Все твои тайны

Пришлось мириться с Прайсом — Гоуст, как оклемался от кровопотери, практически ультимативно отправил его на ковёр к высокому начальству. Высокому во всех смыслах. После истории с Шепардом и завершения гонки за Макаровым Прайсу светило новое звание. ОТГ-141, судя по всему, должна была остаться за Соупом. По крайней мере, так это преподнёс ему Прайс. — Рассчитываю на тебя, сынок, — заявил тот, когда топор войны оказался торжественно зарыт. — С годами из тебя выйдет первоклассный капитан. И никаких вопросов или выволочек — на тему их с Гоустом взаимоотношений. Хотя не понять Прайс не мог. Просто, видимо, предпочёл закрыть на это глаза. Прикинуться великим слепым. Удивительная лояльность. Гоуст в самом деле был у Прайса любимчиком — хоть это и не помешало экс-капитану счесть риск, которому один из его бойцов подверг себя на российско-грузинской границе, оправданным и приемлемым. Соуп всё ещё немного злился на него за этот идиотский сговор с Гоустом — и за живую мишень, которой Райли пришлось стать, чтобы Шепард проявил себя как предатель, — но мужественно промолчал. В конце концов, они и правда отделались малой кровью. Бронежилет Райли принял большую часть урона на себя, и, хотя пущенная практически в упор пуля умудрилась пробить его, рана оказалась поверхностной. Пуля вошла под ключицу, но больше досталось рёбрам, по которым вдарила деформированная пластина. Могло быть намного хуже. А так — получился внеочередной отпуск в палате, в которой Соуп прописался на постоянной основе. Подпитка феромонами способствовала восстановлению лучше всяких там капельниц, кто бы что ни говорил. Им многое предстояло ещё обсудить — но это могло подождать до тех пор, пока Гоуст не окрепнет и не вернётся в строй. Зная его, можно было не сомневаться в том, что к своим служебным обязанностям он приступил бы уже через какую-то пару недель. Плечо Соупа зажило бы и того быстрее. Пока что команда наслаждалась заслуженным отдыхом. Ройс и Газ умотали на гражданку и вернулись только через полторы недели. Роуч, оставшийся на базе, ходил довольный собой до усрачки — его выстрел снёс Шепарду полбашки. Генерала в штабе не слишком-то любили; никто не расстроился, узнав о его трагической кончине. Ну, может, только Ласвэлл — из-за того, что не поняла, не распознала и не остановила. Пьянка в честь задержания Макарова вышла несколько запоздалая, но грандиозная. Собрались на общей кухне, пили, травили байки. Его, Соупа, поминутно окликали, дёргали и хлопали по плечу, поздравляя с завершением многолетней эпопеи, хотя он, в сущности, ничего особенного и не сделал. Миссия в Афганистане по-прежнему вспоминалась урывками, чередой смазанных картинок — в тот день он предпочёл бы быть с Гоустом; быть тем, кто лишил бы Шепарда жизни; но с точки зрения командования и отряда Макаров был более значимой целью. Всё-таки их приоритеты и правда несколько различались между собой. Ну, Соуп вполне справился бы с тем, чтобы защищать Гоуста и выполнять задания одновременно. Осталось только втолковать это самому вышеозначенному Гоусту. Так, чтобы больше не вздумал спорить, выделываться и брать всё на себя. — А Райли где? — упавший на диван рядом с ним Газ протянул ему банку пива; Соуп принял её с благодарным кивком. — Думал, его уже выписали. — Сегодня должны, — Соуп сделал глоток. — Вчера вытолкал меня из палаты взашей. Сказал, сам до базы доберётся. — Живучий он сукин сын, а? — Гэррик вздохнул и покачал головой. — Поверить не могу, что ты его всё-таки прогнул. По вам, голубки, хоть сериал снимай. — Пошёл ты, — буркнул Соуп, раздражённо скривившись. — А я-то чего? — обиделся Газ. — Все об этом говорят. …ага. Вся база теперь шепталась о них с Райли. Соуп догадывался, чей именно длинный язык поспособствовал распространению слухов, но что можно было с ними поделать? К тому же в какой-то степени это было даже приятно. То, что сплетни об их связи больше не были чем-то голословным; ширмой и прикрытием для околодружеской поддержки. Завесой его, Гоуста, тайны. Что ж, тайна никуда не делась. Свой официальный б-статус лейтенант Райли менять не намеревался. Для сослуживцев он так и остался бы рядовым бетой; но теперь, когда на его загривке