дмитрий Новиков, молодой ещё специалист, сделал всё, чтобы убедить Розановых отдать ребёнка в клуб. И сам натаскивал его сначала на базовый, а потом и на продвинутый уровень. Уже к восьми годам стало понятно, что нужно двигаться дальше — Илье была необходима работа с хореографом, гимнастика, танцы и пластика. Они прошли просмотр у Натальи Акиньшиной, та немного сомневалась, но всё же взяла Илью «на попробовать» и не прогадала. К одиннадцати он уверенно завоёвывал медали в детских чемпионатах на уровне города и страны. А после — смерть матери, пропуск тренировок, грубое расставание с тренером и у двенадцатилетнего Ильи не осталось ничего, кроме презирающего его отца и ревнивого старшего брата. Спасением стала тётя Оля — двоюродная сестра матери, которая взяла за него ответственность. Они с мужем уже вырастили своих детей, но пока не дождались внуков, так что после нескольких десятков скандалов с Розановым-старшим, тётя Оля забрала юного спортсмена к себе. Поиски «своего» тренера, смена восьми спортивных групп за два года — поразительные взлёты и унизительные падения на уровне Европы и вот, он получил приглашение в группу Мисао Нагияма, достаточно известного японского тренера, обосновавшегося в последние годы в Канаде. Тётя Оля летела с ним, но должна была вернуться домой, в Россию, через пару недель — постоянная виза ей не полагалась. Да и Илью почти сразу забирали в летний лагерь, а после они будут плотно заняты, тренируя новые элементы и подтягивая его до нужного уровня. Но тётя Оля с новым тренером договорились, что Илью примет к себе его сестра Юна Нагияма, в замужестве Холландер. Илья знал, что в семье Холландер подрастает свой фигурист — Шейн, его одногодка. Они никогда не встречались: Шейн, будучи канадцем, участвовать в Европейских чемпионатах не мог, а Илья пока не дорос до мирового уровня — он неплохо прыгал, но вот хореография, и особенно вращения, ему не давались. Тренер Нагияма пообещал это исправить, и юноша питал осторожные надежды, что уже в следующем году он выйдет на мировой юниорский уровень. Илья смотрел прокаты Шейна в интернете — тот был лёгким, грациозным на льду, будто родился сразу в коньках, прыгал высоко, мягко и как-то вызывающе-сексуально, несмотря на весьма невысокий пока рост. А уж как он вращался… Песня, а не вращения. Илья не видел такого идеального вращения со времён выступлений Брайана Жюбера — истинного мастера этого элемента. Конечно, опыта и навыков дотянуться до взрослых звёзд Шейну пока не хватало, но Илья был уверен, что тот, как подрастёт, встанет на один уровень с лучшими фигуристами всех времён. И обоснованно надеялся встать рядом.

***

В международном аэропорту имени Макдональда-Картье их с тётей встречала чёрная Хонда Цивик, и Дэвид Холландер за рулём, помогший загрузить их чемоданы и повёзший их куда-то к побережью. Холландеры обосновались в Кристалл-бич, неплохом спальном районе, расположенном прямо на берегу реки Оттава, с большим количеством парков, частной жилой застройкой и общей атмосферой спокойного семейного отдыха. Холландеры жили достаточно далеко и от аэропорта, и от туристического центра города, правда и до Минто-арены, где тренировались, в том числе, фигуристы, было не близко. Дом семьи Холландер представлял собой стандартную двухэтажную каменную постройку, с открытой гостиной, совмещённой с кухней, гостевой спальней и гаражом, встроенным прямо в дом на первом этаже. И двумя большими спальнями с отдельными ванными — на втором. — Мы пока поставили тебе раскладушку в комнате Шейна, — извиняющимся тоном сказал Дэвид. — Но это временно, пока твоя тётя поживёт в гостевой спальне на первом этаже. После — та комната станет твоей. — А Шейн? — спросил Илья. — Он через две недели уезжает в Японию, тренироваться с Суми Сато. Илья только кивнул, с некоторой натугой переводя такое обилие английских слов. Тётя Оля, совсем не говорящая по-английски, лишь молча улыбалась — она оставалась в Канаде ровно до момента, когда приедут из России его вещи, примет доставку у перевозчиков и вернётся домой, где её уже заждался дядя Миша. — Да, спасибо, — смог-таки выдавить из себя Илья. — Правила? — Правила? — переспросил Дэвид. — Чистота, гигиена, тишина, — перечислил Илья. — И можете говорить медленнее? — О, да, конечно, прости, — смущённо улыбнулся Дэвид. — В этой комнате ты убираешься сам, не реже раза в неделю. Постельное бельё меняем раз в две недели. Готовим еду мы с женой, значит ты моешь посуду, уборка общих помещений по графику, стирка также — раз в неделю, Юна покажет тебе как правильно сортировать и стирать вещи — после будешь делать это каждую третью неделю. Еду в комнату не носить, громкую музыку после десяти вечера не включать. В целом, это всё. Илья кивнул, вроде бы он всё понял и ничего сложного не услышал. Надо подтягивать английский, он ему теперь жизненно-необходим. — Что касается твоих тренировок, — продолжил Дэвид, — первое время тебя буду возить я. После, скорее всего, мы договоримся с другими родителями из твоей группы, чтобы собирать хотя бы по три ребёнка в машину, а не возить каждого отдельно. Юна, моя жена, сейчас составляет расписание — думаю, после вашего возвращения из летнего лагеря всё будет готово. — А что насчёт школы? — спросил Илья, чувствуя, как его под локоть толкает тётя Оля — её очень заботил вопрос образования племянника. — Русских школ в Оттаве нет, так что мы запишем тебя в среднюю школу со спортивным уклоном, ту же, в которой учится Шейн. Там хорошее дистанционное обучение и они с пониманием относятся к тому, что у учеников бывают тренировки в середине дня. Тебе предстоит отучиться последний год в этой школе и на следующий, когда ты подтянешь предметы, перейти в старшую школу. — Мой английский не очень сильный, — признался Илья. — Я слышу, — весело улыбнулся Дэвид, — мы это исправим. На лето мы нашли тебе репетитора, подруга моей жены — учитель младших классов, и она знает русский. Мэри поможет тебе вначале, а дальше ты и сам наверстаешь, общаясь с другими ребятами. Илья ощутимо расслабился — оказаться в чужой стране с очень условным знанием языка было крайне некомфортно. Тётя Оля снова ткнула его локтем в бок, намекая, что надо бы остаться наедине — пообщаться и составить список вопросов к взрослой части семьи Холландер. Дэвид понятливо вышел, сообщив, что пришло время готовить обед. — Что он сказал? Илья подробно пересказал тёте их разговор со старшим Холландером. — Молодцы какие, — восхитилась тётя, — почти всё продумали. Осталось узнать про страховку и медицинские услуги. А также про карманные деньги. Мы с дядей Мишей, конечно, будем пересылать тебе что-то, но жизнь в Канаде не дешёвая, а тебе нужны личные вещи, одежда и прочее. — Я спрошу, — устало выдал Илья: девятичасовой перелёт вымотал даже его выносливый организм. Удивительно, что тётя Оля — ни разу не спортсменка — чувствовала себя бодро и просто лучилась оптимизмом. — О, вижу ты сдулся, — насмешливо выдала она. — Отдыхай, а я пойду погуляю по району. Как сказать по-английски «я пошла гулять»?..

