bartender

***

ночные снайперы - “раскаленные”

(видно да, как я люблю страдать под эту песню) Утром они проснулись вместе. Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы — мягкий, золотистый, совсем не похожий на тот приглушённый полумрак, в котором они жили всю ночь. Лэйн открыла глаза первой и несколько секунд просто лежала, глядя на женщину рядом. Донован спала на спине, серебряные волосы разметались по подушке, лицо было расслабленным, беззащитным, совсем не таким, с каким она появилась в баре. Губы были чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на скулы, грудь медленно вздымалась во сне. Лэйн смотрела на неё и не могла поверить, что это реальность. Что эта женщина — здесь. С ней. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась её щеки — легко, невесомо, боясь разбудить. Но Донован вздрогнула, улыбнулась во сне, а потом открыла глаза. Голубые, мутные спросонья, они нашли Лэйн сразу. — Привет, — выдохнула Донован хрипло. — Привет. Их губы встретились сами собой. Утренний поцелуй был совсем другим — не жадным, не требовательным, а мягким, тягучим, как мёд. Они целовались, не размыкая объятий, чувствуя, как просыпается тело, как наливается теплом каждая клеточка. — Мне надо в университет, — прошептала Лэйн с сожалением. — Знаю. — Донован провела ладонью по её спине.  Она притянула её ближе и поцеловала снова. Долго, медленно, не желая отпускать. Лэйн собиралась полчаса — хотя обычно ей хватало десяти минут. Потому что каждые несколько секунд они останавливались, встречались взглядами, и Донован снова тянула её к себе. — Ты не помогаешь, — смеялась Лэйн, пытаясь натянуть топ. — А я и не собираюсь помогать. — Донован лениво потянулась в кровати. — Я собираюсь тебя отвлекать. — У тебя получается. В ванной Лэйн достала из сумочки зубную щётку, которую вчера прикарманила себе. Почистила зубы, глядя на себя в зеркало, — щёки горели, глаза блестели, на шее темнели следы, которые Донован оставила ночью. Она коснулась их пальцами и улыбнулась. Когда вышла, Донован стояла в прихожей — уже в халате, затянутом на поясе, руки скрещены на груди. Она прислонилась плечом к стене и смотрела, как Лэйн обувается. — Я же могу приехать вечером? — спросила Лэйн, завязывая шнурки. — Конечно. — Донован улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которую Лэйн уже успела полюбить. Лэйн выпрямилась, поправила сумку на плече. Посмотрела на неё — на эту женщину в халате, с растрёпанными серебряными волосами, с улыбкой, которая делала её совсем другой — мягкой, домашней, доступной. — Ты не сбежишь? — усмехнулась Лэйн. — Неа. — Донован покачала головой, чуть склонив её набок. — А ты приедешь? — Да. — Лэйн кивнула. — Обязательно. Она шагнула ближе. Оказалась вплотную к Донован, чувствуя тепло её тела даже через халат. Подняла руку, коснулась её щеки, провела большим пальцем по скуле. Донован перестала улыбаться. В глазах её появилось то самое выражение — глубокое, тёмное, полное такого чувства, которому она сама ещё не научилась давать название. — Лэйн... — выдохнула она. Но Лэйн уже наклонилась. Их губы встретились на пороге — между номером и коридором, между ночью и утром, между тем, что было, и тем, что только начиналось. Этот поцелуй был долгим. Очень долгим. Лэйн целовала её так, будто хотела запомнить каждое движение губ, каждый вздох, каждую секунду. Губы Донован отвечали ей — мягко, нежно, но с той глубокой страстью, которая не ушла, не исчезла, а просто ждала своего часа. Рука Лэйн скользнула на затылок женщины, пальцы зарылись в серебряные волосы, гладили, перебирали, не желая отпускать. Другая рука легла на талию, притягивая ближе, вжимая в себя. Донован отвечала тем же — ладони её легли на грудь Лэйн, чувствуя, как бьётся сердце, потом скользнули выше, обхватили шею, притянули ещё ближе. Они целовались стоя, в прихожей, забыв обо всём на свете — о времени, об отеле, об университете, о том, что за ними вообще существует внешний мир. Только губы. Только дыхание. Только тепло, передающееся от тела к телу. Когда они оторвались друг от друга, чтобы впустить кислород в горящие лёгкие, Лэйн прижалась лбом ко лбу Донован. — Я приеду, — прошептала она. — Обязательно. — Я буду ждать, — ответила Донован. — Весь день. Лэйн поцеловала её ещё раз — коротко, на прощание — и переступила порог. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она шла к лифту, чувствуя на губах вкус этой женщины, и улыбалась так, что коридорные зеркала отражали самую счастливую девушку на свете.

