Искусство реставрации

Утро вторника обрушилось на Утахиме свинцовой тяжестью. Она проснулась от того, что её колотила мелкая, противная дрожь, хотя спала она под теплым одеялом. В горле пересохло, словно там рассыпали битое стекло, а каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в суставах. Дотянувшись до тумбочки, она нащупала электронный градусник. Тридцать восемь и семь. Утахиме со стоном откинулась на влажную от пота подушку. Сквозняки Токио и прогулки под ледяным дождем всё-таки взяли свое. Она перевела мутный взгляд на часы. Половина одиннадцатого. В обычный день она бы уже вовсю работала в мастерской, но огромный плюс статуса «сама себе начальник» заключался в том, что больничный можно было выписать себе самой. К тому же, в затуманенном лихорадкой мозге вспыхнула совершенно четкая, эгоистичная мысль: сегодня вторник. Если она пойдет в мастерскую, ровно в три часа дня дверь откроется, и на пороге появится Сатору Годжо. После субботнего аукциона, после этого абсурдного, давящего подарка за десять миллионов и, главное, после того обжигающе-ледяного поцелуя её руки у подъезда, Утахиме совершенно не представляла, как смотреть ему в глаза. Ей нужно было время, чтобы переварить всё это, выстроить новую линию обороны и успокоить взбунтовавшиеся нервы. Болезнь оказалась как нельзя кстати. Идеальный, неоспоримый повод отложить их встречу. Она выпила жаропонижающее, налила себе большой стакан воды и с чистой совестью зарылась обратно в постель, позволяя тяжелому, лихорадочному сну затянуть её обратно в темноту.

***

Ровно в 14:59 Сатору Годжо свернул в узкий переулок, ведущий к её мастерской. На нем был темный водолазный свитер под распахнутым кашемировым пальто. Шаг был упругим, почти летящим. Всю дорогу от Синдзюку до этого квартала внутри него ворочалось густое, темное предвкушение. Он ждал этого вторника с того самого момента, как красные габаритные огни его машины скрылись за поворотом её улицы. Он прокручивал в голове её смех, её раздражение и то, как дрогнули её пальцы в его руке. Сатору подошел к знакомой двери ровно в три часа, привычно потянулся к тяжелой латунной ручке... и замер. Дверь была заперта. Сквозь узкие окна под потолком не пробивался теплый желтый свет. Внутри было абсолютно темно и тихо. Сатору чуть сдвинул темные очки на переносице. Его сияющие, нечеловеческие глаза просканировали помещение сквозь кирпич и металл. Гидрокамера работала в автономном режиме, поддерживая заданную влажность. Но внутри мастерской не было ни единого теплового следа. Никакого ровного, спокойного сердцебиения в восемьдесят ударов в минуту. Никакого запаха древесной мастики и жасмина. Она здесь даже не появлялась. Сначала Сатору почувствовал лишь глухое, царапающее раздражение. Она что, решила сбежать? Испугалась? Заперлась дома, надеясь, что он просто развернется и уйдет? Но секундой позже раздражение сменилось совершенно иным чувством. Холодный, липкий укол пронзил его ледяное нутро. В памяти мгновенно всплыли бегущие строки новостей. Лесопарк. Растерзанные туристы. Грязные, обезумевшие от голода упыри, рыщущие по окраинам в поисках свежей крови. Что, если с ней что-то случилось? Что, если какая-то низшая тварь посмела прикоснуться к тому, что Сатору уже пометил как своё? Воздух в переулке мгновенно заледенел. Дождь, едва начавший накрапывать, превратился в мелкую, колючую ледяную крошку, едва касаясь его пальто. Сатору развернулся. Заваливаться к ней в квартиру прямо сейчас, выбивая дверь, было бы слишком радикально — если она просто решила устроить себе выходной, он раскроет все карты и напугает её до смерти. Нужна была информация. Он вспомнил запах дешевого кофе и длинные черные волосы того смертного парня. Кофейня была всего в паре кварталов отсюда. Если она выходила из дома, она точно заглядывала туда.