***

С Юной и Шейном они познакомились за ужином. Они оба оказались черноволосыми и черноглазыми, с почти одинаковым набором веснушек на лице, и поразительно похожими скулами, разрезом глаз и разлётом бровей. Остальное Шейн взял от своих европейских предков — прихотливо-изогнутые полные губы, аккуратный нос и высокий лоб. И кожа — золотистая идеальная кожа так и манила прикоснуться. Илья уже понял, что ему одинаково нравятся и мальчики, и девочки, но кидаться на каждое симпатичное лицо, конечно, не собирался. Тем более, проживая с этим лицом в одной семье, портить отношения с Холландерами не входило в его планы. Только вот и Шейн смотрел на него слишком пристально. И было что-то такое в глубине его глаз, что мешало просто отмахнуться от этого внимания. Решив, что всё образуется в своё время, а пока думать об этом не стоит, Илья отдал всё своё внимание потрясающей еде — многие блюда для своей кухни канадцы переняли у французов и англичан, адаптировав те к холодному местному климату. Юна оказалась хваткой серьёзной женщиной, исполняющей обязанности агента при сыне –очень популярном канадском фигуристе. В прошлом сезоне он выиграл юниорский чемпионат в Канаде и стал вторым среди юниоров мира, так что спонсоры и контракты на рекламу шли потоком. Сам Шейн показался Илье довольно скучным, такой правильный домашний мальчик, ботаник и задрот, не видящий ничего, кроме фигурки. Таких в их виде спорта было десять на дюжину, но Илья никогда не понимал: зачем так глубоко погружаться во что-то одно, настолько конкретное? Сам он был слишком любопытен, и слишком любил удовольствия во всех их проявлениях, чтобы положить всю свою жизнь ради одной-единственной цели, пусть даже эта цель и была золотой медалью на зимней Олимпиаде. После ужина они поднялись во временно-общую спальню, где продолжили общение тет-а-тет. Английский Ильи был достаточно базовым, но поддержать разговор о фигурке он мог и во сне, эта тема не вызывала никаких проблем, ведь только об этом он и общался с многочисленными знакомыми на европейских турнирах. С Шейном было очень интересно поговорить о технике, он увлечённо рассказывал о тренировках, маленьких хитростях — типа тонких носков, расхваливал дядю — Мисао Нагияму, у которого отучился почти четыре года, делился информацией как всё устроено на юниорских чемпионатах здесь, в Северной Америке и в Мире. Высказывал надежду, что теперь они будут чаще видеться — Илье разрешили участвовать пока только в канадских соревнованиях, но на следующий год у него будет хороший шанс попасть и в юниорский турнир четырёх континентов, и на мировой юниорский чемпионат. Уже стемнело, завтра начиналась последняя перед летним лагерем тренировочная неделя и Шейн предложил укладываться. — Я рад, что ты приехал, — сказал он. — Почему? — спросил Илья. — Родителям будет трудно без меня, и забота о тебе поможет смириться с тем, что их сын вырос. — Ты не вырос. — Нет, но вырасту. Мама, конечно, порывается поехать со мной в Японию, но папа её отговорит: теперь у него есть аргументы, чтобы она осталась с ним. — Ты не хочешь, чтобы мама была рядом? — Хочу, но как спортсмен я должен расти над собой, обретать независимость. К тому же в Японии совсем другие ценности — и вовремя отпустить ребёнка в свободное плавание — одна из основ их философии. Илья не слишком много понял из этой прочувствованной речи, только, что Шейн, почему-то, хочет отделиться от семьи. Это было странно — Илья отдал бы что угодно, чтобы мама была рядом, но это было невозможно. Поистине — что имеем, не храним. — Но твои родители хорошие? — с лёгким беспокойством спросил Илья. А то может они сына бьют или морят голодом. Сомнительно, конечно, но кто их знает — эти показательно-идеальные канадские семьи? — Да, они очень хорошие, — успокоил его Шейн. — Просто мамы иногда слишком много. Это Илья мог понять, опека тёти Оли иногда душила его фигурально, а её крепкие объятия по поводу и без — и вполне физически.

***

Новый тренер, новая группа, новый каток — старые правила. В раздевалке ему сразу выделили шкафчик, куда он и поместил своё немногочисленное пока снаряжение. Мисао Нагияма оказался невысоким, худым японцем, отлично говорящим по-английски. Ему помогали ещё двое — высокий блондин, представившийся Гийомом Лавуазье, и средних лет женщина — хореограф и преподаватель танцев и пластики, Жюстин Шарон. В группе их было шестеро, не считая Шейна, который подопечным уже не считался и катался просто для поддержания формы. Никого из этих парней Илья не знал — все они выступали в Североамериканской конфедерации, но уже заметил, что кроме него остальные были канадцами — причём странно делились по группам трое на двое. Спросив у Шейна вечером об этом странном разделении, он узнал, что трое парней были франкоговорящими, а двое — англоговорящими. Этого прикола Илья так и не понял: какая в самом деле разница, на каком языке ты говоришь, если вы все живёте по соседству и все канадцы? Наверное, на его восприятии так сказывалась многонациональная пестрота России. — А ты к какой группе относишься? — спросил Илья Шейна. — Ни к какой, — с улыбкой ответил тот, — я, как племянник тренера, нахожусь на особом положении. Но вообще, я одинаково хорошо владею и английским, и французским, так что раньше присоединялся то к одним, то к другим. Эту логику Илья понимал — отлично же, когда можешь сохранять одинаково-приятельские отношения со всеми. Неделя пролетела незаметно, тренер, посмотрев его произвольную программу, которую Илья катал последние полгода, определил его в зал — на тренировки с мисс Шарон. Пластика, вращения, танцы, ритмика, растяжка, снова пластика — и так с утра до вечера. К концу недели Илье начало казаться, что он стал почти резиновым, настолько странно ощущалось тело. Но Шейн уверил его, что всё в порядке, это с непривычки так ощущается, потом пройдёт. Решив довериться мнению профессионала, Илья успокоился. В летний лагерь они уезжали на микроавтобусе. Ввосьмером они бы и в машину поместились, если бы не многочисленное спортивное оборудование. Лагерем назывались две недели издевательств над ними в школе Брайана Онсена в Торонто. Илья попрощался с тётей, мистером и миссис Холландер, а также с Шейном, который оставался ещё на неделю с родителями, и потом уезжал в Японию. — Ну, ещё увидимся, — неловко пожал ему руку Шейн. — Ага, звони родителям, — попросил его Илья. — Да, буду, пока. — Пока. То, что приехали они не просто так, Илья понял в первый же день летнего лагеря. Сюда собрали, кажется, всех подростков-фигуристов со всей восточной части Канады (их было не меньше сотни). Хаос, неразбериха, постоянные ссоры и конфликты. Но мастер Онсен как-то смог довольно быстро это всё разрулить. Оказалось, идея заключалась в том, что им просто меняли тренера. Собственно, каждый день у их группы была новая пара тренер-хореограф, чтобы подсказать, потренировать и что-то поставить. Десять групп (их была самой маленькой), час на льду, два часа в зале, перерыв, и снова час на льду, два часа в зале. Им выделили два катка, три зала и тренажёрку (куда их пустили всего один раз и только «на поглазеть»). Но было интересно, и на других посмотреть, и себя показать — новичков здесь было не слишком много, большинство встречалось друг с другом в прошлые годы, так что между группами конфликтов особо не возникало. Да и поучиться сразу у стольких тренеров, пусть это было вскользь и совсем быстро, тоже дорогого стоило. Особенно, Илью впечатлил метр Онсен, нестарый ещё подтянутый мужчина, который скользил по льду будто призрак — сразу захотелось начать двигаться также грациозно. Он с неудовольствием посмотрел на дорожку Ильи и разразился потоком французской, судя по всему, брани в сторону мисс Шарон. Та что-то тихо и неубедительно ему отвечала, после чего он рявкнул так, что Илья, стоящий достаточно далеко, чуть не подпрыгнул. К месту назревавшей ссоры уже подъезжал тренер Нагияма, когда Онсен перешёл на английский и настоятельно порекомендовал (читай потребовал) поработать над нормальной хореографией и не гробить талант своими кривыми руками. Тренер покивал, узнал кого же метр предлагает. Тот предлагал, ни много ни мало, Гишо — одного из лучших хореографов мира. И сказал, что сам ему напишет, а то угробят талант.

***

Октябрь две тысячи девятнадцатого, Оттава, Канада Бенуа Гишо приехал в их центр осенью, когда у него появилось время на «мелкотню». Но и здесь не обошлось без ложки дёгтя, месье Гишо предпочитал работать с франкоговорящими фигуристами. Он плотно взялся за Джей-Джея, Орландо и Кристиана, показывая им интересные и красивые элементы, могущие украсить их будущие прокаты. По просьбе тренера Мисао, посмотрел и на произвольную программу Ильи. Похмыкал. Сказал, что всё нормально, но, судя по недовольному выражению лица тренера Нагияма, тому не понравился такой вот несерьёзный подход к делу, поэтому следующим хореографом, с которым Илья работал уже более плотно, стала Юлия Ковалёва, вместе с мужем тренирующая сейчас американских фигуристок. Программа получилась очень насыщенной, гораздо сложнее, чем Илья катал до этого, но он понимал, что если хочет чего-то добиться, то нужно выходить за собственные пределы, преодолевать себя и стремиться к совершенству. Этот год Илья выступал только на внутриканадских юниорских соревнованиях, поднимаясь раз за разом всё выше. В сентябре он начал шестнадцатым, к декабрю стал уже восьмым, в марте получил свою первую медаль — бронзу, и к маю достиг первого места в рейтинге. Илья начинал каждый будний день в шесть утра, чтобы к семи успеть на тренировку, и к половине десятого на вторую пару в школу. Все ребята из его группы учились в одной школе, расположенной неподалёку от Митро-арены, но в разных классах. После занятий был обед и ещё одна пара общеобразовательных предметов. После тестов, из его программы исключили второй иностранный, физкультуру и математику, так что нагрузка была не так уж и высока. Но готовиться всё равно приходилось, а также навёрстывать английский, который в постоянной языковой среде рванул вверх довольно быстро. После второй пары он возвращался на арену для дневной тренировки, потом им сервировали перекус и в четыре развозили по домам.

