От наваждения до помешательства

Антиной пропускает дневную часть фестиваля и приходит на берег, когда солнце почти скрывается за горизонтом, окрашивая небо багряными, как гранатовый сок, линиями. Вечерний воздух пропитан ароматом жареного на вертелах мяса, солёной свежестью моря и едкостью кострового дыма. В этой какофонии запахов теряется тонкое, горьковато-травяное благоухание мирта — священного растения Афродиты, венки из которого украшают головы половины присутствующих. Антиной — один из немногих, кто отдаёт предпочтение лавру: символ победы и триумфа как нельзя лучше подчёркивает его настрой на вечер. Телемах ещё не пришёл, но по телу Антиноя уже проносится предвкушающий трепет. Царевич — сплошное искушение. Внешне — острый и дикий, как стебли шиповника, внутренне — наивный и чистый, как безоблачное небо в разгаре лета. Приглашение Антиноя на Афродизии — вызов. Телемах достаточно сообразителен, чтобы это понять, и достаточно дерзок, чтобы принять. Если он придёт, Антиной отрежет ему все пути обратно — аккуратно, расчётливо, чтобы мальчишка даже не понял, что угодил в капкан охотника. Грязная честность, обнажённые пороки, всепоглощающее желание — вот что представляет из себя Паннихида в честь богини любви. Антиноя очаровывает эта часть праздника: нет ничего более естественного, чем первобытные человеческие инстинкты, вырвавшиеся наружу. Каким бы Антиной ни был лжецом и манипулятором — он ценит правду, особенно — жестокую и горькую. Мальчишка будет контрастировать с этой атмосферой, как кровь на свежем снегу. — Ты припозднился, — Эвримах оказывается рядом так тихо и незаметно, что Антиной вздрагивает. В огненных всполохах костра волосы мужчины переливаются, как перья ворона, из-за чего изумрудный венок на них смотрится почти нелепо. — Это ты пришёл слишком рано, — Антиной находит взглядом массивные, дубовые столы, выстроенные в ряд возле храма Афродиты, и направляется к ним. Эвримах без вопросов идёт следом. — В прошлом году ты не почтил нас своим присутствием. Им приходится ненадолго замолчать, потому что с обеих сторон вырастают костры, окружённые людьми разных статусов и возрастов. Часть из них уже предаётся танцам, другая — наблюдает за раскрепощёнными движениями. Гул взбудораженных, пьяных голосов тонет в переливчатых звуках лиры и раскатистых, глубоких — тимпана. Жар проносится по коже, как дыхание химеры, когда Антиной протискивается между разгорячёнными телами. Мимолётные прикосновения к рукам и ногам не раздражают, а увлекают, заражая атмосферой развязности. Даже во взгляде Эвримаха, обычно безразличном и отстранённом, появляется лихорадочный блеск. Невысокое строение, расположенное на границе густой рощи и песчаного пляжа, напоминает скорее святилище, чем храм. Колонны, выточенные из известняка, в некоторых местах позеленели от въевшегося мха, по всему периметру, подобно костям павшего зверя, разбросаны обвалившиеся камни, и без того скромная лестница осыпается по краям, узоры трещин на стенах подчёркивают изогнутые лозы плюща. Тем не менее, несмотря на общий потрёпанный вид, храм не выглядит безжизненно и заброшенно. Возможно, всему виной стройные мраморные хариты, охраняющие вход, или манящий свет масляных ламп, расставленных у алтаря, но даже Антиной, с присущим ему скептицизмом, ощущает божественное присутствие, когда останавливается у ступеней. Эвримах, в отличие от самого Антиноя, оказывается более равнодушным к архитектуре древности, и сразу сдвигается к столам. Прямо над ним, словно немая стражница, возвышается одна из спутниц Афродиты. Гирлянда из мирта, накинутая на бледные плечи, не смягчает тяжести мёртвого взгляда, направленного на веселящихся у подножия храма людей. Эвримах наполняет два кубка вином и протягивает один Антиною. Они поднимаются по ветхой лестнице и встают у колонны, разворачиваясь лицом к морю. За спинами, нарушая повисшую между ними тишину, негромко беседует пара итакийцев, которых Антиной во дворце не встречал. Простолюдины. — Я предполагал, что ты придёшь уже после того, как разожгут первые костры, — Эвримах делает небольшой глоток. — В отличие от остальных. Антиной прослеживает направление его взгляда. Ктесипп. По заторможенным, смазанным жестам Антиной понимает, что тот уже достаточно опустошил местные запасы вина. Мясистые пальцы по-хозяйски прижимают к полуобнажённой, покрытой волосами груди женщину, чья фигура напоминает Антиною переспелую грушу. — Так ты здесь в роли надзирателя? — спрашивает, не отрывая взора от Ктесиппа. — Как благородно с твоей стороны. — Ты сам знаешь, что беспокойные настроения проникли и в наши ряды, — Эвримах оборачивается к нему. Угольные брови сходятся на переносице. — Особенно меня напрягают те, чья