***

Колокольчик над дверью кофейни звякнул, но на этот раз звук показался неестественно громким, словно треснуло стекло. Сугуру Гето протирал кофемашину. В заведении было пусто, только тихо играл джаз. Стоило двери открыться, как Сугуру физически ощутил, что температура в помещении упала. Тот самый колючий, пронизывающий холод, который он запомнил со среды. Он поднял взгляд. Сатору Годжо стоял посреди зала. Темные очки, бледное лицо, аура абсолютной, подавляющей угрозы. Сугуру внутренне подобрался, положив полотенце на стойку, но лицо сохранил профессионально-невозмутимым. — Добрый день, — ровно произнес Сугуру. — Что будете заказывать? Сатору проигнорировал меню, стойку и правила приличия. Он подошел вплотную к бару. Его руки в черных кожаных перчатках тяжело легли на деревянную столешницу. — Иори Утахиме. Она была здесь сегодня? — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине лязгнул неприкрытый металл. Сугуру нахмурился. Тон этого пижона, его хозяйские замашки и этот странный, хищный взгляд, который он бросал поверх очков, раздражали неимоверно. В памяти Сугуру тут же всплыла пятничная ночь. Испуганная Утахиме, которая не могла вызвать такси и боялась идти по темной улице. И теперь этот тип вваливается сюда и требует отчета о её перемещениях. — Я задал вопрос. Что вы будете заказывать? — с нажимом повторил Сугуру, не отводя взгляда. Сатору чуть склонил голову набок. Зрачки за темными стеклами сузились в вертикальные щели. Дерево под его пальцами тихо, жалобно скрипнуло. — Меня не интересует твое пойло, — процедил Сатору. — Меня интересует, видел ли ты её сегодня утром. Отвечай на вопрос, смерт... — он вовремя прикусил язык, проглатывая слово «смертный». — Отвечай. Сугуру сложил руки на груди. Страха не было. Было только острое, неприятное чувство брезгливости к этому надменному мажору, который явно считал, что за деньги можно купить всё, включая людей. — А вам-то что до неё? — холодно поинтересовался Сугуру. — Вы ей кто? Брат? Муж? Насколько я знаю, вы просто клиент её мастерской. Сатору замер. Наглость этого баристы переходила все мыслимые границы. Веками никто не смел задавать ему таких вопросов, тем более таким тоном. Внутри него начал подниматься темный, бурлящий гнев. — Это не твоего ума дело, — прорычал Сатору. Сугуру усмехнулся. Усмешка получилась жесткой, без капли привычного дружелюбия. — Знаете, я насмотрелся на таких, как вы. Вы что, из тех самых приставучих парней, которые не понимают слова «нет»? — Сугуру чуть подался вперед, опираясь руками о стойку с другой стороны, словно бросая вызов. — Богатый мальчик решил поиграть? Загнать девушку в угол, купить ей что-то дорогое, переспать, а потом выбросить, как сломанную игрушку, когда надоест? Так богатые сейчас развлекаются? Воздух в кофейне буквально затрещал. Сатору медленно стянул очки. Его светящиеся, нечеловечески-голубые глаза впились в лицо Сугуру. Хищник внутри Годжо взревел, требуя перемахнуть через эту жалкую стойку, схватить этого наглеца за горло и одним движением оторвать ему голову, чтобы кровь залила всю эту убогую кофейню. Как он смеет? Как этот жалкий мешок с костями смеет судить его? Как смеет даже произносить её имя в таком контексте? Пальцы Сатору, обтянутые черной кожей, сжались в кулаки с такой силой, что дубовая столешница под ними пошла глубокими трещинами. Он глубоко, судорожно вдохнул, борясь с собственными инстинктами. Разорвать его прямо здесь означало привлечь внимание. Привлечь полицию, кланы, свидетелей. Это означало навсегда отпугнуть Утахиме. Она никогда не шагнет к монстру, покрытому кровью случайного парня из кофейни. Сатору заставил себя разжать пальцы. Он наклонился над стойкой, оказавшись лицом к лицу с Сугуру. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости, превратившись в змеиное шипение. — Ты играешь с огнем, бариста, — прошептал Сатору, и от его дыхания Сугуру физически почувствовал ледяной ожог на щеке. — Ты даже не представляешь, насколько близко ты сейчас стоишь к краю. Если бы я хотел с ней поиграть, она бы уже давно сломалась. Он надел очки обратно одним резким, дерганым движением. — Она не приходила сегодня, — тихо, но твердо ответил Сугуру, не отступая ни на миллиметр, хотя инстинкт самосохранения бил во все колокола. — И если вы причините ей вред, я обещаю, что найду способ усложнить вам жизнь. Даже с вашими деньгами. Сатору издал короткий, лающий смешок, в котором не было ничего человеческого. Он смерил Сугуру последним, уничижительным взглядом, словно смотрел на надоедливое насекомое, которое пока решил не раздавить. — Займись своим кофе, Гето, — бросил Сатору, разворачиваясь к выходу. — И молись, чтобы наши пути больше не пересекались. Дверь кофейни едва не слетела с петель, когда Сатору вышел на улицу. Она не была здесь. Значит, оставался только один вариант. Он достал телефон, сверяясь с адресом, который выучил наизусть еще в субботу ночью, провожая её взглядом до подъезда. Гнев, спровоцированный разговором с этим смертным, смешался с нарастающей тревогой. Если она дома и с ней кто-то чужой... Сатору почти бегом направился в сторону её жилого квартала, больше не заботясь о том, чтобы выглядеть нормальным человеком. Обычная токийская многоэтажка из серого бетона казалась непреодолимым препятствием, когда Сатору остановился перед массивной дверью подъезда. Панель домофона тускло светилась в сгущающихся сумерках. Он нажал на кнопку с номером её квартиры. Тишина. Только прерывистые, длинные гудки, растворяющиеся в сыром воздухе. Он нажал снова. И еще раз. С каждым безответным гудком внутри него закручивалась тугая, темная спираль раздражения, густо замешанного на чем-то совершенно новом и пугающем. Тревога. Сатору стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Откуда, черт возьми, взялись эти жалкие, человеческие чувства? Он — бессмертный хищник, вершина пищевой цепи, существо, чья кровь давно остыла до температуры зимнего моря. Ему не положено волноваться. Смертные рождаются, суетятся и умирают, как мухи-однодневки. Но сейчас, стоя под моросящим дождем перед запертой дверью, он поймал себя на том, что его собственное мертвое сердце словно сжалось в тисках. Мысль о том, что с Иори Утахиме могло что-то случиться, вызывала в нем не просто гнев, а слепую, разрушительную ярость. Гудки прекратились. Система сбросила вызов. Терпение Сатору лопнуло с оглушительным треском. Он не собирался больше ждать ни секунды. Шагнув вплотную к двери, он не стал искать ключи или пытаться взломать электронный замок. Его правая рука в черной кожаной перчатке легла на металлическую ручку. Короткий, безжалостный рывок, в который он вложил лишь крошечную долю своей нечеловеческой силы. Толстая сталь жалобно заскрежетала, магнитный замок всхлипнул и разлетелся на куски с сухим хрустом, осыпав порог искрами и пластиковой крошкой. Тяжелая дверь распахнулась настежь, ударившись об ограничитель. Сатору взлетел по лестнице, игнорируя лифт. Пять этажей он преодолел за несколько мгновений, не издав ни единого звука. Оказавшись перед её дверью, он прислушался. Его обостренные чувства сквозь дерево и металл уловили слабое, сбивчивое сердцебиение и прерывистое, тяжелое дыхание. Она была там. Живая. Он поднял руку и властно, громко постучал. Три коротких, тяжелых удара, от которых едва не задрожала дверная коробка. По ту сторону двери Утахиме мучительно пыталась вынырнуть из вязкого, лихорадочного бреда. Жар плавил кости, голова раскалывалась, а веки казались налитыми свинцом. Громкий стук эхом отдавался в воспаленном мозгу, заставляя морщиться от боли. Сначала она решила, что это соседи, но стук повторился — настойчивый, непреклонный, не терпящий возражений. С трудом скинув с себя тяжелое одеяло, Утахиме поежилась от внезапного приступа озноба. Ноги почти не держали. Она накинула на плечи плед, закутавшись в него, как в кокон, и, шаркая босыми ногами по паркету, побрела в прихожую. С трудом повернув щеколду, она приоткрыла дверь. Глаза слезились от высокой температуры, фокус постоянно сбивался. На пороге возвышалась высокая, темная фигура. Белые волосы, кашемировое пальто, черные очки. Утахиме моргнула раз, другой. Лихорадка дошла до той стадии, когда границы реальности начинают размываться. «Галлюцинации, — вяло подумала она, прислоняясь горячим лбом к прохладному дверному косяку. — Прекрасно. Теперь он мне еще и чудится. Доработалась». Но иллюзия не исчезала. Более того, иллюзия пахла озоном, дорогим парфюмом и принесла с собой в душную прихожую волну пронизывающего холода. Сатору замер на пороге. Весь его гнев, вся паранойя и жажда убивать мгновенно испарились, стоило ему увидеть её. Она была бледной, как полотно, с лихорадочным, нездоровым румянцем на щеках. Волосы растрепались, прилипнув к влажному от пота лбу. Но больше всего его поразило тепло, которое волнами исходило от её тела — неестественный, болезненный жар, обжигающий его ледяные рецепторы. Она была такой хрупкой, уязвимой, что инстинкт хищника внутри него моментально трансформировался в дикую, собственническую потребность защищать. — Ты... что ты здесь делаешь? — хрипло, едва ворочая пересохшим языком, выдавила Утахиме. Её голос сорвался, превратившись в жалкий шепот. — Ты не пришла в мастерскую, — Сатору шагнул вперед, мягко, но уверенно оттесняя её от двери и входя в квартиру. Он захлопнул дверь за своей спиной, отсекая их от внешнего мира. — Я волновался. И, как вижу, не зря. Ты горишь, Химе. Утахиме попыталась отступить, но сил возмущаться его бесцеремонному вторжению у неё просто не осталось. Комната слегка покачивалась перед глазами. — Как ты узнал адрес? — слабо спросила она, кутаясь в плед. — И почему не позвонил? Сатору медленно стянул черные перчатки, пряча их в карман. — Адрес я запомнил еще в субботу. А номера твоего личного телефона у меня нет. Был только рабочий, — он чуть склонил голову, глядя на неё поверх очков. — Разумеется, я мог бы купить твою детализацию звонков или взломать базу данных сотового оператора за пять минут, но... это неинтересно. Я ждал, что ты сама захочешь мне его дать. Но, видимо, придется забрать его силой, чтобы больше не сходить с ума, стоя под закрытыми дверями. Он окинул взглядом её квартиру. Жилище было крошечным, особенно по меркам его дворцов и пентхаусов, но идеально чистым и по-своему уютным. Много книг, живые растения, запах жасмина. Но взгляд Сатору споткнулся о центр комнаты. Раскладной диван. Застеленный постельным бельем, смятым от её метаний в бреду. — Ты спишь на диване? — искренне, почти с детским непониманием спросил он, обернувшись к ней. В его голосе сквозило возмущение. Женщина, которой он подарил антиквариат за десять миллионов иен, женщина, чью кровь он считал величайшим деликатесом, ютилась на скрипучем раскладном диване в тесной квартирке? Это было категорически неправильно. — Не начинай... — простонала Утахиме, теряя равновесие. Колени подогнулись. Она бы осела на пол, если бы Сатору не оказался рядом быстрее, чем человеческий глаз способен зафиксировать движение. Его руки, твердые и обжигающе холодные, подхватили её за плечи. Этот морозный контраст с её пылающей кожей принес неожиданное, резкое облегчение, словно на раскаленную плиту положили кусок льда. Утахиме инстинктивно прильнула к источнику холода, уронив тяжелую голову ему на грудь. Пальто Сатору было мягким, а его тело под ним казалось высеченным из мрамора. Сатору замер. Ощущение её доверчивого, слабого тела в своих руках пробило