***

Следующие полгода прошли под эгидой прыжковых тренировок, Илья добивал тройные прыжки, особенно аксель и постепенно ставил высоту на четверные. Тренер, видя его упорство, подписал разрешение на двухмесячную командировку в Штаты, к Рафаэлю Аргаваняну, мастеру постановки именно сложных прыжковых элементов. Вернулся Илья серым от усталости, две недели отсыпался, тренируясь по минимуму, но после — показал всё, что смог усвоить у мастера. Тот за очень короткий срок смог поставить ему все пять четверных. Их, конечно, ещё было отрабатывать и отрабатывать, часами повторяя и в зале, и на льду, но перспективы вырисовывались сногсшибательные. Тренер Нагияма был шокирован, когда Илья в первую же полноценную тренировку в зале, без ошибок показал ему четверной тулуп и почти докрутил четверной лутц. Воодушевлённый будущим чемпионством, он взялся за Илью всерьёз (будто до этого филонил…) и количество тренировок прибавилось. Теперь Илья проводил ежедневную индивидуальную тренировку ещё и по вечерам. Домой он возвращался к одиннадцати вечера, совершенно выжатым, но довольным — успехи окрыляли.

***

В старшей школе, в которую он перешёл летом, он взял направления физической культуры и спорта. Так что к обязательным английскому, естественным наукам и обществознанию прибавились анатомия и физиология, спортивная психология и биомеханика, а также теория спортивного питания. Математику ему засчитали сразу за все двенадцать учебных лет, так что её он благополучно пропускал. Тренер отдельно читал ему лекции по истории спорта, тактике и технике, но всё это проходило параллельно с тренировками в зале или на льду. Активные соревнования в фигурке как правило проходили с сентября по апрель, но тренировочный год традиционно начинался в августе и заканчивался в июне (два последних месяца фигуристы разъезжали по коммерческим соревнованиям), давая спортсменам месяц передышки между бесконечными забегами за медалями/местами. Илья тоже влился в эту реку из адреналина, дофамина, денег и контрактов. Юна Холландер, заскучав без сына, взяла на себя заботу о его рекламных предложениях и, надо сказать, Илья ни разу не пожалел — более цепкой и въедливой дамы ему встречать ещё не приходилось. С Дэвидом отношения тоже сложились самые добрые — они с удовольствием обсуждали успехи обоих сыновей (да, они довольно быстро назвали Илью вторым сыном), в редкие выходные ездили на пикники, рыбачили и катались на надувной лодке с мотором. Дэвид был именно таким отцом, о котором Илья всегда мечтал — понимающим и готовым подставить плечо. Таким, каким никогда не был Григорий Розанов.

***

Март две тысячи двадцатого, Таллин, Эстония Впервые с Шейном они столкнулись на юниорском чемпионате мира в марте 2020, в Таллине. Шейн квалифицировался под первым номером, Илья — после четырёх Гран-при и прошлогоднего пятого места в Канаде, был девятым. Соотечественников традиционно селили вместе, так что Илья и Шейн — единственные представители Канады на этом чемпионате, заняли одну комнату. Им предстояло пробыть в Таллине шесть дней, осмотреть минимум двое достопримечательностей и посетить один музей (на выбор). Всё это снималось на камеру — эстонские власти гордились, что юниорские соревнования по различным зимним видам спорта проводятся у них регулярно — к тому же спонсоры приносили стране достаточно много денег, чтобы устроители турнира без конца облизывали и зрителей, и участников. По итогам короткой программы Шейн стал первым, Илья занял четвёртое место. Тренер Нагияма категорически запретил ему показывать четверные прыжки в самом начале соревнования, но судьи — тоже не были дураками, и видели, что он может гораздо больше, чем показывает. Поэтому, несмотря на почти идеальный прокат, оценки ему поставили очень средние. На втором и третьем месте оказались американец и японец — тоже обычные конкуренты — Илья уже был с ними знаком по различным этапам Гран-при. Вообще, мир фигурки оказался до смешного мал — они соревновались с одними и теми же фигуристами из года в год — десятилетиями! С тринадцати до двадцати семи-двадцати восьми лет, когда фигуристы обычно завершают свою профессиональную карьеру. В произвольной программе Илья катал сложную дорожку, стилизованную под русские народные танцы, делал четыре четверных и три тройных прыжка, три сложных вращения и массу артистических элементов, всё это под энергичную «Калинку» Ивана Ларионова. По итогу он получил рекордные 190 баллов и вышел на первое место. Шейн катался последним — как всегда безупречно, классический танец влюбленного, под музыку из «Ромео и Джульетты», впечатляющая дорожка, идеальные вращения, но все семь прыжков — тройные. Он получил очень высокие баллы, 182, но всего полбалла не добрал до Ильи. Первое золото Мирового чемпионата радостью легло на сердце, хотя момент триумфа слегка портила кислая физиономия Холландера. Но тот быстро взял себя в руки и с улыбкой поздравил соотечественника, чем заработал дополнительные баллы и от зрителей, и от спонсоров.

***

Так у них и пошло: золото-серебро, или серебро-золото, в зависимости от программы, судейства и общего физического состояния. На Олимпиаду 2022 в Пекине они не попали, семнадцать им исполнялось весной-летом, а Олимпиаду традиционно проводили в феврале. Зато они оторвались на всех этапах юниорского Гран-При, Чемпионате Четырёх континентов и Чемпионате Мира — не оставив конкурентам ни единого шанса на первое-второе места. Тренер Нагияма был невероятно доволен — и подопечный, и племянник — мировые звёзды фигурного катания, в свои шестнадцать были более популярны, чем их более взрослые коллеги. Тогда же, став золотым призёром Канадского юниорского чемпионата, Илья досрочно получил канадское гражданство, и теперь мог беспрепятственно представлять новую родину на всех соревнованиях, организованных МОК.

***

Сезон 2022/23 начался очень плотно, с трёх Гран-При во Франции, Чехии и Латвии с разницей в неделю. Потом им дали почти три недели перерыва и ещё три этапа в Польше и Италии, до середины октября. Они с Шейном на двоих взяли все шесть золотых, пять серебряных и одну бронзовую медаль (Илья накануне перетренировался и сорвал одно из вращений). После они успели выступить на чемпионате Канады, проходившем в этот раз в Миссисоге. Судьи оценили красоту программы выше технического совершенства, так что Шейн снова взял золото, а Илья — серебро. Они успели заехать повидаться с родителями, и провели приятные две недели, когда Шейну нужно было уезжать для участия в НХК Трофи 2022 в Саппоро, а Илья ехал, готовиться к коммерческому гала-концерту в Штатах.

***

Декабрь две тысячи двадцать второго, Турин, Италия Финал Гран-При чемпионата мира, всё шло как обычно… Возвращаясь после тренировки в номер, Илья никак не ожидал застать там пьяного вдрызг Холландера. Холландера! Пьяного! Ничего не соображающего и истерично хихикающего, катающегося по кровати, неадекватного Холландера! — Блядь, Шейн! — экспрессивно попытался достучаться до него Илья. — Где ты так набрался? — О, меня Рийюки угостил, саке, — сдал японского конкурента канадец. — Ну пиздец теперь, — ругался Илья, — и что делать? — А пойдём к ним в гости? — предложил Шейн. — Они все такие дружелюбные! — О, да, — проворчал Илья, удерживая того и не давая выйти из номера, — ты будешь думать о них очень дружелюбно завтра утром с похмелья. Проверив, чтобы пьяненький Холландер не мог самостоятельно открыть входную дверь, Илья отошёл в туалет, где нашёл в аптечке таблетки активированного угля и налил полный стакан воды. Заставил выпить сразу четыре таблетки и, пока абсорбент выводил из организма алкоголь и токсины, решил высказать Шейну всё своё недовольство. — Ну что ты за наивный дурачок! — ругал его Илья. — А если бы они тебе что похуже подлили? — Да ничего бы они не сделали, — отбивался Шейн. — Не дураки же они травить конкурентов. — А ты подумал, как завтра будешь тренироваться и выступать? — надавил на больное Илья. — Отлично буду! — парировал Шейн. — Я летаю, очень лёгкий, завтра прыгну четверной. А то, что это ты прыгаешь, а я — нет. Не порядок. Илья удивился — до этого самого момента Шейн ни разу не произносил вслух, что ему не хватает умения делать четверные. Японская школа фигурного катания вообще не предполагала такого компонента, как четверные прыжки, в своих программах — это бы убило всю красоту и динамику проката. И Шейн, как никто, это понимал. Потому и не стремился овладеть более сложными элементами, справедливости ради, уверенно побеждая и без них (ну, пока не выходил Илья, но не будем об этом). — Если хочешь, я научу тебя, — предложил Илья, сев рядом с ним на кровати. — Правда? — Шейн сфокусировал взгляд на его лице и подполз поближе. — Научишь? — Да, без проблем. — Спасибо, — расплылся в пьяной улыбке Шейн, притянул к себе за шею и поцеловал. На секунду Илья впал в ступор, это же Шейн-правильный-мальчик-и-гетеросексуал-Холландер, который с завидным постоянством хвастался ему сменой партнёрш чуть ли не в каждом городе, где они соревновались. Но отбросив ступор, ответил на поцелуй со всем жаром, копившимся последние годы. Шейн упал на кровать, утянув его на себя, и, не разрывая поцелуй, попытался раздеть. — Тише, тише, я сам, — оторвавшись от припухших ярких губ, поспешил озвучить Илья. И не переставая целовать такое красивое лицо, запустил руку под футболку, оглаживая грудь и плечи. Тело Шейна ощущалось под пальцами идеальной античной статуей, тугие жгуты мышц, мягкая гладкая горячая кожа и неповторимая смесь одеколона, пота и его собственного тонкого запаха. Почувствовав бедром стояк Шейна, и его попытки потереться о ногу напротив, Илья опустил руку ниже, залез под резинку спортивных штанов и трусов, чтобы обхватить твёрдый горячий член. Проведя по нему пару раз, Илья почувствовал, что с головки вниз течёт предэякулят, облегчая скольжение. Шейн был таким податливым в его руках, что он едва удерживался от более активных действий, понимая, что утром Холландер пожалеет о своём пьяном порыве. Взяв член крепче и не переставая целовать губы Шейна, Илья принялся дрочить под сладкие стоны и вскрики, когда большой палец особенно удачно проходился под головкой. Надолго Холландера не хватило, он с громким криком кончил Илье в кулак и тут же вырубился. Разбираться с собственным стояком Илья ушёл в ванную.