вспыльчивость бежит впереди здравого смысла. Антиной знает. «Значит, Ктесиппа не ты подослал?» Слова царевича до сих пор не выходят из головы. Наблюдать из тени для Ктесиппа нехарактерно. Он бы скорее подкараулил мальчишку где-нибудь за углом, чтобы оставить на угловатом теле следы собственной ненависти. Или он выжидает подходящего момента? Как бы то ни было, Антиной не станет вмешиваться. Он не собирается играть в защитника слабых и обездоленных, как Амфином. Отчасти потому, что перестал считать Телемаха немощным, отчасти — потому что ему незачем удерживать Ктесиппа. Попытка вмешаться привлечёт ещё больше внимания к мальчишке, который и так живёт с мишенью на спине. Прежде чем Антиной продемонстрирует женихам своё влияние на царевича, оно должно стать абсолютным, а чтобы добиться этого, нужно действовать осторожно. Амфином уже что-то подозревает: его пронзительные взгляды оседают на коже ледяными иглами. Это единственный вид раздражения, который жених позволяет себе: ему невыгодно выставлять собственные домыслы на обозрение, потому что это породит сомнения среди его людей. Однако Амфином останется угрозой до тех пор, пока Телемах не окажется полностью во власти Антиноя. — Не думаешь, что пора поднять боевой дух? — спокойный, но настойчивый, как дуновение ветра, голос Эвримаха заставляет вернуться к реальности. Антиной ловит его взгляд, и от внимания смолянистых глаз волосы на затылке встают дыбом. — Проблема в том, что его в избытке, — Антиной одним глотком осушает половину кубка и отворачивается, чувствуя, как горло обжигает кисло-сладкой волной. — Да, но он направлен не в то русло. Если вовремя не подчинить поток, он выйдет из берегов. Эвримах был и остаётся единственным из женихов, чьё мнение Антиной ценит так же высоко, как своё, потому что они мыслят похожими категориями. Будь у Эвримаха больше энтузиазма, он мог бы побороться с Антиноем за звание лидера, но за всё время, что они знакомы, Эвримах ни разу не претендовал на эту роль. Казалось, ему просто не хотелось тратить свои силы на соперничество: он приспосабливался к любым условиям, выжимал из них всю возможную выгоду и ждал следующего удобного момента, чтобы улучшить своё положение за чужой счёт. Антиноя такой подход не напрягал: все понимали, что союзы между женихами носят временный характер. Рано или поздно они окажутся по разные стороны, но пока каждый из них мог сам выбирать, в какой обстановке и с какими людьми дожидаться нужного часа. — Предлагаешь снова устроить состязания, чтобы сместить вектор внимания? — Это не поможет, — Эвримах качает головой. — Если только наградой не станет рука Пенелопы. Они одновременно усмехаются, будто услышав старую шутку. — Я подумаю, что можно сделать, — Антиной подносит кубок к губам, но не успевает сделать глоток, потому что замечает знакомый силуэт у дальнего костра. Линия узких плеч показательно прямая, подбородок высокомерно приподнят. Царевич шагает неспешно, словно специально даёт присутствующим на Паннихиде людям себя рассмотреть. Антиной почти наяву видит, как вместе со следами от сандалий на песке остаётся шлейф пристального внимания. Простолюдины пытаются спрятать свой интерес, отворачиваясь и бросая любопытные взгляды украдкой. Дворцовые слуги низко кланяются, когда Телемах проходит мимо, чтобы скрыть удивление, написанное на лицах. Несколько советников, которых Антиной успевает заприметить в толпе, сдержанно кивают и поджимают уголки губ в подобие улыбок. Женихи… Растерянность. Недоумение. Нервозность. Их эмоции пускают жар по телу не хуже вина. Телемах пришёл из-за него. — Царевич и здесь до нас добрался, — взор Эвримаха впивается в мальчишку, как когти хищной птицы. — Это начинает надоедать. — Что он может сделать? — Антиной не без удовольствия наблюдает, как Ктесипп едва не давится, стоит Телемаху попасть в поле его зрения. — Так, немного подразнит публику. — Твоё спокойствие начинает напрягать. Ты же знаешь, кто позвал царевича. Пальцы вцепляются в металл кубка почти до боли. Антиной интуитивно находит в потоке людей высокую фигуру с хвостом на затылке, к чьему плечу доверчиво приникает молодая простолюдинка с короткими мышиного цвета волосами. Падающие на кожу тени очерчивают впадины под ястребиными глазами и обводят нос с горбинкой, добавляя профилю мужчины суровости. Амфином выглядит так, словно скульптор, трудившийся над его станом, не потрудился смягчить грубые черты лица. Во взгляде, направленном на царевича, сквозит беспокойство. Пальцы Амфинома так стискивают хрупкие плечи, что девушка в его объятиях дёргается. Антиной запоминает его раздражение в мельчайших подробностях. — Посмотрим, сколько времени мальчишке понадобится, чтобы пожалеть о своём появлении, — Антиной