***

Весь день на парах Лэйн думала лишь о ней. Она сидела на лекции по зарубежной литературе, смотрела на профессора, но видела перед собой только голубые глаза и серебряные волосы. Писала конспект, а между строк выводила её имя — Донован. Перелистывала страницы и ловила себя на том, что не помнит ни слова из того, что только что прочитала. В перерыве между парами она выходила в коридор, прислонялась к стене и улыбалась сама себе, вспоминая, как пахнет её кожа, как звучит её смех, как она смотрела сегодня утром — мягко, тепло, будто Лэйн была самым дорогим, что случалось в её жизни. Одногруппницы что-то спрашивали, звали куда-то, но Лэйн отвечала невпопад, а потом просто перестала отвечать — погрузилась в свои мысли, как в тёплое море, из которого не хотелось выныривать. После занятий она села в автобус и поехала не домой — в центр, туда, где знала один маленький цветочный магазин с витриной, всегда заставленной самыми свежими букетами. — Вам помочь? — спросила продавщица. — Да, — выдохнула Лэйн. — Мне нужны гортензии. Голубые. Очень много. Она выбрала сама — перебрала несколько букетов, пока не нашла те самые: крупные шапки соцветий небесного оттенка, точно такого же, как глаза Донован. Продавщица упаковала их в прозрачную плёнку, перевязала белой лентой. Лэйн вышла из магазина с букетом в руках и чувствовала, как сердце колотится быстрее от предвкушения. В отель она влетела, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Лифт казался невыносимо медленным — она смотрела на сменяющиеся цифры этажей и считала секунды. Четвёртый. Коридор. Знакомая дверь. Она подошла — и замерла. Дверь была приоткрыта. Лэйн насторожилась. Сердце пропустило удар. Она толкнула дверь пальцем, вошла внутрь. Номер был пуст. Горничная — женщина в униформе с тележкой — оборачивалась, заправляя свежее бельё. На Лэйн она посмотрела равнодушно, будто не замечая, как у той из рук падает букет. — Простите, а где... — Голос Лэйн сорвался. — Здесь жила женщина. Донован. Где она? — Выехала, — пожала плечами горничная. — Утром. Лэйн показалось, что пол уходит из-под ног. — Вы уверены? — Да. Я как раз номер убираю. Лэйн вышла в коридор, прижимая букет к груди. Нет, нет, нет. Может, она перепутала номер? Может, это не 422? Она подняла глаза на дверь. Всё правильно. Может, она просто ошиблась? Может, Донован в другом номере? Вчера она была так взволнована, что могла запомнить неправильно. Точно. Наверное, это другой этаж, другая комната, она просто перепутала... Лэйн почти бегом бросилась к лифту. Вниз, на первый этаж, через холл — к стойке ресепшн. За ней стояла девушка, которую Лэйн знала — иногда они пересекались на перекурах, обменивались парой фраз. — Катя, — выдохнула Лэйн, вцепившись в стойку так, что костяшки побелели. — Донован из 422... она выехала? Катя подняла на неё глаза. Взгляд был странный — сочувствующий и виноватый одновременно. — Да, — ответила она. — Сегодня в одиннадцать. Лэйн почувствовала, как сердце проваливается куда-то вниз, в самую глубокую пустоту. — Ты можешь... — голос срывался, приходилось заставлять себя говорить. — Ты можешь дать её телефон? Пожалуйста. Это очень важно. Очень. Катя вздохнула. Помедлила секунду, будто собираясь с мыслями. — Лэйн, она сказала, что ты будешь её искать. — Голос её звучал ровно, профессионально, но в глазах было сожаление. — Запретила распространять какую-либо информацию. Причина мне неизвестна, но ты же понимаешь — я правда не могу. Лэйн кивнула. Она не могла говорить — боялась, что разрыдается прямо здесь, в лобби, перед этой стойкой, перед этой девушкой, которая смотрит на неё с жалостью. Всё-таки сбежала. Как она могла? — Держи. — Катя протянула ей белый конверт через стойку. — Она просила тебе передать. Лэйн схватила его так, будто это был спасательный круг. Выдохнула что-то нечленораздельное — может, спасибо, может, до свидания — и двинулась к диванам в глубине лобби, подальше от чужих глаз. Ноги не слушались. Она опустилась на мягкий диван, прижимая к груди букет одной рукой и сжимая конверт в другой. Сердце колотилось в горле, в висках, в ушах — так громко, что заглушало все звуки вокруг. Ей казалось, она сейчас умрёт. В конверте были деньги. И письмо. Лэйн развернула лист дрожащими руками. Буквы плыли перед глазами — она моргнула несколько раз, заставляя себя сосредоточиться. «Лэйн. Я знаю, ты будешь сердиться. Прости меня. Я не хочу сказать, что эта ночь была ошибкой. Наоборот — ты будто вернула меня к жизни. Я забыла, каково это — чувствовать себя живой. Ты мне это подарила. Я успела подумать. Трезво. Тебе двадцать. У тебя вся жизнь впереди — университет, друзья, первые настоящие взрослые решения, путешествия, ошибки, счастье. А я вдвое тебя старше. И я уже прожила свою жизнь — со всеми её шрамами, разочарованиями и усталостью. Если бы не эта разница в годах, возможно, всё сложилось бы иначе. Но она есть. И я не имею права тянуть тебя в свой возраст, в свои проблемы, в свою усталость. Ты скажешь, что это не проблема, что ты готова, что тебе всё равно. Я знаю. Именно поэтому я ухожу — потому что ты готова на жертвы, а я не могу позволить тебе их приносить. Ты слишком хорошая для меня. Это правда, как бы банально ни звучало. Мы не успели привязаться друг к другу так сильно, чтобы я разбила тебе сердце. Надеюсь, что не разбила. Ты имеешь право считать меня сукой, трусихой, сволочью — кем угодно. Я это заслужила. Возьми деньги как чаевые. Самое лучшее обслуживание в баре, правда. Потрать на себя, ты заслуживаешь. Не ищи меня. Не думай обо мне. Живи свою жизнь — настоящую, большую, ту, которая у тебя впереди. I will never forget you.  Донован.» Лэйн перечитала письмо ещё раз. И ещё. Слёзы капали на бумагу, размывая чернила в нескольких местах. — Дура, — прошептала она в пустоту лобби. — Какая же ты дура.

