Ты делаешь мейк, я влетаю в слэм

22 октября 2022

      Утро дня рождения Элевен началось не со звонка будильника, а с тишины. Такой глубокой и абсолютной, что она проснулась, даже не открывая глаз, просто чувствуя, что что-то изменилось. Воздух в комнате был неподвижен, за окном не сигналили машины, не гремели мусорные баки, не перекликались запоздалые студенты. Город будто замер в почтительном ожидании.       Она лежала, уткнувшись носом в подушку, вдыхая запах старой наволочки, выстиранной дешёвым порошком, и пыталась понять, что её разбудило. А потом поняла — предчувствие. Оно поселилось в груди ещё вчера, когда она засыпала, и теперь пульсировало где-то под рёбрами, как второе сердце.       Джейн открыла глаза. Потолок был таким же, как всегда — с облупившейся краской, с трещинами, складывающимися в причудливую карту несуществующей страны. Она смотрела на него, на эти изгибы и разводы, и думала о том, что сегодня ей исполняется двадцать. Цифра казалась чужой, не имеющей к ней отношения. Внутри, в самой глубине, она всё ещё чувствовала себя той маленькой девочкой, которая боялась темноты и громких звуков. Которая не знала, что такое друзья. Которая не знала, что такое быть нужной.       Мысль о Макс пришла сама собой, тёплая и щемящая. Эл представила её лицо — веснушки, рассыпанные по носу, голубые глаза, которые умели быть то холодными, как лёд, то тёплыми, как майское солнце. Улыбку, кривоватую, с лёгкой хрипотцой, от которой у Элевен каждый раз что-то обрывалось внутри. Она вспомнила, как вчера, прощаясь, Макс задержала её руку в своей на секунду дольше обычного. Как посмотрела — не отрываясь, изучающе, будто видела впервые. Или будто пыталась запомнить.       Эл прижала ладонь к груди, туда, где пульсировало это странное, сладкое тепло, и закрыла глаза. Ещё немного полежать в этом ощущении. Ещё немного побыть одной с ним.       Она встала только через час, когда солнце уже вовсю заливало комнату золотом. В душе стояла долго, позволив горячей воде стегать спину, разгоняя кровь и утреннюю сонливость. Пар заволакивал кафель, стекал по зеркалу, делая своё отражение размытым, почти призрачным. Вытершись старым, жёстким полотенцем, она долго стояла перед маленьким шкафом, перебирая скудные вещи. Сегодня хотелось выглядеть иначе. Не для кого-то — для себя. Джинсы, любимая растянутая кофта поверх футболки, мокрые волосы, которые она просто расчесала пальцами, оставив сохнуть самим.       Остаток дня тянулся невыносимо медленно. Эл сходила на пары, механически записывая лекции, но буквы расплывались перед глазами, а мысли были далеко — в маленькой квартире в старом районе, где сейчас, наверное, Макс носится с тряпкой и пытается испечь торт по рецепту Джойс. Эл улыбнулась своим мыслям, представив это: рыжие волосы, перепачканные мукой, сосредоточенное выражение лица, прикушенная от усердия губа. Сердце пропустило удар.       После пар она вернулась в комнату и легла на кровать, глядя в потолок. Время, казалось, остановилось. Секунды тянулись, как резиновые, превращаясь в минуты, минуты — в часы. Элевен смотрела, как солнечный луч медленно ползёт по стене, как пылинки танцуют в его свете, и считала удары сердца.       В пять часов она больше не могла лежать. Встала, ещё раз провела рукой по волосам, надела кофту и, прежде чем выйти, остановилась у двери. Оглянулась. Маленькая, убогая комната, которая стала её убежищем. На подоконнике — кактус, подаренный Макс. На стене — фотографии. Она, Макс и Уилл. Счастливые, настоящие. Эл улыбнулась им и вышла.       Выйдя из автобуса в старом районе, она сразу почувствовала запах дыма. Где-то во дворах жгли листву, и терпкий, горьковатый аромат висел в воздухе, смешиваясь с осенней сыростью. Небо уже начало темнеть, хотя было только половина шестого. Октябрьские дни коротки, как вспышка. Эл глубоко вдохнула этот запах — он казался ей уютным, домашним, хотя дома у неё никогда не было.       Подъезд встретил привычной сыростью, запахом кошек и старых перил. Лифт не работал — Макс говорила, что его уже лет пять никто не чинит. Эл начала подниматься пешком, и с каждым шагом сердце билось всё сильнее. На лестничной клетке третьего этажа она остановилась, чтобы перевести дыхание. И тут услышала.       Из-за двери доносился гул голосов, приглушённый смех и музыка. Узнаваемая, старая пластинка, которую любил ставить Уилл. Эл прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца, и шагнула к двери. Она была приоткрыта. Тонкая полоска тёплого света падала на грязный пол площадки.       Эл толкнула дверь.       Запах ударил в нос первым — сложный, густой, невероятный. Пахло чесноком, травами, жареным мясом, свежей выпечкой и ещё чем-то сладким, от чего рот наполнился слюной. Пахло домом. Тем самым, которого у неё никогда не было.       В прихожей было тесно. Рядом с кедами Макс и ботинками Уилла стояли старые кроссовки Лукаса, видавшие виды мокасины Дастина и знакомые потрёпанные кеды Майка. Эл замерла на секунду, глядя на них. Майк здесь. Это было странно — видеть его вещи рядом с вещами Макс. Но странность эта не была неприятной. Просто… другая.       А потом из глубины квартиры донёсся голос, перекрывающий общий шум:       — Если она не придёт через пять минут, я лично поеду за ней и притащу на себе!       Голос Макс. Громкий, немного нервный, но счастливый. Эл улыбнулась.       — Я здесь, — сказала она тихо, но в прихожей вдруг повисла тишина.       А потом все повалили к ней.       Первым вылетел Лукас. Он был огромный, неуклюжий, с вечно растрёпанными волосами и широкой улыбкой, которая, казалось, занимала пол-лица. Он налетел на Эл, как медведь, сгрёб в охапку и сжал так крепко, что у неё хрустнули рёбра.       — Эл! С днюхой! — заорал он прямо в ухо, — Я так рад! Это будет легендарно, я чувствую!       От него пахло потом, дезодорантом и ещё чем-то сладковатым — наверное, той газировкой, которую он пил всегда и везде. Эл похлопала его по спине, чувствуя тепло его огромного тела, и это было… приятно. Объятия без причины. Просто так.       — Пусти её, медведь, задушишь, — раздался насмешливый голос, и из-за спины Лукаса появился Дастин. Более сдержанный, но с такой же широкой улыбкой. Он протянул руку, и когда Эл пожала её, вдруг притянул к себе и быстро, по-дружески, обнял, — С днём рождения, Эл. Рады, что ты пришла. Макс тут уже всех достала своими приготовлениями. Уилл еле отбил у неё кухню.       — Ты знал, что ты меня бесишь, кучерявый? — раздался звонкий голос Макс.       Из-за их спин вышел Майк. Он был в той самой тёмно-синей толстовке, которую Эл помнила ещё с их давних встреч, с вытянутыми рукавами и маленькой дырочкой у горловины. Волосы были взлохмачены, будто он всё время проводил по ним рукой, и в глазах — лёгкая, привычная неуверенность, смешанная с чем-то новым. С уважением.       — Привет, — сказал он тихо. Голос его звучал ниже, чем раньше, будто он повзрослел за эти месяцы, — С днём рождения, Эл.       — Привет, Майк. Спасибо.       