одним махом допивает остатки вина. Будет лучше, если тот же Эвримах продолжит думать, будто царевич явился, превозмогая собственное отвращение. Наверняка отчасти так и есть. Но, в отличие от женихов, Антиной знает: Телемах принял его приглашение, и теперь не отступит — не в его характере. — Наглость мальчишки не стоит того, чтобы лишать себя удовольствия от праздника. Наверстай упущенное за прошлый год, — Антиной хлопает Эвримаха по спине. — За царевичем я пригляжу. Эвримах выразительно выгибает бровь. Антиной скалится, безмолвно говоря: «Ты знаешь мои методы». Сейчас в своих намерениях он даже не лукавит. Для Телемаха у него приготовлена особая программа. Спускаясь по лестнице, Антиной чувствует взгляд Эвримаха, но не придаёт этому значения: Эвримах сомневается во всех и во всём. Антиной, не торопясь, наполняет кубки вином и осматривает людей вокруг себя. Внимание привлекает простолюдинка с чёрными, как маслины, глазами и волосами-лианами, на которые, словно гнездо, водружён венок. Антиной улыбается ей одной из своих самых обольстительных улыбок. Требуется всего пара фраз, чтобы девушка, игриво подмигнув, забрала один кубок и понесла в толпу. Со своего места Антиной видит лишь непослушные каштановые вихры. Приходится обойти несколько костров, людей, чьи движения по мере наступления темноты становятся всё раскрепощённее, и Ктесиппа, руки которого без стеснения бродят по женскому телу, прижавшемуся к нему спереди. Амфином, расположившийся на песке неподалёку от танцующих, провожает Антиноя тяжёлым взглядом, но не подходит — слишком занят девушкой, обвивающей его колени. Антиной замирает. Теперь между ним и царевичем — только костёр. Телемах выделяется. Пурпурная полоса, окаймляющая подол льняного хитона, и золотые фибулы, скрепляющие ткань, не оставляют сомнений в его происхождении. Кожаный пояс с металлическими заклёпками подчёркивает изгиб тонкой талии, запястье обвивает спиралевидный браслет, с кончика которого на Антиноя смотрят стеклянные змеиные глаза. Голова у Телемаха немного наклонена, челюсть сжата, уголок губ приподнят. Антиной перехватывает его взгляд. Огненные всполохи отражаются в голубой радужке, превращая безоблачное небо в поле битвы. Антиной поднимает кубок в знак приветствия и делает жадный глоток. Между бровями царевича образуется морщинка. По толпе проносятся восторженные возгласы: все музыканты, рассредоточенные по кострам, единой процессией стягиваются к подножию храма. Они рассаживаются у ступеней и вдоль столов, не загораживая проход к лестнице. Люди по всему берегу начинают опускаться на землю, располагаясь вокруг огня. Телемах, быстро сориентировавшись, тоже принимает сидячее положение. Антиной выбирает место так, чтобы разделяющий их с царевичем костер не мешал впитывать его эмоции. Антиной с голодным интересом поглощает растерянность, промелькнувшую на сосредоточенном лице, и чистое, почти детское, любопытство в сверкающих глазах. Гул нетерпеливых голосов тонет в витиеватых и журчащих, как ручей, звуках лиры. Через мгновение к ним присоединяется размеренное, набирающее обороты с каждым ударом, грохотанье тимпана и звенящая, словно хор птиц, трель авлоса — двойной флейты. Музыкальным инструментам вторит шипящий треск поленьев и убаюкивающий плеск волн, лижущих песок у берега. Переплетение мелодий, созданных человеческими руками и природными явлениями, погружает пляж в подобие транса, подготавливая публику к представлению. Телемах поворачивается в сторону храма, его рот приоткрывается, и Антиной понимает — гетеры начали своё шествие. Спустя мгновение молодые, пёстро разодетые девушки заполняют пространство. Их походка плавна, грациозна, как у диких кошек, вышедших на охоту. Стройные силуэты подчёркивает струящаяся, тонкая ткань, которая колышется и сбивается от скользящих движений, обнажая всё больше участков загорелого тела. В танцах гетер есть всё: и неприкрытая, граничащая с жадностью, пошлость, и обжигающая, как лава, первобытная страсть, и чувственная, способная растопить любой холод, нежность. Антиной, в очередной раз очарованный атмосферой свободы, которую они с собой приносят, сам не замечает, как отводит взгляд от царевича и запутывается в изящных, воздушных жестах, как в паутине. Музыка, струящаяся непрерывным потоком, изменяется в такт женскому танцу: то увеличивается в громкости и скорости, словно раскаты грома под аккомпанемент дождя, то затихает и замедляется, как поверхность моря в безветренную погоду. Когда мелодия выравнивается, напоминая ритмичную пульсацию сердца, симметричный строй гетер распадается, и они разбегаются по разным кострам. Стоит одной из девушек приблизиться к кругу, где сидит Антиной, в нос ударяет аромат мяты и