***

Утро встретило Илью солнечным светом сквозь белые облака и мучительным стоном боли с соседней кровати. — Доброе утро, — нарочито громко пропел Илья. — Как твоё дружелюбие сегодня? — Иди нахуй, — шёпотом отозвался Шейн. — Башка раскалывается. — А вот не надо было пить накануне, — решив, что повторить урок не помешает, заявил Илья. — Не нуди, дай таблетку, — страдальчески поморщившись, заканючил Шейн. Тяжело вздохнув, Илья выдал страдальцу требуемое и посоветовал: — Тебе бы рассола попить. — Это ещё что за хрень? — Солёная вода, оставшаяся после консервирования огурцов, помидоров или капусты. — Ты меня добить решил? Кто пьёт такую дрянь? — Зря сомневаешься, в России — это лучшее средство от похмелья. — Сам пей, я уж как-нибудь минералкой обойдусь и электролитами. Илья только плечами пожал, чужая головная боль не его печаль. О событиях прошлого вечера он решил особо не думать — по пьяни чего только не случается. Тем более, что Шейн, кажется, и не помнил ничего. По крайней мере его обычный нервно-пугливый вид пока не проявился на лице. — Давай, в душ и пошли на завтрак, — скомандовал Илья. — Тренер ждёт нас на тренировку через два часа. На завтраке Шейн как-то странно на него поглядывал, но молчал. Илья решил не принимать на свой счёт — у Холландера было столько уникальных загонов в голове, что напрягаться всякий раз было попросту бесполезно. Проведя утреннюю тренировку, облегчённую в связи с вечерними соревнованиями, ребята вышли подышать воздухом в ближайший парк. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — осторожно спросил Шейн. — Эм… — подняв брови и сложив губы в своей кривой улыбке, ответил Илья. — Звучишь как жена, поймавшая мужа на измене. Шейн нахмурился, стараясь не улыбаться, ткнул его кулаком в плечо и ощутимо расслабился. — Я серьёзно, идиот! — с притворным негодованием выдал Шейн. — Так я тоже серьёзно, — открестился Илья. — Что я должен тебе сказать? — Что было вчера вечером? — А что было вчера? Ты напился саке у этого придурка Рийюки и невменяемым катался по кровати весь вечер. — И всё? — сузил глаза Шейн. — В основном, да, — расплывчато ответил Илья. Потому что, ну зачем ему подставляться? — А если не в основном? — дотошно уточнил Шейн. — Что ты хочешь услышать? — Илье уже надоел этот разговор. — Ну, например, что мы вчера переспали? — осторожно то ли спросил, то ли подтвердил Шейн. — Не было такого! — открестился Илья. И видя, как Шейн аж повеселел весь, мстительно добавил. — Максимум, я тебе отдрочил. Все краски сошли с лица Шейна. Илья даже заволновался, что он сейчас грохнется в обморок. — Эй, эй, — осторожно коснулся чужого плеча Илья, — всё в порядке, ты был пьян, я помог снять напряжение, не о чем беспокоиться. — Не о чем, — как робот повторил Шейн. — Не о чем. Оставим вчера во вчера, да? Шейн кивнул. — Никто не должен знать! — Ладно, хорошо, без проблем, — сдаваясь, поднял руки Илья. — Никто не узнает. Ты успокоился? — Да я спокоен, как Будда! — О, я вижу, у тебя глаз дёргается и руки трясутся. Ты очень спокоен, да. Так вот, переругиваясь, тема вчерашнего вечера была ими если не забыта, то отложена на будущее. Далёкое будущее. Очень далёкое будущее.

***

Рождество они провели вместе, в доме семьи Холландер и кроме слегка потрескивающей атмосферы между ними, ни Дэвид, ни Юна не заметили ничего необычного. Они и раньше так себя вели — всё же они уже несколько сезонов были главными соперниками на льду. Родители не особо волновались, на людях мальчики вели себя вежливо, уважительно, по-настоящему навредить друг другу не пытались, а что за закрытыми дверьми собачились по любому поводу — ну надо же молодым как-то спускать пар; лучше уж так, чем ударами кулака в лицо. В январе они не встречались — среди фигуристов в это время шёл чемпионат Европы, смотреть на который ни один, ни другой не захотели — не было там никого интересного. А потом наступил февраль…