Их взгляды встретились. Всего на секунду, но в эту секунду уместилось всё: их прошлое, их неловкое расставание, их общие воспоминания. И надежда на то, что они смогут быть просто друзьями. Майк кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любых словах. Он посторонился, пропуская её в квартиру.       И тут появилась Макс.       Она вынырнула из кухни, вся в муке. Серьёзно, она была покрыта мукой, как снегом — на футболке, на шортах, в волосах, даже на ресницах. В руках она держала лопатку, которой, видимо, только что отбивалась от Уилла, и смотрела на Эл таким счастливым взглядом, что у той перехватило дыхание.       На ней была старая, выцветшая футболка, которую она носила только дома, волосы были собраны в небрежный хвостик, из которого выбивались рыжие пряди, и вся она была такая… домашняя. Настоящая. Не «Макс из слэм-патруля», не «Макс на мотоцикле», а просто Макс.       — А вот и именинница! — объявила она, ловко увернувшись от Лукаса, который снова попытался кого-то обнять, — Ну наконец-то! Я уже думала, ты решила нас проигнорировать. Проходи, чего встала в дверях? У нас тут, между прочим, пир горой.       Она шагнула к Эл и, не обращая внимания на муку, быстро обняла её. Объятие было мимолётным, но крепким. Эл успела вдохнуть запах её волос — смесь шампуня, дыма и чего-то тёплого, родного. И ощутить, как на секунду руки Макс сжали её чуть сильнее, чем нужно для простого приветствия.       А потом рыжая отстранилась, взяла её за руку и потащила в комнату.       — Идём, идём, смотри, что мы тут устроили!       Эл шагнула внутрь и замерла.       Квартира преобразилась. Это была та же маленькая, захламлённая квартира, но сейчас она казалась сказочной. На стенах висели бумажные гирлянды — жёлтые, оранжевые, красные, под цвет осени. Их криво приклеили скотчем, кое-где они отклеились и свисали вниз, но в этой кривизне было столько старания, что у Эл защипало в глазах. Воздушные шары плавали под потолком, задевая люстру и слегка покачиваясь от сквозняка.       На журнальном столике в гостиной стояла огромная миска с попкорном — Макс знала, что Эл любит его, солёный, с маслом. Рядом — тарелки с нарезанными овощами, сыром, оливками и несколько бутылок колы и спрайта. И ещё одна, стеклянная, с тёмной жидкостью — покрепче.       Но главным было не это. Главное стояло в центре стола.       Торт. Самый настоящий, домашний торт. Он был не идеальным — крем неровно лёг по краям, глазурь подтёкла, свечи стояли кривовато. Но он был огромным, украшенным шоколадной глазурью и посыпкой, и на нём красовалось число — «20». Рядом лежала зажигалка       Эл смотрела на этот торт, и ком подступал к горлу. Она перевела взгляд на Макс. Та стояла, засунув руки в карманы джинсов, и смотрела куда угодно, только не на Эл.       — Это вы испекли? — спросила Эл, и голос её предательски дрогнул.       — Ага, — буркнула Макс в пол, — Ну, по рецепту Джойс, мамы Уилла. Он сказал, что у неё самый лучший рецепт в мире. Я… я никогда не пекла. Так что не суди строго.       — Макс, — только и смогла выдохнуть Эл.       Она шагнула к ней, но Макс отступила, выставив вперёд руки.       — Эй, только без слёз! — быстро сказала она, но голос её тоже дрогнул, — А то я сейчас разревусь. Идите все в комнату, я сейчас!       Она развернулась и сбежала на кухню, оставив после себя облачко мучной пыли и запах смущения.       Уилл подошёл к Эл и мягко тронул её за плечо.       — Мы с ней всю ночь не спали, — тихо сказал он, — Переделывали три раза. Первый сгорел, второй не поднялся. Этот — четвёртый. Макс сказала, что если не получится, пойдёт в магазин и купит самый дорогой, но я рад, что получился.       Эл смотрела на дверь кухни, за которой скрылась Макс, и чувствовала, как любовь — огромная, тёплая, почти болезненная — заполняет каждую клеточку её тела. Этот торт, эти кривые гирлянды, эти люди, собравшиеся здесь ради неё… Это было больше, чем она могла себе представить. Больше, чем она когда-либо заслуживала.       — Спасибо, — прошептала она, не зная, кому именно — Уиллу, Макс, судьбе, которая привела её сюда.       Вечер разворачивался медленно, как дорогое вино, которое хочется смаковать каждым глотком.       Сначала была лазанья Уилла. Он принёс её из духовки в огромной жаропрочной форме, и запах чеснока, томатов и тягучего сыра заполнил всю квартиру, перебивая даже запах торта. Лазанья была идеальной — слои тонкого теста, сочная мясная начинка, расплавленный сыр, который тянулся за ложкой. Все набросились на неё как голодные волки.       Джейн сидела на диване, прижимая к себе тарелку, и наблюдала. Лукас ел с такой скоростью, будто боялся, что еду отнимут, одновременно рассказывая какую-то историю про своего преподавателя, размахивая вилкой и брызгая соусом. Дастин слушал его вполуха, одновременно споря с Уиллом о чём-то научном, периодически подкладывая себе добавку. Майк сидел в углу, пил колу и молчал, но в молчании его не было прежней отчуждённости. Он смотрел на всех, и на губах его блуждала лёгкая, чуть грустная улыбка.       А Макс… Макс сидела рядом с Эл. Близко. Она почти не ела — всё время подкладывала что-то Эл, подвигала салфетки, подносила стакан с водой. И каждый раз, когда их руки случайно соприкасались, Элевен казалось, что воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, наполняясь электричеством.       В какой-то момент Лукас, доев третью порцию, откинулся на спинку дивана и удовлетворённо погладил живот.       — Ох, Уилл, ты гений! — провозгласил он, — Если с фотографией не сложится, иди в повара.       — Спасибо, — улыбнулся Уилл, — Но я лучше буду снимать.       — А теперь подарки! — объявил Дастин, потирая руки, — Эл, готовься, мы тут все старались.       И началось.       Дастин вручил ей свёрток, неловко завёрнутый в обёрточную бумагу с оленями, хотя до Нового года было ещё далеко. Внутри оказалась книга. Старое, потрёпанное издание «Дракулы» Брэма Стокера, с чёрно-белыми иллюстрациями, от которых веяло настоящей, древней жутью. Книга пахла пылью, временем и чем-то таинственным.       — Я знаю, ты любишь ужасы, — зачастил Дастин, смущаясь, — А это классика. Самая настоящая. Чувствуешь, как пахнет? Временем пахнет.       Эл провела рукой по вытертому корешку, по шершавым, пожелтевшим страницам. Поднесла книгу к лицу и вдохнула. Пахло действительно временем — тем самым, которое она никогда не знала, но которое вдруг стало к ней чуточку ближе.       — Спасибо, Дастин, — сказала она, и голос её звучал искренне, — Это прекрасно. Я буду беречь её.       Лукас подошёл следующим, неся в руках огромную коробку, перевязанную бантом, который явно завязывал кто-то другой — слишком уж аккуратно и ровно. Скорее всего, Уилл.       — Это от меня! — объявил он, сгружая коробку Эл на колени, — Открывай!       Джейн открыла. Внутри, в ворохе бумаги, лежали тапки. Но не простые тапки, а тапки-монстры. Огромные, плюшевые, с выпученными глазами и зубастыми пастями. Они были настолько нелепыми и уродливыми, что Эл невольно рассмеялась.       — Чтобы ноги не мёрзли в этой драной общаге! — с гордостью объяснил Лукас, — А пол там, я уверен, холодный, бетонный.       Эл вспомнила, как Лукас приходил как-то в общежитие, кажется, он сделал такое наблюдение. Представила, как потом ходил по магазинам, выбирал эти уродливые тапки. Как нёс их сюда, предвкушая её реакцию. Тепло разлилось в груди.       — Спасибо, Лукас, — она надела тапки прямо поверх носков. Ногам сразу стало тепло и уютно, — Мне нравится.       Лукас просиял так, будто выиграл в лотерею.       Майк подошёл последним. Он держал в руках небольшой, но тяжёлый свёрток, завёрнутый в простую коричневую бумагу, перевязанный бечёвкой. Просто, без вычурности. Как он сам.       — Это не очень личное, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на гирлянды, висящие на стене, — Просто… ну, я подумал, тебе может пригодиться. Не для галочки, а по-настоящему.       Эл развязала бечёвку, развернула бумагу. Внутри лежал блокнот. Кожаный, тёмно-коричневый, с шершавой на ощупь обложкой, перетянутый резинкой. Рядом — несколько новых гелевых ручек, чёрных и синих.       — Ты же любишь записывать лекции, — пояснил Майк, и в его голосе проскользнула знакомая ей неловкость, та самая, что была в нём всегда, когда он говорил о чём-то важном, — А у тебя вечно всё в старых тетрадках, мятых. Я подумал, что красивый блокнот, может, сделает учёбу чуть приятнее.       Он не договорил, но Эл поняла. Он всё ещё помнил. Помнил, как она сидела с ним в библиотеке, склонившись над конспектами, как закусывала губу, когда записывала что-то важное. Помнил её старые, потрёпанные тетради. Он помнил её.       Это было приятно. По-своему, горьковато-сладко.       — Спасибо, Майк, — мягко сказала она, поднимая на него глаза.       Их взгляды встретились. На этот раз дольше, чем в прихожей. В глазах Майка не было боли — только тихое, спокойное принятие. Он улыбнулся, чуть заметно, и кивнул.       Все посмотрели на Макс. Та сидела на подлокотнике кресла, делая вид, что увлечена изучением своих ногтей. Под взглядами пяти пар глаз она дёрнулась, покраснела ещё гуще и проворчала:       — Чего вы на меня уставились?       — Макс, давай, колись! — потребовал Лукас, — Мы все уже подарили. Твой черёд. Мы знаем, ты голову ломала и бегала по магазинам с Уиллом.       — Ничего я не ломала, — буркнула она, но встала, — Подождите.       Она вышла из комнаты и скрылась за дверью своей спальни. Повисла тишина, наполненная ожиданием. Эл смотрела на дверь, и сердце её колотилось так сильно, что, казалось, все слышат.       Макс вернулась через минуту. В руках она держала что-то за спиной, пряча от любопытных глаз. Подошла к Эл и остановилась напротив. Стояла так близко, что Джейн пришлось задрать голову, чтобы видеть её лицо.       — Это… это не совсем обычный подарок, — начала Макс, и голос её звучал непривычно — хрипло, срываясь, — Точнее, он обычный, но я подумала… точнее... — было видно, как сильно она переживает, — В общем, смотри... А вы, перестаньте глазеть на меня!       Она протянула ей коробку. Обычную картонную коробку. Эл взяла её дрожащими руками. Открыла.       Внутри, упакованная в пупырчатую плёнку, лежала камера. Небольшая, серебристая, с выдвижным объективом. Цифровая мыльница, каких много в магазинах, но эта… эта была новая. Чистая. Ждущая, когда её возьмут в руки и начнут ловить моменты. Рядом лежала карта памяти, зарядное устройство и небольшой чехол на пояс.       Эл смотрела на камеру и не могла вымолвить ни слова. В голове было пусто, только сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить наружу.       — Я подумала, — зачастила Макс, нервно теребя край своей футболки. Слова падали быстро, спотыкаясь друг о друга, — Ты любишь смотреть на мир. Я видела, как ты смотришь. На облака, на воду, на людей. И ты любишь фотографии, которые Уилл делает, я видела, как ты их рассматриваешь. А теперь ты сможешь делать их сама. Снимать всё, что захочешь. Нас, себя, город. Ну… всё. Там, в инструкции, вроде всё просто, но если что, я… ну, мы с Уиллом разберёмся...       Она замолчала, переводя дыхание, и посмотрела на Эл. В её голубых глазах плескалась тревога — смесь надежды и страха, что подарок не понравится.       Элевен перевела взгляд с камеры на Макс. На её рыжие волосы, выбившиеся из хвостика и падающие на глаза. На веснушки, которые от волнения, кажется, стали ярче. На руки, всё ещё теребящие край футболки — пальцы дрожали.       И мир вокруг перестал существовать.       Эл не слышала, как Лукас шумно выдохнул. Не видела, как Уилл незаметно поднял камеру, чтобы поймать этот момент. Не чувствовала пристального взгляда Майка. Был только этот миг. Только Макс. Только её лицо, такое близкое, такое родное, такое… любимое.       — Макс… — прошептала Эл, и голос её сорвался.       Что-то огромное, тёплое, почти болезненное поднялось из самой глубины, сжало горло, защипало в глазах. Эл пыталась сдержать слёзы, но они не слушались. Они просто хлынули сами собой, обжигая щёки солёной влагой. Она не плакала от горя. Она плакала от переполнявшей её благодарности, от нежности, от любви, которая не умещалась в груди.       Никто и никогда не дарил ей ничего подобного. Не вещь — возможность. Возможность сохранять моменты. Ловить мгновения счастья и делать их вечными. Макс не просто купила камеру — она увидела её. Увидела то, как Эл смотрит на мир, и подарила ей способ этот мир удерживать.       — Эй, ты чего? — Макс испуганно шагнула ближе, протянула руку, но не коснулась, будто боялась сделать больно.       — Нравится, — всхлипнула Эл и, неожиданно для самой себя, для всех, для всего мира, шагнула вперёд и крепко обняла Макс.       Она прижалась к ней, уткнулась лицом в её плечо, вдыхая запах муки, пота, её собственный, родной запах. Руки сами обвили талию Макс, сжали так сильно, будто она боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как дым от её сигарет.       Рыжая замерла. На секунду, на одну бесконечную секунду её тело оставалось неподвижным, напряжённым. А потом она выдохнула — длинно, шумно, будто всё это время задерживала дыхание — и её руки сами обвили плечи Эл. Она прижала её к себе крепко-крепко, уткнулась носом в её волосы и замерла.       Они стояли так посреди комнаты, сплетённые, не обращая внимания на остальных. Элевен чувствовала, как бьётся сердце Макс — быстро, часто, в унисон с её собственным. Чувствовала тепло её тела, которое проникало сквозь одежду, согревая изнутри. Чувствовала, как дрожат её руки, обнимающие так крепко, будто она тоже боится потерять.       Вокруг была тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием старой пластинки, которую Уилл забыл выключить. Где-то очень далеко, за пределами этого момента, Лукас шумно вздохнул и прошептал:       — Ох, девчонки, вы такие милые…       — Как же вы меня все бесите, — донеслось приглушённо, но в голосе Макс не было злости. Он был мягким, каким-то другим, каким Эл слышала его всего несколько раз.       Они отстранились друг от друга не сразу. Сначала просто чуть ослабили объятия, потом Макс убрала одну руку, но вторую всё ещё держала на плече Джейн. Она заглянула ей в лицо, и Эл увидела, что её глаза тоже блестят. Не от слёз — от чего-то другого. От того же самого, что сейчас переполняло её саму.       — Нравится? — спросила Макс шёпотом, только для неё.       — Очень, — так же шёпотом ответила Эл.       