шафрана. Отсветы пламени раскрашивают гибкое тело тенями, добавляя девичьей красоте загадочности. Чёрные, как река Стикс, локоны ниспадают до пояса и развиваются волнами от каждого поворота. Внимания «дочери» Афродиты удостаиваются все — в этом моменте для неё не существует разделения на мужчин и женщин: кому-то перепадает взгляд глубоких, как колодцы, глаз, кому-то — дразнящие, мимолётные прикосновения, а кому-то — продолжительные ласки и томные объятия. Люди, получившие свою порцию благословения, теряют осмысленное выражение лица, как деревья — листву от налетевшего шквала. Наступает очередь Телемаха. Девушка неспешно обходит его по дуге, оглаживает спину и кончиками пальцев касается подбородка. Кадык царевича дёргается, и от его смущённого, мечущегося по земле взгляда, у Антиноя по позвоночнику пробегает озноб. Гетера замирает прямо перед Телемахом. Она изящно снимает с себя венок из мирта и надевает его на макушку царевича. От Антиноя не ускользает, как рвано начинает вздыматься грудь мальчишки от близости девушки и её махинаций. Кто-то из сидящих в кругу издаёт одобрительный возглас, но Телемах на это не реагирует. Он поднимает голову только после того, как гетера отступает. Когда девушка начинает кружить вокруг Антиноя, их взгляды с царевичем пересекаются. В свете пламени кожа Телемаха напоминает нагретую на солнце глину: гладкая, почти матовая, с медовым отливом. Будет ли она мягкой наощупь? Антиной думает об этом, пока на его шею и затылок осыпаются невесомые, как перья, прикосновения. Гетера опускается на колени сбоку от Антиноя. Она наклоняется, и плечо обжигает горячее дыхание. Жрица оглаживает его кисти, локти, оголённый участок груди, и внутренности обдаёт кипятком. Телемах наблюдает за действиями девушки не моргая. Когда касания смещаются на ключицы, губы царевича вытягиваются в прямую линию. Антиной, ведомый любопытством, одной рукой обвивает гетеру за талию, второй — за запястье, и усаживает на себя. Жрица, даже не растерявшись, обнимает его за плечи и прижимается ближе. Пальцы Антиноя блуждают по изгибу чужой поясницы, выступающему позвонку, лопаткам и зарываются в длинные волосы, обнажая девичью шею. Он проводит носом по смуглой коже, но его внимание приковано к Телемаху, чьи пальцы стискивают кубок до побелевших костяшек. По лицу царевича пробегает тень, и вкус его недовольства оседает на языке как вино, затуманивая сознание. От взбудораженного блеска в глазах мальчишки возбуждение скручивается в животе болезненным узлом. Антиной впивается в девичьи бёдра цепкой хваткой и опускает на свой пах, чувствуя, как вздрагивает гетера в его руках. Наслаждение прошивает тело стрелой, и Антиной шумно выдыхает. Телемах, следящий за ним, морщит нос. Антиной не верит в демонстративное отвращение ни секунды — его веселят попытки царевича скрыть собственную реакцию. Антиной выпускает гетеру из своих объятий, даже не посмотрев на неё. Девушка растворяется в ночи, как бабочка — в небе. Телемах медленно, глоток за глотком, осушает кубок. Влажные губы искривляются — это единственное, что выдаёт отношение царевича к такой дозе алкоголя за раз. Багровые капли стекают по подбородку, и Телемах вытирает их тыльной стороной ладони прежде, чем они успевают приковать внимание Антиноя к оголённой шее. Царевич стремительно встаёт на ноги. Его ведёт в сторону, но мальчишка быстро восстанавливает равновесие и покидает круг нетвёрдым шагом. Мысленно досчитав до пяти, Антиной поднимается следом. Ему хватает нескольких секунд, чтобы среди веселящейся толпы различить ровную спину, удаляющуюся всё дальше. Вопреки ожиданиям Антиноя, Телемах движется в противоположном от дворца направлении. На мгновение мальчишка останавливается и оборачивается. Полумрак и разделяющее их расстояние не дают Антиною разглядеть выражение его лица, но Антиной интуитивно понимает, чего хочет царевич. Он зовёт его за собой. Не успевает Антиной сойти с места, как его окликает знакомый голос. У Амфинома расслабленная, но уверенная походка и замутнённый, но всё такой же ястребиный взгляд. Он застывает в трёх футах от Антиноя, и в нос бьёт запах пота, вина и женских масляных духов. — Торопишься? — мужчина выгибает бровь. Антиной бегло осматривает толпу и, не найдя фигуру Телемаха, выпрямляется. — Боюсь, я не в настроении вести с тобой задушевные беседы, — он складывает руки на груди. — О, понимаю, — Амфином покачивает головой. — Вероятно, у тебя есть более интересный собеседник. — Вижу, тебя это беспокоит. — Отнюдь, — мужчина пожимает плечами. — Я считаю, что всё познаётся в сравнении. Люди рядом с тобой быстро гниют, Антиной. Твой собеседник скоро сам в этом убедится. Глаза Антиноя сужаются от вида ядовитой улыбки. — Выпьем? — Амфином