красовался ровный и отчётливый след от зубов Соупа, можно было не прятаться и не оправдываться. Не мечтать — о том, что прежде казалось несбыточным, а теперь сделалось вдруг реальностью. Быть может, Гоуст тоже ощущал это как падение вниз головой, неконтролируемое и неотвратимое; ну, падать вместе оказалось не так уж и страшно. Вполне себе сносно — по версии Джона МакТавиша. Его зверь в кои-то веки был спокоен и умиротворён. Тот факт, что упрямая пара наконец-то приняла его метку, превратил его в восторженного слюнявого щенка; и глупо, и смешно. Соуп и сам… — Смотри-ка, — неожиданно шепнул Газ, ткнув его локтем в бок, — а мысли-то материальны. Мог бы и не озвучивать очевидное вслух. Соуп всё равно уже поднял голову — и безошибочно отыскал в толпе празднующих солдат знакомую фигуру. Ему, по сути, и не нужно было ощущать запах Гоуста, чтобы его почуять, чтобы ощутить его присутствие на уровне инстинктов и смутной тяги. Больше нет. — Ну, — Газ препаскуднейше ухмыльнулся и поднялся на ноги, — не буду мешать вам ворковать. Быстро он переобулся из ярого противника их тандема в друга семьи. Кайл «не смейте праздновать свадьбу, не пригласив меня на неё в качестве шафера» Гэррик. Придурок. Райли опустился на освобождённое им место почти сразу же. Задел Соупа плечом — до привычной, но не ставшей от этого менее отчётливой волны мурашек. Прошелестел: — Хорошо проводите время, капитан? Соуп не смог бы сказать наверняка, что нравилось ему больше: когда Гоуст называл его Джонни или когда уходил в эти свои игры с «капитаном МакТавишем, сэром». Он не возражал против обоих раскладов. — До этого момента было так себе, — ответил он — и передал Райли тёплую, нагревшуюся от контакта с его ладонью банку. Их пальцы столкнулись. Гоуст едва уловимо вздрогнул и прикрыл глаза. С каждым разом отслеживать эти его крошечные, неочевидные реакции было всё проще; может, Соуп просто узнавал его всё ближе и ближе, а может, дело было в том, что Райли постепенно ослаблял эту свою внутреннюю привязь, избавлялся от отвратительной привычки контролировать себя даже в мелочах. Становился мягче и человечнее. Отказывался от Гоуста в пользу Саймона. Ради и из-за него. С ума сойти просто. Соуп опустил ладонь на его поясницу. Под курткой прощупывался тонкий слой эластичных бинтов. Это была такая ерунда — в сопоставлении со смертью, в которую Соуп чуть не успел поверить. Живой. Живой, с-сука. Сколько бы ещё прошло времени, прежде чем улеглось бы остаточное волнение и беспокойство? Прежде чем этот факт перестал бы рождать в Соупе облегчение пополам с тревогой. Гоуст закатал балаклаву. Сделал глоток, и ещё один, и ещё. Строгая линия его плотно сомкнутого рта влажно блестела. На вкус Райли сейчас был бы горьковатый, терпкий, возможно, с лёгким оттенком табака — Соуп готов был поделиться им после выкуренной с полчаса назад сигареты. Пьянка стремительно теряла свою привлекательность. Продержался бравый капитан МакТавиш — для приличия — минут пять. — Может, — шёпот пришёлся Райли в самое ухо, — свалим отсюда? Распознавать тысячу оттенков его взглядов Соуп наловчился тоже. Это была а я уж думал, ты не предложишь вариация. Повело — ещё в коридоре. А уже на пороге его комнаты, когда Гоуст, на протяжении всего маршрута не оглянувшийся на него и не заговоривший с ним, обернулся и сверкнул глазами — тёмными, зовущими, — и вовсе перекрыло. По-другому с ним не бывало. Соуп втиснул его в стену, едва успев отпереть дверь. Навалился всем весом, торопливо, заполошно поцеловал; Гоуст сперва откликнулся, а после остановил его, впечатав ладонь в его грудь. Вздохнул прерывисто. Прошептал: — Полегче, Джонни. — Извини, — Соуп немного отодвинулся. — Рёбра? — Дверь, — светлые ресницы насмешливо подрагивали, — закрой. До чего же язвительный ушлёпок. Соуп захлопнул пресловутую дверь, не глядя задвинул щеколду и увлёк Райли к кровати. В больничке им было не до того; сейчас, после этого однозначного «можно», изложенного в фирменной манере Гоуста, стало — жизненно необходимо. вспомнить как это ярко с тобой каким ты умеешь быть со мной ласковым Соуп опрокинул его на матрас. Навис сверху, теперь осторожничая, стараясь не соприкасаться грудью с его, ещё