Макс улыбнулась. Не той своей привычной, кривоватой улыбкой, а другой — мягкой, робкой, почти детской. И в этой улыбке было столько тепла, что Эл показалось, будто она сейчас растает.       — Ну всё, — Макс первой отвела взгляд, отступила на шаг и громко, нарушая повисшую в комнате магию, объявила: — Торт, пицца, лазанья! Жрать все хотите? А то остынет всё!       И магия рассеялась. Но не исчезла. Она осталась в воздухе, в каждом взгляде, который они теперь бросали друг на друга, в каждом случайном прикосновении, когда передавали тарелки или салфетки.       Дальше был пир. Настоящий, бесконечный пир, который, казалось, длился часы.       Лазанью съели почти всю, оставив только на дне формы немного соуса, который Лукас потом выскребал пальцем. Прибывшая пицца — две огромные коробки с разными начинками — исчезла с космической скоростью. Даже бутерброды Лукаса, несмотря на шутки, были съедены и, к всеобщему удивлению, оказались вполне съедобными.       Разговоры лились рекой, переплетаясь, накладываясь друг на друга. Лукас рассказывал историю о том, как его чуть не отчислили за то, что он уснул на лекции и храпел так, что преподавательница подумала, что у неё в аудитории завелась собака. Дастин хохотал до слёз и тут же вспоминал свой случай с химическим опытом, который чуть не спалил лабораторию. Уилл слушал, улыбался и периодически поднимал камеру, щёлкая то одного, то другого, ловя моменты искреннего веселья.       Майк сидел в углу дивана, но уже не был чужим. Он вставил пару реплик, когда разговор зашёл о фантастике, и Дастин с Уиллом с удовольствием подхватили тему. Он пил колу, слушал, и на лице его больше не было той напряжённой замкнутости. Только лёгкая, спокойная грусть и тень улыбки.       Эл сидела, вжавшись в диван, и всё, что она чувствовала — это присутствие Макс. Макс сидела рядом, почти вплотную. Каждый раз, когда Макс тянулась за чем-то, её рука касалась руки Эл. Каждый раз, когда она смеялась, её плечо прижималось к плечу Эл. Каждое прикосновение отзывалось внутри дрожью, которую Джейн отчаянно пыталась скрыть.       Она почти не ела. Не могла. Куски застревали в горле, потому что всё её существо было сосредоточено на одном — на ней. На том, как она двигается, как говорит, как запрокидывает голову, когда смеётся, открывая бледную шею. На том, как её глаза, голубые и прозрачные, на мгновение задерживаются на ней, и в этом взгляде читается что-то такое, от чего воздух становится плотным, как кисель.       В какой-то момент Макс, рассказывая что-то Уиллу, положила руку на колено Эл. Просто положила, для жестикуляции, но не убрала. И так и осталась. Её пальцы, тёплые, чуть шершавые, лежали на джинсовой ткани, и Эл чувствовала их вес, их тепло через ткань. Она боялась дышать, боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Она смотрела на эту руку. На маленький шрам на указательном пальце — Макс порезалась, когда чинила мотоцикл. На обкусанный ноготь большого. На синеватую жилку, пульсирующую под тонкой кожей запястья. И чувствовала, как от этого простого прикосновения по телу разливается жар, сладкий и томный, от которого подкашиваются колени.       После пира, когда все были сыты и расслаблены, Уилл достал старую коробку с настольными играми. Лукас тут же выхватил «Твистер» и заявил, что это будет «эпичная битва».       И началось светопреставление.       Они расстелили огромное поле на полу, и через минуту все, кроме Уилла, который сел судить, уже стояли в нелепых позах, пытаясь удержать равновесие. Лукас, будучи самым высоким и неуклюжим, постоянно проигрывал, запутываясь в своих длинных конечностях и падая на Дастина, который визжал и ругался. Майк, красный от смеха и смущения, пытался удержаться на одной руке и одной ноге, при этом правая рука Лукаса норовила врезать ему по голове.       Макс хохотала так, что слёзы текли по лицу. Она стояла, широко расставив ноги, упираясь одной рукой в пол, и пыталась дотянуться до синего кружка, который был от неё в полуметре. Лицо её раскраснелось, волосы растрепались окончательно, и она была такой живой, такой настоящей, такой… прекрасной, что у Эл перехватывало дыхание.       Когда от «Твистера» все выдохлись и мышцы начало ломить от нелепых поз, Уилл предложил посмотреть кино. Выбрали старый, добрый фильм ужасов — классику, чтобы продолжить тему дня рождения. Свет погасили, оставив только тусклое освещение от экрана, все расселись на диване и на полу, укутавшись в пледы.       Эл сидела, прислонившись спиной к дивану. Рядом с ней, почти вплотную, устроилась Макс. Она накрыла их обеих одним пледом и, когда фильм начался, незаметно, будто случайно, положила голову Элевен на плечо. Та замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бо́льшей силой. Она чувствовала вес чужой головы. Чувствовала, как рыжие волосы щекочут щёку. Чувствовала, как рука Макс, лежащая под пледом, почти касается её руки.       Она боялась пошевелиться. Боялась, что любое движение спугнёт этот момент. Просто сидела, глядя на экран, но не видя ничего, кроме ощущения этой близости.       На экране что-то происходило — кто-то кого-то убивал, кто-то кричал, — но Эл было всё равно. Всё, что имело значение, было здесь. Рядом. На её плече.       Она осторожно, едва дыша, повернула голову и посмотрела на Макс. Та, казалось, смотрела фильм, но Эл заметила, как дрогнули её ресницы, как чуть напряглись мышцы лица. Она не спала. Она тоже чувствовала.       Фильм закончился. Кто-то из парней уже похрапывал. Уилл, зевнув, объявил, что идёт спать, и утащил с собой Лукаса и Дастина, которые сонно сопротивлялись. Майк, попрощавшись коротким кивком, ушёл следом.       В комнате остались только Эл и Макс.       Тишина. Тёплая, уютная, наполненная только их дыханием. Экран телевизора давно погас, и комната погрузилась в полумрак, который лишь слегка разбавлял свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах.       Макс не убирала голову с её плеча. Эл не двигалась.       — Эл, — шепнула Макс в тишину. Голос её звучал низко, чуть хрипло.       — М?       — Выйдешь на балкон? — она подняла голову, посмотрела на неё. В темноте глаза её блестели, — Хочу курить, а одной скучно.       Они встали, стараясь не шуметь, и вышли на балкон. Ночной воздух обжёг лицо холодом, заставив Джейн поёжиться. Но холод был приятным, отрезвляющим после духоты комнаты.       Макс оперлась локтями на ржавые перила и закурила. Эл встала рядом, глядя на ночной город. Огни внизу мерцали, переливались, и казалось, что они смотрят на огромный живой организм, который дышит и пульсирует в темноте.       Несколько минут они молчали. Дым от сигареты Макс поднимался вверх и таял в темноте, уносимый ветром.       — Спасибо за сегодня, — тихо сказала Элевен. Голос её звучал глухо, почти невесомо, — Я никогда… никогда не праздновала день рождения. Так, чтобы все вместе. Чтобы торт. Чтобы… подарки. Чтобы кто-то…       Она замолчала, не договорив. Слова были лишними.       Рыжая повернула голову и посмотрела на неё. В свете, падающем из окна, её лицо казалось бледным. Глаза блестели — то ли от огней города, то ли от чего-то другого.       — Ты заслуживаешь, чтобы твой день праздновали.       