протягивает ему кубок, и Антиной вспоминает, что оставил свой у костра. Амфином трактует его замешательство по-своему. — Думаешь, отравлено? Могу отдать свой. От превосходства во взгляде мужчины возбуждение окончательно сходит на нет, а вместо горячих волн по телу растекается ледяная ярость. — В другой раз, Амфином, — Антиной дёргает уголком губ и разворачивается, чтобы уйти, но на его плечо опускается тяжесть. Потная ладонь неприятно скользит по коже, когда Антиной сбрасывает руку Амфинома. На языке вертится несколько особо грубых выражений, но Антиной забывает все, стоит ему заглянуть в лицо жениха. Амфином смотрит на него так, словно собирается сообщить о гибели человечества. — Не недооценивай его, — мужчина склоняется к Антиною. — Мальчишка хитёр. Ты сам не заметишь, как он обведёт тебя вокруг пальца. От растерянности Антиной даже забывает отстраниться. Из оцепенения его выводят гулкие звуки тимпана. — Тебя напугал мальчишка, Амфином? — Антиной подаётся назад и разражается несдержанным смехом. — Думаешь, я поверю в это? Взгляд Амфинома заостряется, как наконечник копья. Воздух вокруг них накаляется, и от спокойного, всезнающего вида Амфинома у Антиноя внутри что-то щёлкает, подобно натянутой тетиве, выпустившей стрелу. Он делает шаг вперёд, оказываясь к мужчине почти вплотную. — Будь это правдой, разве стал бы ты, — Антиной презрительно осматривает его, — предупреждать своего главного врага об опасности? — Возможно, всё это время мы видели угрозу не в тех людях, — Амфином слегка склоняет голову. — Я умею признавать свои ошибки, Антиной. — Ты жалок, — Антиной плюёт на песок. — Даже змее, чтобы укусить, нужно высунуться из укрытия. Ты же будешь прятаться за спинами других до последнего. — Каждый грешен по-своему. Но чьи-то пороки можно обратить в преимущество, а чьи-то — приведут к смерти. В глазах Амфинома — понимание и вызов. Догадки Антиноя подтверждаются: мужчина замечает больше, чем другие женихи. Вместо напряжения это осознание вызывает азарт: игра становится интереснее, когда взаимные потери уравнивают количество шансов. — Это очередная твоя ошибка. Любое преимущество можно вывернуть наизнанку, — Антиной выхватывает кубок из рук Амфинома и залпом выпивает. Вытирая стекающие по подбородку капли, он вспоминает лицо царевича и пламя, поглотившее голубую радужку. Сейчас ему нужно быть не здесь. Антиной возвращает Амфиному кубок, впечатав бронзовый ободок в поджарую грудь, и уходит, не дождавшись ответа. Отголоски раздражения всё ещё бушуют внутри, когда он идёт мимо празднующей толпы вдоль линии моря. Если Амфином верит в собственные слова — значит, ему есть, чего опасаться. Может быть, он узнал о союзе царевича с богиней? Другого объяснения Антиной найти не мог. Гораздо легче поверить, что Амфином разыграл это представление специально: сомнения Антиноя были бы выгодны жениху. Антиной не забудет о предупреждении Амфинома: он привык держать на прицеле все угрозы, которые в ближайшем будущем рисковали стать проблемой. Мальчишка уже под его наблюдением: если Телемах что-то замышляет, Антиной узнает об этом первым. Храм остаётся позади, но царевича нигде нет. Вперёд Антиноя ведёт только здравый смысл, подсказывающий, что Телемах бы предпочёл оживлённому пляжу тихое и укромное место. Параллельно с тем, как сужается полоска берега, а низкие кустарники и оливковые деревья подбираются ближе, Антиною встречается всё меньше людей. Пламя костров с такого расстояния напоминает свечи. Когда последняя из них растворяется во мраке, единственным источником освещения становится растущая луна в окружении россыпи серебряных звёзд. Вместо звуков музыкальных инструментов тишину разрезают только рокотание волн и едва уловимое шуршание ветра, запутавшегося в листве. По мере того, как Антиной продвигается вперёд, на песчаной поверхности появляются камни, отколовшиеся от серых невысоких утёсов. К моменту, когда полоса берега обрывается и уходит влево, скалы возвышаются над Антиноем в нескольких фунтах. Он сворачивает — и перед его взором открывается бухта размером с обеденный зал. В её центре на камне восседает Телемах. Царевич никак не реагирует на приближение Антиноя: его взгляд рассеянно блуждает по чернильной глади, напоминающей полотнище, усыпанное бриллиантами. В жемчужном свете его лицо кажется мраморной маской, привлекающей взор той опасной красотой, которая свойственна сиренам. — Ты заставил меня ждать, — голос Телемаха звучит отстранённо. — Твой наставник решил поделиться со мной советом в отношении тебя, — Антиной ухмыляется, когда Телемах смотрит на него. — Я не мог его не выслушать. — Ваша с Амфиномом неприязнь выглядит как одержимость. — Ты прав лишь наполовину, волчонок. Объект моей