перебинтованной. Выласкал, выгладил всего. Вытряхнул — из безразмерных шмоток, из балаклавы, из перчаток. Пока под ним, под его губами и ладонями, не остался один только Саймон. Ахнувший и задрожавший, стоило — притереться, качнуться, проехаться членом по члену. Сжавший его бёдра коленями. И — в губы ему, в очередной поцелуй, из тех, по которым Соупа размазывало тонким слоем — прошептавший: — Давай попробуем дойти до конца. — Ты… — Соуп замер над ним, подавившись вздохом. В темноте его спальни глаза Гоуста казались совершенно чёрными. — Уверен? Долгое мгновение Райли не произносил ни слова. А потом обнял его за шею. Прижался прохладной щекой к плечу. — Да, — ответил. Соупу дышать нечем стало. — Абсолютно. Соуп как-то даже… не ожидал. Они об этом не заговаривали и не обсуждали. Соуп ни за что не стал бы настаивать и предлагать первым. Райли — до сих пор — инициативы в этом отношении не проявлял тоже. Почему вдруг? Было ли это связано с теми словами о нормальных, чтоб их, омегах, которые Гоуст вывалил на него — там, в палате? Считал ли он себя обязанным… Райли издал приглушённый смешок. — Слишком громко думаешь, — его тёплый и влажный рот соседствовал с шеей Соупа; не то чтобы в таких обстоятельствах вообще можно было о чём-то думать. — Не хочешь? — Издеваешься, что ли? — Соуп вдавил его в койку, поймал губами губы, поцеловал — язык пекло от морской соли. — Как я могу не хотеть? Сглотнул. Добавил — глуше: — Если сделаю больно, врежь мне как следует, идёт? Гоуст, кажется, фыркнул. Кивнул. А потом — когда Соуп сполз ниже, к его плоскому животу, к твёрдому члену, подтекающему смазкой, к напряжённым бёдрам — дёрнулся, и взвился, и задышал взволнованно. Ноги раздвинул. Он был жёсткий и угловатый, одни мышцы, кости и шрамы, ни намёка на жир; а кожа — бархатная, с нежными полосами рубцов. Отзывчивый, сука, такой; пару месяцев и целую жизнь назад Соуп считал его безразличной к миру и к плотским радостям ледышкой — сейчас под его губами вздрагивал и метался самый, мать его, чувственный омега на планете. Ну и что, что без запаха и без течек. Может, со временем они нашли бы альтернативы блокаторам. А даже если и нет. Даже если. Какая разница-то — если всё равно подпускает и позволяет? Взять в рот; вылизать его трясущиеся бёдра; проделать языком бесстыдный путь от поджавшихся яиц до плотно сомкнутой дырки. Раздразнить — его и себя, своего сходящего с ума от жажды присвоить пару зверя — мокрыми толчками. А потом добавить к языку пальцы. Чтобы всхлипнул, чтобы заметался, чтобы начал, ломано и прерывисто: — Джонни, ч-что ты… Прежде чем уйти в жалобный стон. Горячий и тесный — там, внутри. Сжимает так, что можно спустить, не притронувшись к себе. Соуп готов был обходиться петтингом, если бы Гоуст ничего подобного с ним не захотел, а Райли и тут умудрился поступить вопреки всем его ожиданиям. И когда за волосы к себе потянул — тоже. — Иди… сюда, — что за трогательный надлом. — Джонни?.. — Да, — Соуп подтянулся на руках, навис над ним, тронул беглым поцелуем судорожно пульсирующую жилку на его шее. Повторил рельефный контур странгуляционной борозды. — Да, детка. Я здесь. Можно?.. Самое настоящее искушение — эти его тугие мышцы. Поддающиеся, если немного надавить, ещё не проникая. Откуда только у Соупа взялось столько выдержки? — Если будешь постоянно спрашивать… — чужой шёпот оборвался всхлипом. — …точно станет нельзя. Вот же дрянь ехидная. Соуп по нему — до помешательства. Толчок вышел осторожный, медленный; пришлось наступить самому себе на горло, соскрести остатки самоконтроля, чтобы не заполнить его до упора одним размашистым движением. До непристойного и влажного звука шлепка. Гоуст был — там, где Соуп подготовил его под себя — охуительно мокрым, гладким, как ёбаный шёлк. Ничего общего с настоящими бетами. Ничего общего в принципе ни с кем другим. если бы ты только знал чего мне стоит сейчас с тобой нежничать это почти безумие то как я тебя боготворю и то как хочу тебя измучить Гоуст издал полузадушенный стон. Впился короткими ногтями в его плечи. Напрягся, сжался — весь. До вспышки боли. — Блядство, — Соуп накрыл его собой, прижался пылающим лбом к чужому, заглянул ему в глаза. На долю секунды