Она затянулась, выпустила дым и вдруг заговорила, глядя куда-то в темноту, на огни далёких кварталов.       — Знаешь, а Билли… он никогда не дарил мне подарков на день рождения. Ну, нормальных. Один раз принёс какую-то ржавую железяку, сказал, что это «стильный брелок для ключей». Я тогда обиделась, а он просто рассмеялся и сказал, что я ещё слишком мелкая, чтобы понимать стиль, — она хмыкнула, но в хмыканье этом слышалась не насмешка, а горечь, — А сейчас я бы многое отдала, чтобы получить от него даже ржавую железяку. Чтобы он просто был.       Она говорила о Билли. Сама, без вопросов. Эл замерла, боясь спугнуть этот момент. Слушала не перебивая, впитывая каждое слово.       — Он был придурком, — продолжила Макс, затягиваясь сигаретой так глубоко, будто хотела зажечь её изнутри, — Настоящим мудаком. Вечно лез в драки, орал на всех, дома был как вулкан, который вот-вот взорвётся. Нил его бесил, мать бесила, весь мир бесил, — она резко повернулась к Эл, заглядывая ей в глаза. В темноте её зрачки были расширены, и в них плескалась боль, — Но он был единственным, кто реально за меня заступался, когда Нил начинал буянить. Кто таскал меня по стройкам и учил забивать на чужое мнение.       Голос её дрогнул. Она смотрела на огни города, и в глазах её отражался их свет — или это были слёзы?       — В тот день, когда он разбился, я наорала на него, — выдохнула Макс, и слова падали в тишину тяжёлые, как камни, — Из-за того, что он не хотел, чтобы я шла на какой-то концерт. Сказал, что там опасно, что я ещё мелкая. А я нагрубила ему. Послала его. Сказала, что он мне не указ, что он такой же, как Нил, только прикидывается заботливым, — она с силой затянулась, и дым вырвался изо рта вместе со словами, — И он ушёл. Просто развернулся и ушёл. А через несколько часов его не стало.       Повисла тишина. Тяжёлая, густая, как дым от её сигареты.       — Я даже не попрощалась, — прошептала Макс, и в этом шёпоте была такая боль, что у Эл сжалось сердце, — Не сказала, что он был прав. Что он был единственным, кто у меня был. Что я его люблю.       Она с силой затушила сигарету о перила и отбросила окурок в темноту. Маленькая искра мелькнула в воздухе и погасла, не долетев до земли.       Эл слушала, и сердце её разрывалось от боли за Макс. Она видела, как та вздрагивает, как пальцы, сжимающие перила, побелели от напряжения. Видела, как дрожит её подбородок.       Не думая, не анализируя, просто повинуясь какому-то внутреннему порыву, она шагнула ближе и осторожно накрыла своей ладонью её руку. Пальцы Макс были ледяными.       Она вздрогнула, но не отстранилась. Сглотнула. Слеза, которую она так долго сдерживала, скатилась по щеке, оставляя мокрый след. Она быстро вытерла её рукавом, будто стыдясь своей слабости.       — Прости, — прошептала она, — Я не должна… Не в твой день рождения. Это твой день, а я…       — Не извиняйся, — Эл мягко, но настойчиво сжала её пальцы. Ей хотелось сделать ей больно — нет, забрать эту боль себе. Она готова была взять всю её боль, если бы могла, — Ты можешь говорить со мной. Всегда. О чём угодно.       Макс посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. В нём было столько всего: боль, благодарность, какая-то мучительная нежность и что-то ещё, что Эл не могла прочитать, но чувствовала каждой клеточкой кожи.       Они стояли так на холодном балконе, держась за руки, и смотрели друг на друга. Город внизу жил своей жизнью, гудели редкие машины, где-то лаяла собака, а для них, казалось, остановилось время.       Макс была пьяна. Не от выпитого — от эмоций. От этого разговора, от близости Эл, от того, что она позволила себе быть слабой, и её не отвергли. И в её взгляде не осталось привычной бравады, защитной насмешки, за которой она пряталась от всего мира. Только уязвимость. И тихое, робкое, едва зарождающееся чувство, которое она, кажется, только сейчас начинала осознавать.       Она сделала шаг ближе. Между ними оставались считанные сантиметры. Эл чувствовала её дыхание, пахнущее табаком. Слышала, как бешено колотится её сердце — или это билось её собственное?       Рыжая медленно подняла свободную руку и коснулась пальцами её щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — так касаются чего-то бесконечно хрупкого и драгоценного. Её пальцы, всё ещё холодные после ледяных перил, обожгли разгорячённую кожу Элевен. Они скользнули по скуле, остановились у виска, заправили выбившуюся прядь волос за ухо.       — Эл… — прошептала Макс, и в этом шёпоте было столько всего, что слова были не нужны. Там были все ответы на все вопросы, которые Джейн боялась задать.       Эл смотрела в её глаза — голубые и прозрачные даже в темноте, с расширенными зрачками, в которых отражался свет уличных фонарей, — и тонула в них. Тонула безвозвратно, без желания всплывать. Она знала, что нужно что-то сказать, но язык не слушался. Всё её существо было сосредоточено на точке соприкосновения — её щека и чужие пальцы.       Это длилось вечность. Или одно мгновение.       А потом Макс моргнула, словно очнулась, и отдёрнула руку. Она отступила на шаг, втянула холодный воздух носом и провела ладонью по лицу, стирая остатки слёз.       — Чёрт, — выдохнула она с нервным, сбитым смешком, — Прости. Я… наверное, перебрала. Пойдём внутрь, холодно.       Она развернулась и, не глядя на Эл, скрылась за дверью балкона, оставив после себя только запах табака и горьковато-сладкое послевкусие момента, который мог бы всё изменить.       Эл осталась стоять на балконе. Её сердце колотилось где-то в горле, щека всё ещё горела от прикосновения, а в голове билась одна единственная мысль:       «Это был не просто жест. Это было что-то большее»       Она не знала, что именно, но знала точно — этот вечер что-то изменил. Что-то сдвинулось в их отношениях, сдвинулось безвозвратно. И теперь они либо сделают шаг навстречу друг другу, либо откатятся назад, в безопасную зону дружбы. Но Эл чувствовала, что отката уже не будет. Слишком много всего было сказано. Слишком много всего было показано без слов.       Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и вошла в квартиру. В комнате было тихо, все уже спали. Макс лежала на диване, отвернувшись к стене, укрывшись пледом. Эл видела только очертания её плеча, разметавшиеся по подушке рыжие волосы.       Она не стала её тревожить. Тихо легла на пол, на расстеленный Уиллом матрас, укрылась пледом, который пах Макс, и долго смотрела в тёмный потолок. Потолок здесь был таким же, как в её комнате, — с трещинами, складывающимися в причудливые узоры. Только здесь, в этой квартире, он казался другим. Родным.       Перед глазами всё ещё стояло чужое лицо. Её глаза, полные слёз и нежности. Её пальцы на своей щеке. Её шёпот.       Элевен прижала ладонь к тому месту, которого касалась Макс, и закрыла глаза. Щека всё ещё горела. И это было самое прекрасное чувство в мире.       Она не помнила, как уснула. Просто провалилась в сон — тёплый, глубокий, без сновидений, но наполненный ощущением присутствия. Присутствия человека, который лежал в двух метрах от неё на диване. Человека, которого она любила больше всего на свете.