одержимости далеко не Амфином. Теперь, когда их не разделяет костёр, Антиной может разглядеть и желтоватый контур синяка на скуле, и ссадину с запёкшейся кровью на губах, и яркие, как линии на карте, царапины на коленях и предплечьях. Антиной хочет пересчитать все повреждения на его теле. Телемах втягивает носом воздух и отворачивается, словно догадавшись, о чём он думает. — Чушь. Ты ко мне подобрался, чтобы узнать в том числе про него. — Ты недооцениваешь свою значимость, — Антиной опирается ладонями о камень и склоняется к уху мальчишки. — Я бы придумал, чем с тобой заняться, даже если бы Амфинома в этой игре не было. Тёмные пряди, примятые венком на макушке, колышутся от дыхания Антиноя, как камыши. Царевич вздрагивает. — Правда? — фыркает он. — Как быстро ты потеряешь ко мне интерес, если я не дам тебе нужных сведений? — К чему такое упорство, волчонок? Я всего лишь предлагаю сделать наше общение более выгодным друг для друга. Обмен, понимаешь? Взгляд мальчишки бегает по песку. Антиной отчётливо видит, с каким трудом вращаются его мысли. Когда Телемах вскидывает голову, Антиной замирает, невольно приоткрывая рот. Телемах, проследив за его губами, судорожно сглатывает. — Это глупо, — голос мальчишки приглушённый, но уверенный. — Мы друг другу не доверяем. Где гарантия, что ты не используешь мою же информацию против меня? — Тебе не кажется, что это мне впору об этом переживать? Я предупредил тебя о растущем интересе женихов, а ты приставил ко мне слежку, — слова льются обволакивающим потоком, и на мгновение Телемах теряется. Антиной смакует его эмоции, как первый глоток вина по утрам. Он склоняется ближе, почти стерев расстояние между их лицами, и глаза царевича заворожённо округляются. — Обговорим условия? Мальчишка растерянно моргает, когда Антиной отодвигается. Румянец, окрасивший впалые щёки, едва заметен в полумраке. — Условия? — Небольшие правила, чтобы и тебе, и мне было спокойнее. Например, прекращение слежки с обеих сторон. — Включая твоих прихвостней? — Я уже сказал тебе: действия Ктесиппа не имеют ко мне никакого отношения. — Тогда не жалуйся и на моих слуг, — интонация Телемаха резка, как взмах кинжала. Антиной скользит взглядом по вздувшейся жилке на шее царевича и выразительным ключицам, угловатость которых хочется проверить собственными пальцами. — Вот об этом я и говорил, — сухо произносит Телемах. — Либо ты недостаточно сильно заинтересован в союзе со мной, либо принимаешь меня за идиота. Грудная клетка мальчишки вздымается неровно. Антиной сжимает и разжимает кулаки. Они оба на грани. — Будь ты идиотом, я бы действовал по-другому, — рефлекторно отвечает Антиной. Повисшая между ними тишина ощущается, как усталость от продолжительного боя. Антиной осматривает напряжённую линию челюсти, раздутые ноздри и хмурый лоб так, словно видит в первый раз. Может быть, мальчишка ещё не настолько опытен, чтобы в одиночку противостоять совету или женихам, но упрямство, с которым он подходит к любому делу, подтверждает, что в будущем из Телемаха выйдет достойный противник. Однако Антиной не ожидал, что потенциал царевича начнёт раскрываться так рано. Об этом говорил Амфином? Возможно, чтобы расположить Телемаха к себе, Антиною придётся самому поверить в равенство, идею которого он хочет навязать. — Хорошо, — Антиной расслабляет пальцы. — Никто из моих людей не будет тебя преследовать, но моё влияние не распространяется на их привычки. С насмешками и неприязнью ты справишься сам. Мальчишка зеркалит его насмешку и поворачивается к Антиною всем телом. — Идёт, — Телемах упирается локтями в острые колени и сцепляет руки в замок. — Что насчёт гарантий? — Соглашение разрывается, если один из нас нарушит любое из условий. Справедливо? — Условие пока всего одно, — мальчишка игнорирует его ироничный тон. — Это ненадолго. Телемах задумчиво оглаживает челюсть. — Я хочу, чтобы обмен информацией был взаимовыгодным. Я отвечаю на твои вопросы, а ты — на мои. Без увиливаний и отлагательств. — Сведения имеют разную ценность, — Антиной прищуривается. — Содержательность моего ответа будет зависеть от твоего, как и количество вопросов, на которые я отвечу. Дождавшись утвердительного кивка, Антиной продолжает: — Никто, кроме нас, не должен знать об этом соглашении. Разве что боги. — Ты не боишься, Антиной? — Телемах подаётся назад, как зверь, почуявший опасность. — Человеческому гневу не сравниться с божественным. — Если бы богов волновало благополучие Итаки, они бы давно вмешались. Если Афина обучала твоего отца, почему она не помогла ему вернуться? Царевич вздрагивает. Его взгляд мечется по лицу Антиноя, как солнечный зайчик. — Вот именно, волчонок, — Антиной притягивает его за подбородок. — Вместо