***

Лэйн всё равно искала. Она перерыла все социальные сети, какие только знала. Вбивала имя, возраст, блтжайшие города — ничего. Слишком мало данных. Она пыталась найти хоть что-то через судебные дела — вдруг остались упоминания о том самом разделе ресторанов? Но либо Донован была слишком осторожна, либо просто не оставила цифровых следов. Ничего. Абсолютно ничего. Лэйн сидела ночами в своей комнате, обняв колени, и смотрела на букет гортензий, который так и стоял в вазе — голубой, нежный, начавший потихоньку увядать. Она меняла воду, подрезала стебли, но цветы всё равно опускали головки, теряли лепестки. Как и надежда. Время текло дальше. Оно имеет такое свойство — течь, независимо от того, хочешь ты этого или нет. Дни сменяли друг друга, учёба затягивала, работа в баре отвлекала. Лэйн выходила за стойку, улыбалась гостям, принимала заказы, шутила с напарником — и всё это время краем глаза следила за входом. Каждый вечер. Каждый чёртов вечер. Она просто надеялась. Глупо, по-детски, но надеялась. Что в один прекрасный день двери ресторана откроются, и войдёт она — та самая женщина с серебряными волосами, в длинном пальто или снова в бархатном платье, с тем самым томным взглядом из-под полуопущенных ресниц. И тогда Лэйн узнает её. Уже узнала бы по походке, по тому, как держит голову, по дыханию. Она знала бы о шраме на её спине — длинном, косом, который делал её ещё прекраснее. Она знала бы, как по-настоящему звучит её голос — не в баре, не при посторонних, а в темноте, шёпотом, с хрипотцой после долгой ночи. Она знала бы, какие сигареты она курит — тонкие, женские, с золотым ободком у фильтра. Она знала бы всё. Но Донован не появлялась. Неделю. Две. Три. Лэйн перестала вздрагивать каждый раз, когда открывалась дверь. Перестала вглядываться в лица женщин с серебряными волосами на улице. Перестала просыпаться по ночам с мыслью, что это был сон. Она стала отпускать. Это было трудно — отпускать то, что даже не успело по-настоящему начаться. То, что обещало стать чем-то огромным, а превратилось в горький привкус на губах. Но Лэйн заставляла себя: просто опыт. Просто такой человек. Просто ночь, которая ничего не значила для неё, но стала важной для тебя. Так бывает. На душе всё равно было грустно. Обидно. Она не злилась — нет, злости не было. Было какое-то тягучее, вязкое чувство несправедливости. Будто ей дали попробовать что-то невероятно вкусное, а потом отобрали, сказав: "Это не для тебя, ты ещё маленькая". Лэйн продолжала работать. Учиться. Жить. Но каждый раз, проходя мимо стойки ресепшн, она ловила себя на том, что смотрит на конверты — вдруг снова появится белый, с её именем. Каждый раз, садясь в лифт, она задерживала дыхание на четвёртом этаже. Каждый раз, видя голубые гортензии в чьих-то руках, сердце на секунду замирало. А потом отпускало. И она шла дальше.