23 октября 2022

      Утро следующего дня началось с того, что Эл проснулась от льющегося в глаза солнца. Она лежала на матрасе, укрытая чужим пледом, и с удивлением поняла, что не помнит, как уснула. Воспоминания вчерашнего вечера нахлынули волной: подарки, смех, торт, разговор на балконе и то прикосновение, от которого до сих пор горела щека.       Она села и огляделась. В комнате было пусто. На диване, где спала Макс, лежал скомканный плед, но самой её не было. Из кухни доносились голоса и запах свежесваренного кофе.       Эл встала, натянула кофту и, стараясь ступать тихо, пошла на кухню. Там, за столом, сидели Макс и Уилл. Перед ними стояли кружки с дымящимся кофе и тарелка с бутербродами. Макс была уже одета — в те же шорты и свежую футболку. Волосы были влажными после душа. Увидев Эл, она улыбнулась — обычной, утренней, чуть сонной улыбкой, в которой не было и следа вчерашней ночной откровенности.       — Проснулась? — спросила она, пододвигая свободную кружку, — Кофе будешь? Уилл сварганил.       — Да, спасибо, — Эл села за стол, принимая кружку. Её взгляд на секунду встретился с взглядом Макс, и та не отвела глаз. Всё было как обычно. Никакого напряжения, никакой неловкости. Может, ей всё приснилось?       — Сегодня у нас день «Х», — объявил Уилл, откусывая бутерброд, — Макс наконец-то созрела для покупки нового мотоцикла.       — Старый совсем разваливается, — пояснила Макс, жуя, — Ремонт обойдётся дороже, чем новый. Вернее, чем новый для меня. Подержанный, но в хорошем состоянии. Мы с Уиллом на разведку едем.       — Можно с вами? — спросила Джейн, прежде чем успела подумать.       Рыжая удивлённо подняла бровь, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на радость.       — Серьёзно? Тебе правда интересно смотреть, как я буду выбирать железного коня?       — Интересно, — кивнула Эл, — Я никогда не была в таких местах.       — Ну, тогда собирайся, — Макс допила кофе одним глотком, — Только предупреждаю, там будет скучно и пыльно.       — Мне не бывает скучно с вами.       Байерс закашлялся, пряча улыбку в кружку. Макс сделала вид, что не заметила.       Через час они втроём уже тряслись в автобусе на окраину города. Макс всю дорогу смотрела в окно и нервно крутила на пальце брелок от старого мотоцикла. Она была напряжена, как струна, и Эл чувствовала это напряжение.       — Ты как? — тихо спросила она.       — Нормально, — отозвалась Макс, не оборачиваясь, — Просто… Это последнее, что осталось от Билли. Его мотоцикл. Я на нём училась кататься. А теперь его придётся сдать в металлолом, — она помолчала, — Глупо, да? Переживать из-за железяки.       — Нет, — Эл мягко коснулась её руки, — Не глупо.       Макс накрыла её ладонь своей и сжала. Всего на секунду, а потом отпустила.       Место, в которое они приехали, представляло собой бесконечные ряды мотоциклов — от древних, проржавевших насквозь, до почти новых, блестящих на солнце. Пахло маслом, резиной и металлом.       Они бродили между рядов, и Макс превратилась в другого человека. Ушла вся нервозность, осталась сосредоточенность. Она приседала возле каждого заинтересовавшего её мотоцикла, заглядывала в двигатель, крутила колёса, прислушивалась к звукам, когда продавец заводил мотор. Она задавала такие вопросы, от которых у Эл голова шла кругом:       «Какой объём двигателя?»       «Цепь или ремень?»       «Инжектор или карбюратор?»       «Подвеску когда меняли?»       Уилл выступал в роли молчаливого помощника. Он иногда качал головой или кивал. Эл просто шла за ними и наблюдала. Наблюдала за Макс — за тем, как горят её глаза, когда она садится на понравившуюся модель, как она легко и уверенно обращается с этой техникой, как совершенно по-другому звучит её голос, когда она говорит на своём языке.       Они обошли, наверное, половину, пока Макс не остановилась у ухоженного дорожного мотоцикла тёмно-красного цвета. Он не был броским, не был новым, но в нём чувствовалась какая-то надёжность и сила. Макс долго ходила вокруг него, потом села сверху, положила руки на руль и закрыла глаза.       — Он, — сказала она, открывая глаза. Голос её звучал твёрдо, — Я покупаю его.       Продавец, пожилой мужчина с седой бородой и руками, вечно испачканными в масле, одобрительно кивнул.       — «Ямаха» — хороший выбор, девушка. Двигатель в идеале, я за ним следил. Не гонка, конечно, но для города и для души — самое то.       Пока оформляли бумаги и Макс отсчитывала деньги, Эл стояла в стороне и смотрела. Она видела, как Макс, подписывая документы, вывела своё имя — Максин Мэйфилд — твёрдым, уверенным почерком. Видела, как дрогнула её рука, когда она передавала пачку купюр. Видела, как она, забрав ключи, подошла к мотоциклу, погладила руль и прошептала что-то одними губами. Может, благодарила Билли. Может, прощалась.       На обратном пути Макс вела новый мотоцикл. Уилл сидел сзади. Эл ехала рядом в автобусе, но смотрела не в окно, а на них — на две фигуры, летящие по трассе. Волосы Макс развевались на ветру, и она казалась такой живой, такой настоящей, такой… своей.       Вечером, когда они вернулись в квартиру и немного отдохнули, Уилл загадочно улыбнулся и объявил:       — А теперь второй пункт программы. Макс, ты готова?       — А то, — отозвалась та, но в глазах её мелькнуло сомнение.       — Мы идём на каток, — торжественно произнёс Уилл, — На крытый. Там сейчас вечерние сеансы, народу мало. Я хочу научить тебя кататься на коньках.       Эл уставилась на него с ужасом.       — Я… я не умею.       — Именно поэтому, — резонно заметил парень, — Не бойся, мы с Макс научим. Правда, Макс?       — Ага, — подтвердила та, но в её голосе Эл почудилась лёгкая нервозность, — Будет весело. Если, конечно, ты не боишься упасть пару сотен раз.       — Я не боюсь, — сказала Эл, и это была правда. С ними она не боялась ничего.       Ледовый каток находился в огромном здании на другом конце города. Внутри было холодно, пахло морозной свежестью, хлоркой и счастливым детством. Стекла отражали искусственный свет, и по льду скользили фигуры, оставляя за собой сверкающие следы.       Они вошли в здание катка, и Эл сразу же почувствовала, как холодный воздух обхватил лицо, проник под воротник кофты, заставив поёжиться. Запах здесь был особенный — смесь морозной свежести, озона от ледовой машины, хлорки, которой моют раздевалки, и сладковатого аромата вафель из автомата в фойе. Гул голосов отражался от высокого потолка, смешиваясь с ритмичной музыкой, доносящейся из динамиков над ледовым полем. Свет лился отовсюду — ровный, холодный, белый, он отражался от льда тысячами искр, заставляя щуриться.       У раздевалки было людно. Маленькие дети в смешных шлемах носились между скамейками, подростки с наушниками в ушах лениво зашнуровывали коньки, парочки ворковали в углу. Макс уверенно протолкалась к свободной скамейке, бросила на неё рюкзак и жестом позвала остальных.       — Давай сюда, — скомандовала она, хлопая по деревянной поверхности рядом с собой, — Садись, сейчас научу тебя самому сложному — как не убиться шнурками.       Элевен села, чувствуя, как под пальцами холодное, чуть шершавое дерево скамейки. Рядом плюхнулся Уилл, сразу же достав фотоаппарат и начав крутить настройки, примеряясь к освещению. Макс уже стягивала с себя кеды, ловко и привычно.       — Смотри, — она взяла в руки белый конёк, который дали Джейн в прокате, — Главное — это шнуровка. Не затянешь слишком туго — нога будет болтаться, упадёшь. Перетянешь — кровь перестанет поступать, и ты просто не сможешь стоять.       Её пальцы, с обкусанными ногтями и старой мозолью на указательном, ловко скользнули по шнурку, демонстрируя. Эл смотрела не на шнурки, а на эти пальцы. На то, как они двигаются, уверенно и нежно одновременно.       — Давай попробуй сама, — Макс протянула ей конёк. — А я помогу.       Элевен взяла конёк. Он был холодным и жёстким внутри. Она сунула в него ногу, обтянутую толстым носком, и начала шнуровать, стараясь повторить движения Макс. Но пальцы не слушались, шнурок путался, узелки выходили кривыми.       — Не так, — рыжая мягко отвела её руки и наклонилась, — Давай я.       И Эл почувствовала, как пальцы Макс коснулись её щиколотки, обхватили её, поправляя язычок конька. Прикосновение было лёгким, но от него по ноге побежали мурашки, поднимаясь выше, к колену, к бедру. Макс сосредоточенно затягивала шнурки, её рыжие волосы касались коленей Эл. Она сидела так близко, что Эл видела каждую веснушку на её щеке, слышала её дыхание — ровное, спокойное. И чувствовала запах. Тот самый, привычный — бензин, сигареты, её собственный, тёплый запах, от которого у Эл всегда слегка кружилась голова.       — Готово, — она завязала бантик и подняла голову. Их лица оказались совсем рядом. Глаза Макс, голубые и прозрачные, смотрели прямо в глаза Эл. В них плясали отражения ламп дневного света. Замерли на секунду. Одну долгую, тягучую секунду.       — Теперь вторая, — сказала Макс чуть хрипловато и отвела взгляд, наклоняясь ко второй ноге.       Эл выдохнула, сама не замечая, что задерживала дыхание.       Второй конёк был зашнурован так же быстро и умело. Когда рыжая закончила, она отстранилась и встала, протягивая Эл руку.       — Вставай. Держись за меня. На льду будет в сто раз страшнее, чем здесь.       Джейн взяла её за руку. Ладонь Макс была тёплой и сухой. Она сжала её, помогая подняться. Ноги в коньках тут же предательски разъехались в стороны, и Эл, охнув, вцепилась в Макс мёртвой хваткой.       — Осторожно! — Макс рассмеялась, но в смехе этом не было насмешки. Только азарт и нежность, — Держись крепче. Сейчас выйдем на лёд, там я от тебя ни на шаг не отойду.       Уилл уже стоял у бортика, ловко перебирая ногами. Он помахал им рукой.       — Я прокачу пару кругов, потом вернусь к вам! — крикнул он и легко скользнул вперёд, вливаясь в поток катающихся.       — Ну что, идём? — Макс взяла Элевен за обе руки, развернула к себе лицом и, пятясь, повела её к выходу на лёд, — Шаг за шагом. Не бойся, я держу.       Эл переставляла ноги, чувствуя себя неуклюжим пингвином. Коньки цеплялись за резиновое покрытие пола, ноги разъезжались, и только руки Макс, сжимающие её ладони, удерживали равновесие и давали ощущение безопасности.       А потом они ступили на лёд.       Это было странное, ни с чем не сравнимое чувство. Твёрдая, скользкая поверхность ушла из-под ног, мир качнулся, и Эл в панике вцепилась в Макс уже обеими руками, чуть не повалив её. Но та стояла крепко, как скала. Она рассмеялась, но тут же прижала Эл к себе, обхватив за талию.       — Тише, тише, — её голос звучал прямо над ухом, тёплый и успокаивающий, — Я же сказала, не отпущу. Расслабься. Почувствуй лёд.       Эл прижалась к ней, чувствуя, как бешено колотится сердце. Не от страха — от близости. От того, как руки Макс обвивают её талию, как её грудь касается её плеча, как пахнут её волосы, выбившиеся из-под кепки. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь унять дрожь.       — Поставь ноги на ширину плеч, — инструкторским тоном продолжала рыжая, но голос её дрогнул, выдавая, что она тоже не совсем спокойна, — Согни чуть-чуть колени. Не надо стоять как столб. Лёд любит, когда с ним двигаются.       Эл послушно согнула колени. Лёд под ногами перестал казаться таким враждебным.       — А теперь попробуй оттолкнуться, — Макс чуть ослабила хватку, но не убрала руки, — Не знаю, как объяснить... надо пробовать. Я рядом, я держу. Просто сделай шаг.       Джейн сделала робкое движение. Конёк скользнул вперёд, она покачнулась, но руки Макс тут же поймали её, прижав обратно.       — Молодец! — выдохнула Макс ей в висок, — Видишь? Получается.       — Ты обманываешь, — прошептала Эл, — Я просто стою на месте.       — Уже достижение, — она чуть отстранилась, заглядывая в чужие глаза, — Давай, ещё шаг.       Так они и двигались — медленно, по сантиметру, по льду, вдоль бортика. Макс держала её за талию одной рукой, второй сжимала её ладонь. Каждый шаг давался Эл с трудом, ноги дрожали от напряжения, но тепло рук Макс, её близость, её тихие подбадривания заставляли забыть о страхе.       Иногда мимо проносились другие катающиеся, и тогда Макс прижимала Эл к себе крепче, загораживая своим телом от возможного столкновения. В один такой момент, когда мимо на бешеной скорости пролетела компания подростков, Макс резко дёрнула Эл на себя, и та уткнулась лицом ей в плечо, вдыхая запах её куртки.       Эл не боялась. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Стоять вот так, прижавшись к Макс, чувствовать её дыхание на своей макушке, её руки, обнимающие так крепко и бережно.       — Я не боюсь, — прошептала она в куртку.       Они простояли так несколько секунд. Потом рыжая отстранилась, заглянула ей в лицо и улыбнулась. Улыбка была мягкой, чуть смущённой.       — Поехали дальше? А то так и замёрзнем на месте.       — Поехали.       Они продолжили свой медленный путь. Уилл то появлялся, то исчезал, иногда подплывал к ним, делал пару кадров и снова уносился вдаль. Он был как добрый дух-хранитель, который наблюдал, но не вмешивался.       Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Эл смогла более-менее уверенно держаться на льду с поддержкой Макс. Она всё ещё вцеплялась в неё мёртвой хваткой, но уже не так отчаянно. Ноги начинали привыкать к скольжению, тело находило баланс.       — Слушай, — сказала рыжая, останавливаясь и поворачиваясь к ней лицом.,— Давай попробуем так. Я буду держать тебя за руки, а ты поедешь сама. Я буду рядом, страховать. Но руками за меня не хвататься. Идёт?       