***

Февраль две тысячи двадцать третьего, Колорадо-Спрингс, США То, что «очень далёкое будущее» наступило как-то уж слишком скоро, Шейн подумал уже на следующих соревнованиях, на чемпионате Четырёх континентов, проходившем в Колорадо-Спрингс, в конце февраля. В этот раз их приехало целых четверо, поэтому их с Ильёй расселили по разным комнатам, что было большим облегчением. С Шейном вместе поселился Джей-Джей Буазо, хороший приятель, с которым они вместе учились в школе и тренировались у дяди, пока Шейн не уехал в Японию. — Привет, друг, — начал энергичный, всегда готовый на любую движуху Жан-Жак. — Привет, Джей-Джей, как ты? — О, отлично! Не хочешь со мной в бар после тренировки? После того случая с сакэ, Шейн весьма подозрительно относился к предложениям выпить. — Пойдём вдвоём? — Ну да, а что, хочешь пригласить ещё кого-то? — Да, Илью. — А, этого русского, — сразу поскучнел Джей-Джей, — я уж думал ты предложишь позвать девчонок-одиночниц, или ту симпатичную китаяночку с пар, у которой женатый напарник. — Ты можешь позвать кого хочешь, — предложил Шейн. — Я спрошу Илью. — Да зачем он тебе? — вдруг воспротивился Джей-Джей. — Если боишься напиться, я сам за тобой присмотрю. И вот этот сальный взгляд, который он бросил в сторону Шейновой задницы, тому очень не понравился. Да, в зеркале было не слишком чётко видно, но выражение похоти на чужом лице Шейн видел в своей жизни слишком часто, чтобы спутать с чем-то другим. Передумав переодеваться при товарище, Шейн ушёл в ванную, после чего направился в соседний номер, к Илье. — Привет, — тот был в домашнем, просматривал старые записи с китайских и американских чемпионатов, уже прошедших в этом сезоне. — Привет, Хейден здесь? — сразу перешёл к делу Шейн. — Ага. Хейден, тут к тебе пришли. — О, привет, Шейн, — с улыбкой пожал руку Шейну Хейден Пайк, его лучший друг детства. — Привет, Хейд, — замялся Шейн. — Слушай, ты не мог бы поменяться со мной местами на ночь? — А что случилось? — сразу же заволновался тот. — Ничего не случилось, просто Джей-Джей приглашает меня в бар, а ты знаешь каким он становится несносным, когда выпьет. — Понятно, — задумчиво выдал Хейден. — Ты, кстати, в курсе, что они со Стивом забились кто раньше уложит тебя в койку? Шейн в шоке вытаращился на друга. — Что? — Да, старый спор, ещё со средней школы. Тебе тогда повезло, что ты свалил в Японию, а то они б так и рассекали вокруг тебя как две акулы. Я, правда, думал, что они благополучно о нём забыли, но судя по твоему виду, Джей-Джей, похоже, вспомнил. И решил воспользоваться подвернувшейся возможностью. — Но я думал им обоим нравятся девчонки… — Я тоже так думал. Ладно, проблема ясна, я уйду на ночь к Джекки, мы вроде как встречаемся. — О, поздравляю, чувак! — Спасибо, ага. Илья всё это время молча сидел на своей кровати, незаинтересованно делая вид, что копается в телефоне. Шейн знал его достаточно хорошо, чтобы заметить, как сильно сжалась его челюсть и заиграли желваки на словах о споре. И как напряглось тело, когда Хейден упомянул о попытке напоить и залезть в трусы — всё же тот вечер в декабре тяготил Розанова отсутствием от Шейна однозначного разрешения, пьяный поцелуй нельзя было считать за полностью осознанное «да». — Побудешь пока здесь? — спросил Илья Шейна. — А я пойду перетру с Джей-Джеем кое-о-чём. — Стой, не надо! — Шейн прекрасно понимал негодование Розанова, но спасать его как принцессу было не нужно. — Пойдём лучше в зал потренируемся. Илья только глаза закатил — Холландер и его одержимость. — Да, идите, — кивнул им Хейден. — Я уйду к десяти. Они тренировались молча, вокруг было слишком много посторонних ушей, чтобы обсуждать что-то личное в общественном месте. Приняв душ, оба не сговариваясь приняли решение выйти поужинать в город. Здесь кормили неплохо, но одно и то же спортивное меню достало их до печёнок. — Ты же знаешь, что я не поступлю как он, — наконец смог сформулировать мучающую его мысль Илья. — Я знаю, — кивнул Шейн. — Иначе я попросил бы поменяться местами с тобой, а не с Хейдом, от которого мне не стоит ожидать подвоха. — Хорошо, — успокоено выдохнул Илья. Вечер прошёл в рассказах о том, что они пропустили за эти полтора месяца, пока жили на разных континентах. Илья рассказал, как прошла его рекламная кампания, организованная Юной, Шейн тоже поделился парой коротких историй на эту тему — в Японии он не был особо популярен как фигурист, зато красивое азиатско-европейское лицо и совершенная фигура привлекали к нему внимание как к модели. Обычно от подобных предложений достаточно стеснительный Шейн отказывался, но тренеру Сато удалось несколько раз уговорить его поучаствовать в кампаниях его близких друзей и семьи. К десяти вечера они вернулись в отель, Илья зашёл вместе с Шейном к нему в номер, чтобы тот смог собрать сумку на ночь. Джей-Джей предсказуемо отсутствовал, вероятно, найдя себе более покладистую жертву на вечер, так что им никто не мешал. Илья был только рад, что не встретил этого придурка сегодня — разговор, который он услышал несколько часов назад, ещё не улёгся до конца, и Буазо рисковал обзавестись парочкой синяков на смазливом личике. Вернувшись в номер, они неловко потоптались у входа, когда Илья предложил посмотреть телевизор. Спать они оба пока не хотели, а разговаривать уже немного подустали. По телевизору шла какая-то мыльная опера, в которой Илья запутался уже на пятой минуте просмотра: все эти внуки троюродных племянников пятиюродных своячеников по материнской линии вгоняли его в полнейший ступор. Судя по остекленевшим глазам Шейна, у того дела с генеалогией обстояли не лучше и он тоже потерял нить сюжета (если она там вообще была). — Пойду в душ, — сказал Илья и ушёл плескаться. Следом в душ сходил и Шейн, и, вернувшись, нахально прилёг на кровать Ильи, притёршись грудью к его боку. Илья только бросил удивлённый взгляд на его лицо, и вернулся к просмотру телевизора — если Шейну что-то надо, он может сказать это словами через рот. — Слушай, — спустя пару минут молчания начал он. — Я хотел извиниться за тот вечер. В декабре. Илья кивнул, мол, продолжай. — Я тогда был пьян и мне не стоило приставать к тебе, прости. — Всё нормально, мне всё понравилось, — легкомысленно ответил Илья. Тот раз он уже переварил, да, было сложно не реагировать на Шейна так остро, когда он снился Илье в мокрых снах каждую ночь почти целый месяц, но несколько сменивших друг друга подружек снизили накал и сейчас рядом с Шейном Илья чувствовал себя почти также спокойно, как и до того случая. — Ладно, — нерешительно потянул Шейн. — Можно я тебя поцелую? — Что ты сейчас делаешь, Шейн? — повернулся к нему Илья. — Флиртую? — вопросительно ответил тот. — И зачем? — Илья не понимал: Шейн всегда очень серьёзно относился к собственному имиджу и твёрдо поддерживал кредо гетеросексуала. — Ну, — тот сел и неловко потёр шею, — я почти не помню тот вечер и мне любопытно что я пропустил. — Только любопытно? — уточнил Илья. — Только любопытно, — подтвердил Шейн. Илья сомневался, что всё дело было только в любопытстве. В конце концов для утоления любопытства у Шейна был Джей-Джей, готовый почти на всё. Но спорить не стал. — Один раз, — предупредил он. Шейн кивнул и потянулся к его губам.

***

Одним разом они, конечно, не обошлись. Через две недели проходил чемпионат мира в Калгари, в Канаде. И на обоих оказывалось просто беспрецедентное давление со стороны СМИ, тренерского состава, да и простых болельщиков. И если Илья в силу некоторой беспечности характера, переносил этот хаос достаточно хорошо, то тревожный Шейн едва не лез на стенку, тренируясь по четырнадцать часов в сутки и едва успевая приходить в себя между раундами выхода на лёд-зала-тренажёрки. Уже на второй день Илья поймал его на входе в зал, отвёл в их номер и оттрахал так, что того вырубило до вечера. Так и повелось: первый секс с утра, второй днём после обеда и третий вечером перед сном. Зато и тренировки Шейна вошли в обычную колею, он больше не пытался побить какой-нибудь из рекордов Книги рекордов Гиннесса, например по часовому заезду на велотренажёре или количеству шпагатов за десять минут. Чемпионат мира, первый взрослый для них обоих, они завершили на традиционных первом и втором месте — Илье было чем гордиться: помимо медали, он затрахал Холландера так, что тот прыгал как-то особо грациозно-сексуально, впечатлив не только восхищённую публику, но и тёртых профессионалов-судей. Илье не помогли даже четверные прыжки, правда, отставание от первого места у него составило всего 0,4 балла, поэтому было принято решение вручить золото им обоим. Бронзу завоевал Нихиро Даито, ещё один ученик тренера Сато.

***

Так и повелось, они встречались на соревнованиях, ездили на совместные рекламные съёмки, участвовали в коммерческих гала-концертах и прокатах, вместе занимались благотворительностью и всё это время параллельно с жизнью спортсменов вели свои тайные, полные страсти и адреналина, личные отношения, далеко выходящие за рамки и дружеских, и сопернических. Юна и Дэвид только радовались, что дети перестали собачиться по любому поводу, найдя, наконец, общий язык. И что на лето оба стали уезжать в их летний коттедж, отдыхать между сезонами. Шейн чётко поставил условие — никакого секса в родительском доме. Илья не спорил — с родителями Шейн виделся не чаще четырёх раз в год и никогда не оставался в их доме дольше, чем на два-три дня. Став взрослым, сам Илья купил себе домик неподалёку от ледовой арены, где и жил между бесконечными перелётами, навещая родителей в свои редкие выходные. В последние годы приезжая в Канаду дольше, чем на несколько дней, Шейн предпочитал оставаться в его доме. Шейн уверял, что оттуда ближе до тренировок, и что тренажёрный зал в доме Ильи просто отличный. Юна с Дэвидом кивали и понимающе улыбались, зовя на семейный ужин «как у вас появится свободный вечер». Шейн благодарил и соглашался прибыть «как только, так сразу», а Илье каждый раз казалось, что они если не знали, то как минимум подозревали о них двоих. Но молчали и своё негодование никак не демонстрировали. Тогда же Юна начала звать сына обратно в Канаду, но Шейн твёрдо решил, что останется тренироваться в Японии как минимум до Олимпиады в Италии, которая пройдёт через два года.