его броню насквозь. Он осторожно, стараясь не причинить вреда своей чудовищной силой, подхватил её на руки и бережно уложил на разобранный диван, поправляя сбившуюся подушку. Утахиме не приглашала его. Она не давала ему права входить в её дом, видеть её в таком жалком, разобранном состоянии. Здравый смысл кричал, что нужно выгнать его, прогнать этого невыносимого, пугающего человека. Но у неё не было сил даже поднять руку, не то что спорить. Жар снова начал брать своё, затапливая сознание. Сатору сбросил кашемировое пальто прямо на кресло, оставшись в водолазке, которая подчеркивала каждый мускул его тела. В этом маленьком, скромном пространстве он выглядел как инородный, слишком дорогой и слишком опасный элемент. Но он уже начал действовать. Он достал из кармана свой смартфон. Пальцы быстро застучали по экрану. Никаких вопросов, никаких согласований. — Так, лежи и не двигайся, — приказал он тоном, не терпящим возражений, но в котором впервые за века прозвучала искренняя, человеческая забота. — Я заказал из аптеки в Гинзе всё, от жаропонижающих последнего поколения до витаминных капельниц. Курьер будет здесь через пятнадцать минут. И еду. Наваристый бульон, морепродукты, что-то легкое, но питательное. Он подошел к дивану, присел на самый край, заставляя пружины тихо скрипнуть под его весом, и стянул свои темные очки. Бесконечная голубизна его глаз сейчас не пугала, а светилась странной, сосредоточенной тревогой. Он протянул свою ледяную ладонь и мягко, почти невесомо положил её на горячий лоб Утахиме, зачесывая влажные пряди волос назад. От этого прикосновения Утахиме тихо выдохнула, прикрывая глаза. Боль в висках начала медленно отступать под воздействием его холода. — Ты невыносим, Годжо... — прошептала она, окончательно сдаваясь болезни и его внезапной, властной опеке. — Знаю, Химе, — тихо отозвался Сатору, его большой палец осторожно погладил её горячую щеку. — Знаю. Но теперь тебе придется меня терпеть. Я никуда не уйду. Сатору сидел на краю скрипучего дивана, не сводя глаз с её разметавшихся по подушке волос. В маленькой квартире стояла звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым, неровным дыханием Утахиме и глухим стуком дождевых капель по стеклу. Хищник внутри него, обычно жаждущий крови, контроля и доминирования, сейчас пребывал в странном, парализующем смятении. Ему хотелось действовать. Исправить то, что сломалось. Заставить эту женщину вернуться к привычному состоянию, когда она могла дерзко огрызаться, сверлить его гневным взглядом и возводить вокруг себя непробиваемые стены сарказма. Что там делают смертные, когда их хрупкие, недолговечные тела пожирает огонь изнутри? Сатору резко поднялся, отчего пружины дивана жалобно скрипнули. В два длинных шага он пересек тесную гостиную и оказался в крошечной ванной комнате, которая показалась ему нелепо кукольной. Окинув взглядом идеальный порядок — аккуратно расставленные баночки, ровно висящие чистые полотенца, — он схватил с полки небольшую махровую салфетку. Открыв кран, он подставил ткань под струю холодной воды. Вода из-под крана казалась ему самому едва ли не тепловатой, но для человека с температурой под тридцать девять должна была сработать как нужно. Он сжал полотенце в кулаке, чтобы отжать лишнюю влагу, и едва не порвал плотную ткань пополам — контролировать свою чудовищную силу на фоне внезапно нахлынувшего стресса оказалось сложнее обычного. Вернувшись в комнату, Сатору снова опустился на край дивана, нависая над ней. Утахиме металась в полубреду, болезненно хмуря брови. Её кожа пылала, сухие губы чуть приоткрылись, жадно хватая воздух. Сатору осторожно, стараясь быть максимально деликатным — насколько это вообще было возможно для существа, способного голыми руками гнуть сталь, — положил сложенную влажную ткань ей на лоб. Эффект