того, чтобы ждать удара извне, я выбираю сосредоточиться на реальных угрозах. Кожа под его пальцами горячая и слегка шершавая — у мальчишки начинает пробиваться щетина. Антиной оглаживает ссадину на его нижней губе. Телемах морщится, но не отстраняется. — Скрепим соглашение? — Антиной придвигается ближе. В полумраке радужка в сверкающих серебром глазах сливается со зрачком, придавая облику царевича мифичности. Челюсть Антиноя обжигает тёплое дыхание. — Разве мы всё обсудили? — голос Телемаха становится тише. — Я уверен, что условия будут добавляться по мере нашего взаимодействия. — Я бы добавил пункт про соблюдение дистанции, — царевич обхватывает за запястье руку Антиноя, удерживающую его. — Ты требуешь от меня честности, а сам пытаешься обмануть при первой же возможности, — Антиной оглядывает подрагивающие плечи. — Тебе холодно? — Нет, — Телемах обескураженно моргает. — Может быть, ты меня боишься? — Нет. — Тогда почему ты трясёшься? — Антиной кладёт ладонь в район солнечного сплетения мальчишки, чувствуя, как заполошно бьётся его сердце. — Твоё тело гораздо честнее твоего языка. Взгляд царевича привычно колючий, но где-то в глубине Антиной различает искру колебания. Его большой палец смещается к углублению под ключицей Телемаха и надавливает. Кадык мальчишки дёргается. Антиной проводит ногтем по выступающей косточке, убеждаясь: наощупь такая же острая, как и на вид. — Ну же, волчонок, — Антиной сжимает его подбородок. — Мы можем быть друг другу полезны. Глаза царевича вспыхивают пониманием: Антиной произносил эту фразу в саду. Морщинка между тёмными бровями разглаживается, челюсть под пальцами Антиноя приходит в движение. — Убеди меня, Антиной, — шепчет мальчишка и тянется вперёд. Слова Телемаха пускают по позвоночнику табун мурашек, а губы, прижавшиеся к его собственным, выбивают из равновесия. Ощущение земли под ногами возвращает шевеление языка царевича — неуверенное, невесомое, словно он в шаге от того, чтобы отступить. Антиной вырывается из ослабевшей хватки Телемаха и одной рукой находит изгиб талии, а второй — зарывается в непослушную копну. Пальцы стискивают затылок, меняя угол наклона головы, и Антиной обрушивается на чужой рот: язык обрисовывает контур обветренных губ, зализывая трещинки, и пытается проникнуть внутрь, но упирается в кромку зубов. Антиной слегка прикусывает нижнюю губу. Телемах выдыхает, и Антиной пользуется этим, чтобы скользнуть глубже. Он изучает рот царевича неторопливо, аккуратно, осознавая: мальчишку нельзя спугнуть. Влажные ладони царевича касаются локтей, плеч и спускаются к рёбрам. Пальцы Телемаха очерчивают каждое, словно пересчитывая, и Антиной несдержанно выпускает воздух прямо в поцелуй, когда ногти мальчишки впиваются в кожу. Губы Антиноя смещаются к пылающей щеке, и он кончиком языка обводит скулу, прокладывая мокрую дорожку до виска. Он зубами втягивает мочку уха, и Телемах дёргается. Антиной отстраняется. Веки у царевича полуприкрыты, ресницы дрожат. Антиной сдавливает взмокшие на загривке кудри, и Телемах вскидывает на него затуманенный взгляд. От исступлённого блеска потемневших глаз и вида распухших порозовевших губ кровь в жилах вскипает, подобно расплавленному металлу, текущему из горна. Рука с талии царевича опускается на колено и плавно ползёт вверх. Пальцы Антиноя собирают шершавые царапины, замирают у края хитона и сдвигаются, сжимая внутреннюю сторону бедра. Глаза Телемаха распахиваются, ладони цепляются за ткань на груди Антиноя, притягивая к себе. Царевич не даёт Антиною сосредоточиться на изучении своего тела, старательно вылизывая его нёбо. Действия мальчишки меньше всего напоминают поцелуй в классическом понимании, но от резкости и жадности в шевелении его языка сознание Антиноя подёргивается мутной пеленой. Когда он в следующий раз отрывается от требовательных губ, чтобы глотнуть кислорода, Телемах уже стоит рядом, выпрямившись во весь рост. Его дыхание такое же сбитое, как у Антиноя, венок на растрёпанных волосах слегка съехал вбок. Антиной порывисто сбрасывает его на песок, встречая недовольный взгляд. Не дав предсказуемым возмущениям вырваться наружу, Антиной снова приближает к себе мальчишку и приникает к беззащитной шее. Царевич, подавившись невысказанными словами, судорожно выдыхает и в качестве опоры обхватывает его одной рукой за талию, другой — за плечи. В ответ ладонь Антиноя стискивает бедро Телемаха. Кончиком языка Антиной ласкает выразительную линию челюсти, чувствуя, как мальчишка в его объятиях подрагивает. Он оставляет укус под подбородком, тут же зализывая повреждённый участок, и Телемах стонет. Приглушённый, несмелый звук разливается по внутренностям Антиноя, как мёд, смешанный с ядом — сладко, но