***

Февраль две тысячи двадцать шестого, Милан, Италия Зимние Олимпийские игры 2026 в Италии. Они оба прошли квалификацию и по итогам короткой программы Илья занял первое место, это было не удивительно, ведь он по праву считался сильнейшим фигуристом мира — все пять четверных прыжков легко поддавались ему на тренировках, и, все их он прыгал на соревнованиях. Шейн, со своим изяществом и поистине чудесными вращениями, занимал второе место. Они находились в тренажёрном зале, уже переодевшись — выходить на лёд Илье предстояло через десять минут, когда телефон, контрабандно пронесённый в обход главного тренера канадской сборной, зазвонил. На телефоне высветилось название «Аэропорт Макдональда-Картье». Сердце пропустило удар: «Что-то с родителями?». Он, внутренне обмирая, нажал на кнопку вызова. — Добрый день, — донёсся из трубки приятный женский голос, звучащий сейчас устало и глухо. — Илья Розанов? — Да, это я, — предчувствуя плохие новости тихо ответил он. — Приёмная аэропорта Макдональда-Картье, Вы указаны экстренным номером Юны и Дэвида Холландер, всё верно? — Да, они мои приёмные родители, — сердце вдруг зачастило, боясь услышать что-то, после чего весь его мир изменится. — Что случилось? — Нам очень жаль, — между тем продолжал незнакомый голос. — Их самолет попал в авиакатастрофу, никто не выжил. Они возвращались… Она объясняла что-то ещё, Илья не слышал. В ушах звенело, тело будто окаменело. Юна и Дэвид — как же так? Они улетали на соревнования в Бостон — сопровождая группу юных фигуристов, потому что тренер Мисао был сейчас здесь, с ним, в Милане. Вдруг сквозь вату пробилась мысль о Шейне: «Ему выходить на лёд следующим, он не должен знать». — Я сам скажу их сыну, — перебил голос в трубке Илья, — Шейну Холландеру. Не нужно звонить ему сейчас, он рядом, я скажу ему. Голос в трубке согласился и уточнил, когда они смогут приехать. Илья обещал быть в течение суток. Следующие пять минут были самыми сложными в жизни Ильи — ему нужно было сделать вид, что всё в порядке. Они с Шейном остались одни в предбаннике перед ареной, и Илья пошёл единственное недопустимое нарушение их уговора, которое гарантированно отпугнёт Шейна — закурил. Знал, что нельзя, но за пять минут до выхода на лёд, что они ему сделают? Шейн смотрел с подозрением, но подойти не пытался. Наконец, назвали его имя, и он укатил зарабатывать свою Олимпийскую медаль. На себя Илья уже не надеялся — в таком состоянии он едва мог стоять прямо, какая уж тут программа? Он поспешно спрятал вейп, видя напряжённо идущего в его сторону администратора, и остался ждать своего выхода. Похоронного. Почти как для Юны и Дэвида. Блядь, как же так? Почему они? За что он снова лишается родителей? Он почти не слышал шума, издаваемого тысячей зрителей, едва успел понять, что его вызывают на лёд, вспомнил, что нужно встать в начальную позицию, чтобы музыка, наконец, началась и быстрее закончилась. Тело двигалось на автомате, фигурист откатывал эту программу, наверное, в двухсотый раз и ноги, и руки сами знали, как им двигаться. Но он был не здесь. Он отстранённо смотрел как движутся его ноги, вращаясь, делая дорожку, разгоняясь для прыжка. Трижды Розанов упал, мышцы были слишком вялыми, и он не смог жёстко приземлиться, и удержать себя вертикально на грани лезвия конька. Ему было так плевать! Он вспоминал свою юность, первый день в Канаде, дом Холландеров на Арарат-корт. Вспоминал их тёплые вечера, ужины, помощь в английском. Как Юна учила его японскому, а Дэвид французскому. Как они смеялись, что ещё воспитают из него полиглота. Вспоминал как Дэвид учил его водить, а Юна ругалась, застав с сигаретой. Вспоминал совместные редкие из-за тренировок пикники на берегу Онтарио, их единственный летний отпуск за городом, где они купили дачный домик — наследство для Шейна. Вспоминал её духи и его туалетную воду, её путин и его виски, её любовь к джазу и его к кантри, её пробивную энергию и его мягкость. Её веснушки, тёмные глаза и чёрные прямые блестящие волосы и его широкие плечи и тонкую талию, воплотившиеся в единственном напоминании о них, ещё оставшимся на этой земле — в Шейне, взявшем лучшее от обоих. И поклялся сам себе, что будет рядом — ни на секунду не оставит того одного. Потому что его потеря — ничто, по сравнению с той болью, которую испытает Шейн, когда узнает, что в один вечер остался сиротой. Окончание программы прошло практически мимо его внимания, он остановился в завершающей позиции, музыка стихла, Розанов не смог сдержать болезненной гримасы на лице. Пусть зрители думают, что он расстроен плохим прокатом, сейчас ему было плевать. Сидя на диване в ожидании баллов, рядом с тренером Нагияма, и чувствуя его озадаченное недовольство, он смог только выдавить: «Простите», не решившись сейчас ничего говорить. Он знал — надо лишь донести себя до отеля, только там, в тишине и темноте пустого номера, он мог позволить себе развалиться на части. Увидев финальный подсчёт балов, Илья удивился, что вошёл в десятку — восьмое место. С таким отвратительным прокатом это судьи ему явно ещё много отсыпали. Краем сознания отметил, что Холландер взял серебро — радоваться за него у Ильи не было сил, но он всё же подошёл к тройке призёров, выдавил поздравления, обнял, похлопал по спине — ведь Розанов хороший фигурист, дружелюбный. Остальные смотрели с жалостью, абсолютно все ожидали, что он станет золотым призёром этой Олимпиады. Что ж… Жизнь распорядилась иначе. Шейн смотрел цепко, ощущая, что что-то не так. — С тобой всё нормально? — на ухо спросил он. — В отеле поговорим, улыбайся, чемпион, — ответил Илья и максимально быстро, но, чтобы это не выглядело бегством, ретировался в апартаменты сборной Канады. Илья лежал в своём номере, свернувшись в позу эмбриона. Слёзы капали на подушку, впитываясь в уже насквозь промокшую ткань, когда он снова и снова вспоминал похороны матери. Ему было двенадцать, он был напуган и совершенно ничего не понимал. Отец и брат были где-то там, злорадно-фальшиво принимая соболезнования от коллег и знакомых, забыв об Илье в ту же секунду, как он пропал из их поля зрения. Тётя Оля с дядей Мишей тогда присматривали за ним, и когда, в попытке утешить, сказали, что «мама просто уехала далеко-далеко и теперь не сможет вернуться», Илья лишь горько рассмеялся. Ему давно уже было не пять лет, и это именно он нашёл бледное бездыханное тело матери в родительской спальне утром, после того как отец, в очередной раз накричав на неё, ушёл на работу. Он тогда сразу позвонил Розанову-старшему, но тот приказал оставаться дома и никому больше не говорить. И не особенно спешил домой — Илья провёл наедине с мёртвым телом матери без малого три часа. Потом уже были скорая, милиция и жадные до сплетен соседи. Он тогда не плакал: отец сказал, что плачут только «нюни», а нормальные парни сопли не распускают. Илья до смерти боялся потерять расположение единственного оставшегося родителя и крепился до последнего. Единственный родитель его стараний не оценил, при первой же возможности сплавив неугодного сына тётке и забыв о нём на следующие шесть лет. Только когда Илья Розанов стал чемпионом мира среди юниоров, отец соизволил позвонить и поздравить сына. Заодно и напомнил, что кормил-поил-одевал его столько лет, и хорошо бы вернуть должок. Илья тогда перевёл отцу всю сумму за золотую медаль. И стёр его номер из контактов — больше он этому человеку ничего не должен. Но тот детский страх потери так и остался сидеть где-то глубоко внутри, и сейчас поднимал голову, набирая силу вслед за новой трагедией. Может он проклят? Может не стоило привязываться к Юне и Дэвиду, тогда они остались бы живы? Может надо отдалиться от Шейна, вдруг и он погибнет? Он не знал сколько так пролежал. Тело замёрзло и совсем затекло, слёзы иссякли, и он провалился в тяжёлую дрёму. Илью разбудил стук в дверь. У него просто не было сил, чтобы встать и открыть её, поэтому он, перевернувшись на другой бок, сжался ещё сильнее, мысленно моля стучащего уйти куда-нибудь на хуй и оставить его уже в покое. Молитва не была услышана, впрочем, как и обычно. Этот их боженька совсем там мышей не ловит, мог бы хоть изредка и прислушиваться к таким элементарным просьбам своих же верующих. Не то, чтобы Илья представлял для него ценность, как набожный последователь, конечно. Прошло несколько минут, когда замок щёлкнул. Вторая карточка от его двери была у Шейна, так что можно было не гадать о личности стучавшего. Илья попытался разогнуться, взять себя в руки, как-то собраться. Шейну сейчас будет ещё хуже, чем ему самому — он должен стать опорой человеку, впервые терявшему близких.