оказался совершенно не тем, на который он рассчитывал. Утахиме тут же недовольно поморщилась и слабо мотнула головой, пытаясь сбросить компресс. Влажная махровая ткань показалась её воспаленному мозгу невыносимо тяжелой, липкой и удушливой. К тому же, соприкоснувшись с её пылающей кожей, вода начала стремительно нагреваться, за секунды превращая холодную салфетку в противный, теплый и мокрый кусок парника, от которого стало только хуже. Случайная капля воды сорвалась с края ткани и потекла по виску, вызывая глухое, беспомощное раздражение. — Убери… — прохрипела она, даже не открывая глаз. Её слабая, дрожащая рука приподнялась из-под одеяла, пытаясь смахнуть полотенце, но пальцы лишь беспомощно скользнули по воздуху. Сатору нахмурился, мягко перехватывая её тонкое запястье своей прохладной рукой. — Тихо. Не дергайся, Химе. Тебе нужно сбить жар до того, как приедет курьер с лекарствами, — нравоучительно, хотя и с явной, тщательно скрываемой растерянностью в голосе произнес он. — Оно мокрое… тяжелое и противное, — едва слышно, почти капризно, как обиженный ребенок, пожаловалась Утахиме. Болезнь окончательно стерла её железную профессиональную выдержку и ту отстраненность, которой она так гордилась. Она тяжело сглотнула и, совершенно не задумываясь о том, с кем именно сейчас разговаривает, выдала то, чего эгоистично требовало её измученное лихорадкой тело: — Твоя рука была лучше. Она сухая… и ледяная. Положи руку. Пожалуйста. Сатору замер, словно на него обрушился бетонный свод здания. Время в полутемной комнате остановилось. Древний, бессмертный вампир, перед которым веками в ужасе трепетали целые кланы, который привык брать всё силой и ломать чужую волю одним лишь взглядом своих светящихся глаз, сейчас сидел в тесной токийской квартирке и чувствовал, как от этой слабой, хриплой просьбы у него внутри распускается темное, всепоглощающее чувство абсолютного, наркотического триумфа. Она сама просила его прикосновений. Она нуждалась в нем. В его нечеловеческой, мертвой природе, которую все остальные смертные считали проклятием, она прямо сейчас нашла спасение и утешение. Хищник внутри Сатору довольно, рокочуще заурчал, сворачиваясь плотными кольцами вокруг её уязвимости. Одним резким, почти брезгливым движением он сдернул ненавистную влажную тряпку с её лба и, даже не глядя, отшвырнул её куда-то в сторону журнального столика. Медленно, смакуя каждое мгновение этого процесса, он опустил широкую ладонь на пылающий лоб Утахиме. Сухой, абсолютный мороз его мраморной кожи встретился с обжигающим жаром её лихорадки. Утахиме издала тихий, протяжный стон нескрываемого облегчения. Напряженные морщинки между её бровями мгновенно разгладились. Она инстинктивно, словно замерзающий тянется к огню, подалась навстречу этому источнику холода, чуть повернув голову так, чтобы его большой палец мазнул по её горячему виску, а остальные пальцы запутались в растрепавшихся влажных волосах у линии роста. Это было идеальное, спасительное заземление. Никакой удушливой липкости. Только чистый, пробирающий до костей, ровный холод, который сейчас казался лучшим лекарством во всем мире. — Вот так, — низким, вибрирующим шепотом произнес Сатору. Его голос стал густым, тяжелым и тягучим, как темная патока. Он наклонился еще ближе, нависая над ней, окутывая её своим фирменным запахом озона и жженой карамели, окончательно отсекая от всего остального мира. Его глаза, мерцающие в полумраке сквозь темные стекла очков, безотрывно скользили по её расслабившемуся, смягчившемуся лицу, изучая каждую черточку. — Тебе нравится, Химе? — тихо спросил он, хотя и без того отчетливо чувствовал, как её бешеный пульс под его пальцами начинает успокаиваться, становясь чуть более ровным и размеренным. Утахиме не ответила словами, лишь едва заметно, утвердительно качнула