Элевен засомневалась, но кивнула. Макс взяла её за обе руки, развернулась к ней лицом и начала двигаться спиной вперёд, пятясь, но ловко и уверенно. Эл поехала за ней, держась за её ладони.       — Смотри на меня, — сказала Макс, — Не смотри под ноги. Смотри мне в глаза.       Эл посмотрела. Глаза Макс были совсем близко. В них отражался ледовый свет, и казалось, что они светятся изнутри.       — Молодец. Ещё шаг. Ещё.       Они двигались в медленном, странном танце. Эл скользила, держась за руки Макс, глядя в её глаза, и мир вокруг перестал существовать. Только их переплетённые пальцы, только взгляд, от которого захватывало дух.       В какой-то момент Макс чуть запнулась, и они обе качнулись, но устояли. Эл почувствовала, как чужие пальцы крепче сжали её ладони.       — Не отпускай, — прошептала она.       — Все будет хорошо, — ответила Макс, и в этом шёпоте было обещание. Или кому-то просто хотела так думать.       Они катались так долго. Время потеряло смысл. Джейн даже перестала чувствовать холод. Было только тепло рук Макс, её взгляд, её дыхание, которое иногда касалось её лица, когда они оказывались слишком близко.       Но силы были не бесконечны. Ноги Эл начали подкашиваться от усталости, она запнулась, и на этот раз не удержала равновесие. Она полетела вперёд, прямо на Макс. Та не успела среагировать, и они обе рухнули на лёд.       Тепло тела Макс, которое прижималось к ней. Их лица были в сантиметре друг от друга. Элевен видела каждую веснушку на её носу, маленький шрам на подбородке. Видела, как расширились её зрачки, как дрогнули ресницы.       Макс смотрела на неё. Смотрела долго, не отрываясь. В её глазах было что-то тёмное, глубокое и пугающе нежное.       — Ты как? — прошептала Макс, и её дыхание коснулось губ Эл.       — Хорошо, — выдохнула та, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — Очень хорошо.       Макс улыбнулась. Чуть-чуть. Краешком губ. И этот намёк на улыбку был прекраснее всего, что Эл когда-либо видела. Она боялась дышать. Боялась, что любое движение разрушит этот момент. Она просто смотрела в эти голубые глаза и тонула в них.       Где-то далеко, за пределами их маленького мира, раздался щелчок фотоаппарата. А потом насмешливый голос Уилла: — Вы там живы? Или мне вызывать спасателей?       Макс моргнула, и наваждение рассеялось. Она будто бы очнулась, и Эл увидела, как краска заливает её щёки.       — Как же ты меня бесишь, Уилл! — крикнула Макс, но в голосе не было злости. Только смущение и нервный смех.       Она помогла Джейн подняться. Руки их соприкоснулись, и на этот раз Макс не отпустила сразу. Она сжала её пальцы, заглянула в глаза, и в этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего не было раньше.       — Вставай, — мягко сказала она, — А то простудимся.       Они поднялись. Уилл уже был рядом, протягивая им руки.       — Вы молодцы, — сказал он с улыбкой, — Эл, ты почти научилась. Ещё пара таких падений — и будешь кататься лучше Макс.       — Я уже говорила, что ты меня бесишь? — беззлобно огрызнулась Макс, но от Уилла не укрылось, как она продолжает держать Эл за руку.       Оставшееся время они катались уже втроём. Элевен чувствовала себя увереннее, хотя всё ещё то и дело хваталась за Макс. Но теперь эти прикосновения были другими. Каждый раз, когда Макс касалась её руки, поправляла кепку, ободряюще улыбалась, Эл чувствовала, как внутри разливается тепло, сильнее, чем от любого горячего шоколада.       Когда сеанс закончился, они сдали коньки и вышли в фойе. Ноги гудели, тело ломило от усталости, но на душе было светло и тепло. В кафешке они заказали три больших горячих шоколада со взбитыми сливками. Сели за столик у окна, за которым уже стемнело и зажглись фонари.       Эл сидела напротив Макс. Та устало откинулась на спинку стула, крутила в руках кружку, грея ладони. В свете лампы её веснушки казались золотыми, а влажные после катка волосы потемнели и вились на концах. Она поймала взгляд Эл и улыбнулась. Просто улыбнулась.       — Ну как ощущения? — спросила рыжая, — Не пожалела, что пошла?       — Нет, — Эл покачала головой, — Это было… Это было лучшее, что со мной случалось.       — Даже лучше, чем вчерашний день рождения? — поддел Уилл.       — Другого уровня, — серьёзно ответила Эл.       Макс отвела взгляд, но Элевен заметила, как дрогнули её губы. Она была довольна.       Они сидели в кафе, пили шоколад, обсуждали каток, падения, смешные моменты. Уилл показывал фотографии на экране фотоаппарата. Там были они с Макс — падающие, смеющиеся, обнимающиеся. На одном снимке, сделанном, видимо, в самом начале, они стояли, прижавшись друг к другу у бортика, и Макс что-то шептала ей на ухо, а Эл улыбалась той редкой, настоящей улыбкой, которую никто, кроме Уилла, никогда не видел.       — Это моя любимая, — сказал Уилл, показывая кадр, где они лежат на льду.       Эл посмотрела на Макс. Та смотрела на фотографию, и щёки её горели.       — Красиво, — тихо сказала она.       — Очень, — согласилась Эл.       Поздно вечером они вернулись в квартиру Макс и Уилла. Эл думала, что поедет в общежитие, но Уилл сказал:       — Оставайся. Поздно уже, да и завтра воскресенье. Поспим на диване, как обычно.       Макс кивнула, и Эл согласилась.       Ночью, когда все легли, она лежала на кровати, укрытая одеялом, и смотрела в потолок. Рядом, на другом конце кровати, спала Макс. Она повернулась к ней спиной, и Эл видела только очертания её плеча, разметавшиеся по подушке рыжие волосы. Но она чувствовала её присутствие каждой клеточкой тела. Слышала её дыхание — ровное, спокойное. Вдыхала её запах, которым уже был пропитан плед.       Она вспоминала сегодняшний вечер. Чужое прикосновение на льду. Её взгляд, когда они лежали. Её пальцы на своей щеке. Сердце начинало биться быстрее при одном воспоминании.       Эл осторожно, боясь издать хоть звук, повернулась на бок, чтобы видеть её. В темноте лица почти не было видно, только силуэт. Но Эл знала его наизусть.       Она не знала, что делать с этим чувством. Оно росло внутри, заполняя всё пространство, вытесняя мысли, желания, саму реальность. Оно было таким огромным, что пугало. Но и таким тёплым, что отказаться от него было невозможно.       «Я люблю её» — подумала Эл снова, и эта мысль уже не была пугающей. Она была просто фактом. Единственной правдой в этом мире.       Она закрыла глаза и, всё ещё чувствуя тепло, исходящее от спящей Макс, провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. Утром она проснулась от того, что солнце светило в глаза, а в квартире пахло свежими блинчиками. Макс уже не было рядом. Из кухни доносились её голос и смех Уилла.       Джейн улыбнулась, потянулась и поняла, что это был, пожалуй, лучший день в её жизни. И следующий обещал быть не хуже.