смертельно. Антиной хочет больше. Его ладонь сминает ткань на бедре мальчишки и скользит по оголённой коже. По мере того, как шея царевича покрывается поцелуями-укусами, а пальцы Антиноя ползут выше, выдохи Телемаха становятся всё более рваными. Когда прикосновения Антиноя почти достигают паха, мальчишка сдавленно всхлипывает, и его ногти вонзаются в плечи и рёбра Антиноя до боли. От пронзившей вспышки возбуждения на мгновение темнеет перед глазами, и Антиной вжимает в себя податливое тело, ощущая, как разрозненно колотятся их сердца. Его губы касаются уха царевича. — И ещё кое-что, волчонок, — собственный голос напоминает скрип веток многолетнего дерева. — Если я узнаю, что ты заключил союз с кем-то ещё, кроме меня, одним разрывом соглашения ты не отделаешься. Телемах замирает в его руках, словно одна из статуй у храма Афродиты. Антиной мягко оглаживает взлохмаченные на загривке пряди мальчишки, посчитав отсутствие реакции за покорность. Пальцы на бедре возобновляют движение, но прежде, чем Антиной успевает коснуться чужого паха, царевич хватает его за запястье, тянет на себя и разворачивает. Антиной, сбитый с толку его поведением, даёт мальчишке усадить себя на камень. Теперь Телемах возвышается над ним на полголовы. Глаза царевича кажутся Антиною двумя бездонными глубинами, в которые, если упадёшь — обратно не выберешься. Телемах прикусывает нижнюю губу, и Антиной удерживается от того, чтобы не податься вперёд и не слизать кровь с потревоженной ссадины. Во взгляде мальчишки — поплывшем, расфокусированном, — даже сейчас находится место знакомому упрямству. Ладонь царевича цепляет край собственного хитона на бедре, — на том, до которого Антиной добраться не успел, — и поднимает вверх, оголяя полоску ремешка, фиксирующего знакомый кинжал. «Я захвачу кинжал». Слова Телемаха отдаются звоном в ушах от захлестнувшего удовлетворения. Антиной позволяет царевичу приставить остриё к своему горлу. От контраста ледяного лезвия и разгорячённой кожи шевелятся волоски на теле. — Эта угроза, Антиной, относится и к тебе тоже. Дыхание у мальчишки до сих пор учащённое, поэтому ему не удаётся скрыть дрожь в голосе. Антиноя завораживает тьма в обычно ясных и светлых глазах. Он медленно кладёт руки на бёдра Телемаха и, не встретив сопротивления, прижимает его ближе. Теперь царевич стоит между разведённых ног Антиноя. Они застывают в таком положении. Брови у мальчишки изогнуты, а во взгляде полыхает смесь из дерзости, настороженности и возбуждения. — Ты когда-нибудь используешь этот кинжал по назначению? — пальцы Антиноя накрывают золотую фибулу, скрепляющую ткань на плече Телемаха. — Могу показать, как им пользоваться. — Твоя щедрость сегодня запредельна, — мальчишка наклоняется, почти касаясь губ Антиноя своими. — Прибереги её для следующего раза. Царевич отстраняется и убирает кинжал обратно, сбрасывая руки Антиноя. — Я тебя убедил, — Антиной ухмыляется. Лицо Телемаха остаётся бесстрастным, но выступающий кадык дёргается. Волчонка можно подчинить. — Скорее, заставил задуматься, — осмотрев песок под ногами, мальчишка подбирает венок, отброшенный Антиноем. Телемах бережно смахивает с изумрудных листьев налипшую грязь и поворачивается к Антиною. Прежде чем он успевает понять, что происходит, царевич уже меняет их венки местами. Ветки лавра вплетаются в каштановые пряди, словно их продолжение. На мгновение, когда Телемах расправляет плечи и бросает на Антиноя высокомерный взгляд, вместо продолговатых листьев ему мерещится золотая пластина диадемы, облицованная чеканным узором из цветов — символ царской власти. Это отрезвляет, как удар под дых. Антиной стремительно встаёт с камня, притягивает Телемаха за талию и впечатывает в своё тело. Одной рукой царевич упирается в его плечо, а другой — удерживает венок на голове. От самоуверенного выражения на его лице не остаётся и следа. На этот раз Антиной целует его грубо, настойчиво. Его пальцы стискивают волосы Телемаха на затылке, и мальчишка шипит ему в губы. Антиной в ответ лишь просовывает язык глубже, буквально завладевая чужим ртом и не позволяя царевичу вдохнуть. Язык мальчишки сталкивается с его, пытаясь отвоевать пространство, но быстро сдаётся под напором Антиноя и нехваткой воздуха. Когда ногти Телемаха начинают вонзаться под кожу, Антиной отстраняется, напоследок прикусив его нижнюю губу. Царевич, почувствовав свободу, отталкивает от себя Антиноя и проводит тыльной стороной ладони по лицу, размазывая по подбородку кровь, текущую из ссадины. Антиной облизывает собственную губу и скалится, ощутив во рту железный привкус. — Ты больной, — Телемах морщит нос в отвращении. Его глаза сверкают, как полированная сталь. — Привыкай, волчонок, ведь теперь мы союзники.