ему почудился в них застарелый, полумёртвый страх. — Посмотри на меня. Ты со мной, ладно? Сай? я ничего не сделаю ничего чего ты не захотел бы видишь я весь твой весь о тебе хватит думать о тех кто давным-давно сдох — С тобой, — губы у Гоуста слегка подрагивали; Соуп поцеловал его в уголок рта, возле шрама. — С тобой, Джонни. Вышло практически мантрой. — Не тяжело? — Соуп склонился ещё ниже, погладил Райли по волосам, по щеке, по перебинтованной груди. Звякнули столкнувшиеся, перепутавшиеся между собой жетоны. Будто нити их судеб. — Нет. Ты… — пауза; судорожный вздох; волна горячего воздуха, пришедшаяся ему в подбородок. — Можешь двигаться. — Ну, для этого тебе придётся перестать сжимать меня так, будто ты собираешься оторвать мне член, — сипло пошутил Соуп. Гоуст моргнул, хмыкнул и — наконец-то — расслабился. В достаточной мере для того, чтобы втиснуться чуть глубже; чтобы придержать его под бёдра, заставив раскрыться и прогнуться в пояснице; чтобы вклинить ладонь между их животами, пройтись небрежной лаской по его члену. Всё ещё твёрдому; всё ещё пульсирующему. Пульсировало — и у него внутри. Проклятье. Гоуст заскулил. Соуп — чуть не зарычал. Вцепился зубами в нижнюю губу, разодрав её в мясо; во рту стало солоно и кисло от крови. Новый толчок заставил Гоуста запрокинуть голову. Следующий — скрестить лодыжки у Соупа на пояснице. Очередной — неожиданно дёрнуться, запрокинуть голову, беспомощно приоткрыть рот. Соуп слизал с его языка стон: пережёванный, будто бы удивлённый. неужели ты успел забыть о том что это может быть и вот так приятно правильно так как надо Теперь пошло легче. Саймон больше не зажимался и не сжимал зубы. Метался под ним, задыхался, царапал плечи, давил на поясницу; часто и шумно дышал. Подмахивал бёдрами, невпопад, сбивая его с ритма и вынуждая срываться в торопливый, рваный темп. Льнул и подставлялся, с головокружительной доверчивой самоотдачей, лишающей Соупа последних крупиц кислорода. Всхлипывал и захлёбывался очередным сдавленным «Джонни». Он стоил любых рисков и серых буферных зон недопонимания, этот Саймон никому-тебя-не-отдам Райли. Его — такого — до умопомрачения сильно хотелось повязать, натянуть с узлом, по его природной смазке, по сперме. сделать моим окончательно во всех ёбаных смыслах чтобы ты принимал меня часами напролёт сцепку за сцепкой с-с-сука А когда Гоуст хрипло охнул и задрожал под ним всем телом, стиснув его в себе до звёздочек перед глазами, когда сделался тёплым и мокрым в его ладони, под ним, вокруг его члена, это мучительное, на грани с потребностью и с одержимостью, желание и вовсе стало… нет не сейчас — Ч-чёрт, — вытащить Соуп успел в последний момент. Спустил — на худое белое бедро, прямо поверх одного из крупных шрамов. Зажмурился: в рёбрах бесновалась возмущённая его бездействием сущность. — Саймон, ты… Под губами оказался влажный висок. Сердце у Соупа колотилось как бешеное, выжимало не меньше двухсот. Судя по сбившемуся ко всем херам дыханию, Гоуст от него не отставал. — Так… хорошо, — сказал; голос у него был охрипший. Соуп, оказывается, любил эти сиплые нотки в нём. — Совсем не больно. Будто это утверждение заслуживало настолько удивлённых интонаций. мне ещё многое придётся показать тебе попробовать вместе с тобой Соуп молча поцеловал его в переносицу, потом в нежное, тонкое веко: Гоуст зажмурился под его губами. Наверняка Соуп перепачкался в этом его тактическом гриме; наверняка ему было на это поебать. На многозначительную ухмылочку, которой встретил бы их двоих за завтраком говнюк Гэррик, тоже. На следующую тренировку и миссию — аналогично. В общем-то, значение имел только Саймон. Покорно прижавшийся спиной к его груди, когда Соуп помог ему повернуться на бок и лёг сзади. Слепо отыскавший его руку; накрывший её своей. Саймон — с часто вздымающейся грудью. Саймон — с подрагивающими плечами. Саймон — с новообретённым розовым шрамом под ключицей. Саймон — с его меткой на загривке. Соуп собирался потратить остаток отведённого им времени на то, чтобы узнать его настоящего, поделить надвое его секреты, раны и рубцы. Не такой уж и плохой план — в пересчёте на год или даже на половину столетия. И никаких больше ёбаных тайн.