***

Шейн зашёл в номер спиной вперёд, неся в руках бутылку шампанского и поднос с закусками. Ногой захлопнул дверь и двинулся к журнальному столику, куда и сгрузил добычу. — Привет, — радостно воскликнул он. — Киснешь? Илья только кивнул в подушку. — Так, прекращай это! Не последняя Олимпиада, получишь ты ещё своё золото. Ну, или я получу, посмотрим. Илья заставлял себя размеренно дышать, чтоб не скатиться снова в тихую истерику. — Эй, — тихонько позвал его Шейн, понимая, что всё гораздо хуже, чем он думал, — что такое? Илья сейчас не мог говорить. Просто не мог рассказать то, что был должен. Шейн, тонко чувствующий его настроение, просто подошёл к кровати, сбросил обувь и тоже лёг, прижавшись сзади. Обнял за грудь, притянув вплотную, задышал куда-то в затылок, согревая смёрзшиеся внутренности теплом неодиночества. — Давай просто полежим так, да? Илья лишь кивнул, рывком развернулся в его объятиях, уткнулся лбов в плечо и завыл. Шейн всерьёз перепугался. Сколько он его знал — Илья Розанов был стойким. Он стойко сносил поражения, стойко держал удар и стойко стоял на своём. Дело было не в том, что он плакал — плакать было нормально. Дело было в том, что, держа сейчас его тело в своих объятиях Шейн буквально ощущал, как тот выцветает. Будто старая фотография, обтрёпывающая со временем, теряющая краски и контуры, превращающаяся в пыль. Илья сейчас был этой фотографией, в эту секунду буквально погибая прямо на его глазах. Это было страшно. И он не мог просто оставить всё так, как есть. Не придумав ничего лучше, он обнял Илью крепче и прижался к его губам поцелуем. Тот на секунду замер, но после ответил. Да так, что Шейн почувствовал воспламеняющуюся в паху кровь. Илья оторвался от его губ и прижался лбом к его лбу. — Подожди, подожди, мне надо тебе кое-что сказать. — Это не может подождать? — сварливо спросил Шейн. — Нет, — Илья сглотнул. — Мне звонили из Оттавского аэропорта. Юна и Дэвид разбились. Шейн застыл. Что? Нет, ему послышалось. Нет, нет, нет. — Это шутка? — Похоже, что я шучу? Новость прошла как-то отстранённо, Шейн лишь отметил, что Илья не в себе от горя, об этом же кричали мутные, полные слёз глаза, красные щёки и искусанные до крови губы. Сконцентрировавшись на потеплевшем в его объятиях теле, он решил, что подумает об этом после. Обо всём подумает после — в данную конкретную секунду прямо перед ним был человек, который жизненно в нём нуждался. Всё остальное подождёт. Илья прижался плотнее, сжимая рукой его плечо, и пытаясь сконцентрироваться на его лице, будто ища там признаки срыва. Даже в таком ужасном состоянии он думал не о себе. — Чем я могу помочь? — тихо спросил Шейн. Потому что не хотел думать, анализировать, разбираться в себе. Сейчас всё это было лишним. Всё было лишним, кроме Ильи в его объятиях. — Просто… можешь сделать так, чтобы я не думал? Совсем. Ни о чём. Шейн кивнул, это он мог устроить. И Илье, и себе, он чувствовал, что тоже в этом нуждается. Не думать. Просто отложить на потом. На завтра. Сегодня был слишком тяжёлый день — финал Олимпиады, награждение, интервью, обожание фанатов. Завтра, всё завтра. Он перевернул Илью на спину, устроившись сверху. Как же хорошо, что Илья выше и тяжелее, с японскими сокомандниками такой вот финт бы не прошёл. Боже, о чём он думает… Шейн нашёл губы Ильи и глубоко поцеловал. Тот снова ответил, забираясь руками под толстовку на спине. Рука Шейна сама собой нежно поглаживала лицо Ильи, шею, поднималась к кудрям, чтобы приласкать висок, пропустить пряди сквозь пальцы, потом опускалась к ключицам. Губы тем временем терзали искусанные губы напротив, языки сплетались, чтобы пройтись влажной дорожкой по нижней губе и снова смять губы в остром поцелуе. Почувствовав, что Илья возбуждается, Шейн опустился ниже, задрал худи до шеи и начал вылизывать соски, надавливая сильнее и не боясь оставить следы на теле — сейчас ему нужна была вся оставшаяся в Илье страсть. Рукой он опустился к паху, потирая ребром ладони полутвёрдый член. Не став медлить, резко стянул с Ильи штаны вместе с бельём и спустившись чуть ниже, растолкал его бёдра в стороны и, устроившись между ними, сразу взял член в рот. Сверху послышался полузадушенный вздох, а мышцы пресса напряглись. Он посасывал неторопливо, обводя языком головку, щёлкнул по уздечке, вызывая стон, и прошёл по вене сверху и почти до самого корня. Член во рту увеличивался и тяжелел, растягивая губы и вызывая мучительное желание взять глубже. Не став отказывать себе в удовольствии, Шейн насадился до горла, вызвал не только стон, но и череду ругательств на русском. По собственному опыту Шейн знал, что после такого стресса кончить Илье будет очень-очень сложно, так что готовился использовать все возможности. На секунду выпустив член изо рта, он облизал два пальца и снова взял в рот, прижимая скользкие кончики ко входу. Поглаживая круговыми движения, он в такт посасывал головку, сжимая губы сильнее под уздечкой, от чего член во рту дёргался и капал на язык. Почувствовав, что его пускают дальше, он проскользнул внутрь на одну фалангу, начиная брать член глубже, синхронизируя движения руки и рта. Очень скоро Илья расслабился настолько, что в нём легко скользила вся длина пальца. Шейн провёл подушечкой туда и обратно, нащупав уплотнение простаты и начал поглаживать его, легко проходясь на входе и надавливая на выходе. Илья был уже весь мокрым, покрасневшая, влажная кожа его груди и живота блестела в мягком вечернем свете настенных бра, вызывая нестерпимое желание попробовать её на вкус. Это своё желание Шейн оставил на следующий раз, а сейчас нужно было дать Илье разрядку. Он начал двигать головой быстрее, чувствуя, что член во рту стал ещё твёрже, а мышцы бёдер напряглись. Шейн взял глубже, и замычал, помогая партнёру достичь края. Задрожав под его руками, с протяжным криком Илья кончил и растёкся бескостной медузой, больше не реагируя на внешние раздражители. Шейн остался рядом. Помня историю со смертью Ирины Розановой и опасаясь, что сын повторит её путь, он твёрдо намеревался не спускать с Ильи глаз. По крайней мере до тех пор, пока не сдаст того тренеру, командному психологу и врачу, а может и после этого.

***

Утро началось очень рано, ещё не рассвело, когда в номер Ильи застучали. Тот только мученически застонал, но глаз не открыл. Пришлось Шейну, почти не спавшему этой ночью, сгребать себя в кучу и вставать посмотреть кто там барабанит. За дверью оказался дядя — тренер Нагияма. Выглядел он ужасно, всклокоченный, глаза красные, мятая одежда и запах алкоголя. Он шагнул навстречу, заходя в номер, и без слов сгрёб Шейна в объятия, покачивая того, как в детстве. — Мне так жаль, так жаль, — без конца приговаривал он. — Юна, девочка, как же так? И вот тут уже Шейн не выдержал, зарыдав. В родных объятиях весь ужас ситуации наконец дошёл до воспалённого мозга: «Родителей больше нет. Они умерли!» Сзади к нему прижалось ещё одно сильное тёплое тело — Илья. Он тоже плакал, Шейн чувствовал, как намокает на плече футболка, пока Мисао удерживал их обоих, не давая окончательно развалиться. Ему тоже было больно, Юна — младшая сестрёнка, всегда была его любимицей в семье, он и в Канаду переехал, чтобы быть к ней и племяннику поближе. Но жизнь — несправедливая стерва, забрала её слишком рано. Сколько они так простояли, Шейн не знал. Казалось, минула минута, а может час, а может и весь день, когда слёзы кончились и он осторожно отлепился от дяди. Глаза того были покрасневшими, но сухими — он крепился ради них с Ильёй. — Как вы? — только и спросил он. — Так себе, — честно ответил Шейн. Он не брался сейчас анализировать своё состояние. А уж об Илье боялся даже думать — тот уже однажды похоронил мать, вторые похороны родителей вполне могли положить его в гроб рядом с ними. — Давайте, собирайтесь, — сказал тренер. — Вечерние билеты куплены, с прессой я сам всё улажу. Если сможете — возвращайтесь на закрытие. Если нет — ничего страшного, они всё поймут. А кто не поймёт, так я популярно объясню, что-к-чему. Шейн только кивнул, поворачиваясь в объятиях Ильи, так и прижатого к его спине, и аккуратно подталкивая его к кровати. — Можете позвать Эдриана? Эдриан Грэхем был командным медиком, на выездах он также работал массажистом и психологом. Мисао только головой покачал. — Он поэтому вчера слил произвольную программу? Шейн кивнул. Ничего пояснять здесь было не нужно — такая новость могла выбить из колеи кого угодно. — И ведь ни слова ни сказал, поганец, — покачал головой тренер. — Ты был здесь всю ночь? — Да, ему было очень плохо. — Могу представить. Как ты сам? — Ещё не понял, — честно ответил Шейн. — Точнее не осознал. — Я прилечу, как закончу с прессой, завтра или может быть послезавтра. Помогу вам со всем. И, Шейн, помни, что ты не один. Звони в любое время. По любому вопросу, хорошо? — Ладно, спасибо, дядя. Эдриан Грэхем уже был в курсе ситуации, поэтому после быстрого осмотра выписал Илье успокоительное и снотворное. Настойчиво предлагал его и Шейну, но тот оказался. Таблетки тут же перекочевали во внутренний карман, отдавать потенциально-опасные вещи в руки потенциального же самоубийцы Шейн не собирался. Илья, под успокоительными и снотворным, проспал весь полёт до Канады. Шейн тоже смог прикорнуть на несколько часов, несмотря на обуревающие его чувства, он не ощущал всю тяжесть горя, которую по идее должен был испытывать: ему сейчас было гораздо важнее поддержать Илью, который так и не пришёл пока в себя. Добравшись до дома Ильи, где они негласно договорились пока пожить, Шейн с трудом накормил того, и, оставив в спальне, занялся юридическими вопросами — необходимо было договориться с Похоронным бюро, позвонить их семейному юристу и оповестить власти. Из аэропорта им уже пришли документы с медицинским свидетельством о смерти и адрес морга, в котором тела находились сейчас.

***

Похороны назначили на пятницу, небольшая поминальная служба в церкви Беллс Корнерс. Очень красивая небольшая церковь без труда поместила всех присутствующих: в основном соседей и учеников-фигуристов с родителями, которыми в последние годы и занималась Юна. Пришли несколько приятелей Дэвида с работы, подруги Юны и её коллеги, некоторые спонсоры прислали своих представителей, пресса тоже была — Холландеры были достаточно известной фамилией как благодаря Шейну, так и Мисао Нагияма. Сам тренер настоял, чтобы из журналистов присутствовала только одна команда, поэтому столпотворения этих стервятников удалось избежать. В церковь их не пустили, они снимали только на улице, заход соболезнующих внутрь здания, и скорбную процессию на кладбище. На кладбище, стоя над свежевырытой могилой, Шейн вдруг осознал: насколько мало у них на самом деле времени. Вот он живёт, что-то делает, куда-то стремится, а вот проходит секунда — и его больше нет. Ни планов, ни мечтаний, ничего. И те слова, что он ещё не сказал, так и не будут никогда сказаны, потому что будет просто некому. Что у него есть только здесь и сейчас, и потом может никогда не наступить. Он оглянулся на Илью, стоящего истуканом и, кажется, вообще не понимающего, где он и с кем, и подумал, что он-то как раз всегда это чувствовал — эту мимолётность жизни, секундность момента. Потому и старался жить на полную, брать по максимуму, что, столкнувшись со смертью в двенадцать, отлично понимал: завтра может и вовсе не случиться. Шейн подошёл ближе и взял Илью за руку, делясь теплом и разделяя на двоих их общую скорбь. Лишь надеясь, что всей его энергии, всего желания жить хватит, чтобы и Илья тоже жил дальше. После похорон они встретились с нотариусом, который должен был озвучить последнюю волю мистера и миссис Холландер. Ничего экстраординарного Шейн от этого документа не ждал — они уже давно договорились, что свой дом оставят Илье, а загородный домик и машину — Шейну. — Ну, давайте приступим, — прокашлявшись, начал нотариус. — Мы, Юна и Дэвид Холландер, находясь в здравом уме и трезвой памяти… Всё, как Шейн и предполагал: родители не стали оригинальничать. Илья, до этого незаинтересованно сидящий в кресле, встрепенулся, когда нотариус зачитывал последние слова: «Нам жаль, мальчики, что мы не сможем присутствовать на ваших свадьбах (или свадьбе — приписка рукой Юны), просто помните, что наше благословение у вас есть. И, если вы решите быть вместе, мы полностью поддержим вас. Мы с мамой рады, что вы нашли друг друга — держитесь вместе, в любом качестве: братьев, друзей или возлюбленных. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на неинтересных людей, а любовь слишком ценна, чтобы терять тех, кто дорог.» Уже дома Илья впервые с того вечера, как узнал о трагедии, заговорил. Голос его был хриплым и едва слышным, но Шейн без труда разобрал его бормотание. — Давай поженимся. — Что, прости? — в некотором шоке уставился на него Шейн. — Нам надо пожениться, — уже увереннее заявил этот несносный человек. — Кому надо? — уточнил Шейн. — Твои родители хотели, чтобы мы были женаты. Шейн только глаза страдальчески закатил — похоже, Илья поймал идею-фикс. — Ничего подобного они не хотели! Но это в любом случае должно быть нашим с тобой решением, а не их. — Да, да, я знаю. Ты против? — Давай отложим? — устало попросил Шейн. — Разговор, я имею в виду. Я пока не готов говорить о свадьбе, мы их только похоронили. — Прости, да, ты прав, хочешь чего-нибудь? Шейн только головой покачал от удивления: Илья Розанов стремительно возвращался сам в себя. Энергия его ещё была немного больной, а блеск глаз отдавал истерией, но, по крайней мере, он больше не напоминал угасшее пламя или осколок стекла, острый и хрупкий одновременно, готовый как резать своим горем, так и разбиться от любого неосторожного движения.

***

Март две тысячи двадцать шестого, Оттава, Канада Возвращение на лёд было мучительным для обоих: для Шейна лёд всегда ассоциировался с матерью — любительницей фигурного катания, которая ездила с ним на тренировки в детстве, была на всех его соревнованиях лет до тринадцати, да и после они с отцом частенько приезжали на чемпионаты. Для Ильи же канадский лёд ассоциировался с Дэвидом, впервые привёзшим его на Митро-арену далёкие шесть лет назад. Стоя над их могилой, Илья вообще подумывал закончить карьеру, к чему теперь это всё? Но узнав об этих мыслях, Шейн обругал его последними словами и запретил даже думать так: — Считаешь, они бы хотели, чтобы ты всё бросил на пике возможностей? — кричал он. — Думаешь, они будут рады узнать, что один из самых выдающихся фигуристов своего поколения просто сдался под натиском горя? Что они скажут тебе там, когда вы встретитесь? Похвалят, ты думаешь? Он глотнул воздуха и продолжил: — Возьми перерыв, мне он тоже необходим. Но после — мы вернёмся! Как бы ни было тяжело — мы вернёмся. Потому что они бы этого хотели. И пока под нашими коньками горит лёд, мы будем побеждать. Понял? Илья кивнул и больше они тему прерывания карьеры не поднимали. Старый дом родителей было решено продать — обоим было невыносимо находиться внутри, где всё напоминало о потере. Дядя предлагал подождать, но и Шейн, и Илья сомневались, что время тут сможет помочь. Они попросили Мисао собрать фотографии, личные вещи и разные безделушки — после, когда они отойдут достаточно, они разберут то, что осталось в память от родителей. Но не сейчас.

***

Ноябрь две тысячи двадцать шестого, Оттава, Канада Шейн начал замечать, что Илья стал более тактильным, начал чаще брать его за руку, мог, пройдя мимо, коснуться плеча или спины, при любом удобном случае мог приобнять, после тренировки мог присесть рядом и прислониться лбом или положить голову на плечо. Когда они ели вместе, он без стеснения садился рядом и клал руку на Шейново колено. Но хоть с поцелуями не лез, и то хлеб. Не то, чтобы Шейну не нравилось — ему нравилось, просто это было странно, за почти три года, что они близко взаимодействовали, будучи на публике Илья ни разу не сделал ничего, выходящего за приятельские рамки, их даже друзьями нельзя было назвать. И такое вот собственническое, открытое проявление своих желаний было ему не слишком свойственно. — Илья, — как-то за завтраком не выдержал Шейн, когда шаловливая конечность не остановилась на коленке, а поползла выше, к паху, — что ты делаешь? — Флиртую, — спокойно ответил тот. — Ты мне отказал, и теперь я тебя завоёвываю. — О, — ошеломлённо произнёс Шейн. Так это, оказывается, он так завоёвывает. — Уточни-ка, в чём я тебе отказал? Потому что отказывать Илье Шейн не умел совсем, ни в чём, никогда, и все их прошлые встречи доказывали это из раза в раз. Последние полгода они жили вместе — Шейн, наконец, вернулся в Канаду — спали вместе, вместе готовили еду, вместе тренировались, вместе смотрели тупые комедии или нудные передачи о животных по вечерам, даже собирались завести собаку и кошку. Илья подумывал о суррогатном материнстве, потому что: «Наследие Юны и Дэвида не должно пропасть, а я тебе ребёнка не рожу, извини». И Шейн совершенно не помнил, когда и в чём он партнёру отказал. — Ты не согласился жениться на мне, — также спокойно ответил Илья. — Опять ты об этом, — мученически выдохнул Шейн. — Такие решения не принимаются под воздействием момента. — Ошибаешься, — парировал Илья. — Именно под воздействием момента они и принимаются. И вытащив из кармана коробочку, опустился на колено, прямо посреди их кухни, утром, в разгар завтрака — в облаке кофейного запаха, бекона с яичницей и чуть горелого тостового хлеба. — Шейн Холландер, — его голос чуть дрожал, но был твёрдым. — Ты выйдешь за меня? Шейн непримиримо сложил руки на груди. — А любовь как же? — Я люблю тебя, — впервые признался Илья. — Давно и сильно. К тому же в горе и в радости у нас уже было. И в болезни и здравии тоже. — Любишь, значит? — игриво бросил Шейн. — Докажи. И Илья доказал. Сначала на кухне, потом в гостиной, а после и в спальне. Дважды. Свадьбу они играли уже летом, в межсезонье, собрав всё оставшееся золото того года.