головой, плотнее, доверчивее прижимаясь разгоряченной кожей к его ледяной ладони. Она проваливалась в спасительную, целительную дрему, убаюканная этим странным, невозможным температурным контрастом. А Сатору Годжо, эгоистичный монстр, которому за всю его бесконечную жизнь еще никогда не приходило в голову добровольно заботиться о больных смертных, сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение и не спугнуть её доверие. Он впитывал её болезненный жар, слушал мерный стук её человеческого сердца и впервые за сотни лет своего существования с пугающей ясностью осознавал: он готов держать так руку хоть до скончания веков, лишь бы она продолжала вот так тянуться к нему во сне. Тишину квартиры нарушил ритмичный, приглушенный стук шагов на лестничной клетке. Обостренный слух Сатору, способный уловить чужое сердцебиение сквозь бетонные перекрытия, безошибочно распознал приближение курьера еще до того, как тот успел подойти к двери. Сатору не мог позволить, чтобы резкий звук дверного звонка вырвал Утахиме из спасительного, глубокого сна, в который она только что провалилась. Он задержал дыхание и медленно, миллиметр за миллиметром, начал убирать свою ледяную ладонь с её пылающего лба. Лишившись источника холода, Утахиме тихо, недовольно вздохнула сквозь сон. Она инстинктивно дернула головой, пытаясь поймать ускользающее прикосновение, но Сатору успел отстраниться. Она не проснулась, лишь глубже зарылась лицом в подушку, плотнее укутываясь в плед. Сатору бесшумно поднялся с дивана. Он оказался у входной двери ровно в тот момент, когда курьер только занес руку для стука. Резко распахнув дверь, Сатору возвышался на пороге, как мрачная статуя. Парень в мокром дождевике вздрогнул от неожиданности, едва не выронив крафтовые пакеты с логотипами элитной аптеки и ресторана. Сатору молча забрал доставку, не удостоив курьера ни единым словом, и закрыл дверь прямо перед его растерянным лицом, плавно провернув замок. Оставив пакеты на крошечной кухне, Сатору окинул взглядом пространство. У него появилось несколько минут абсолютной свободы. В прошлый раз, в ту самую дождливую ночь, он видел её убежище лишь мельком, стоя снаружи. Тогда он возвышался за стеклом балкона, как зловещая тень, наблюдая за её паникой, пока она не задернула плотные шторы, отрезая его от своего мира. Теперь же он находился внутри. В самом сердце её личной, безопасной крепости. И хищнику внутри него нестерпимо хотелось изучить эту территорию. Сатору засунул руки в карманы брюк и бесшумно прошелся по комнате. Квартира была возмутительно маленькой по его меркам — его гардеробная в пентхаусе была в два раза больше, — но она была пропитана ею. Воздух здесь пах не только жасмином и болезнью, но и старой бумагой, полиролью и чем-то неуловимо домашним, теплым. Он подошел к стеллажу у стены. Никакого бессмысленного глянца или дорогих безделушек, которыми смертные обычно пытаются пустить пыль в глаза. Полки были плотно заставлены книгами по истории искусств, справочниками по свойствам древесины и химическим составам старинных лаков. На одной из полок лежала стопка аккуратно свернутых чертежей каких-то древних механизмов. Это была жизнь человека, абсолютно и безвозвратно влюбленного в свое дело. Затем его взгляд скользнул к стеклянным дверям балкона. Тем самым дверям. Сатору подошел вплотную к стеклу. За окном продолжал моросить мелкий токийский дождь, размывая огни соседних высоток. Он встал ровно на то место, где стояла Утахиме в ту ночь, когда в ужасе прижимала ладонь к холодному стеклу, глядя на его черный силуэт. Он живо представил, как колотилось её сердце, как расширились её глаза от первобытного страха. Тогда этот страх опьянял его, дразня инстинкты охотника. Но сейчас, глядя на её свернувшуюся калачиком фигуру на стареньком диване, Сатору поймал себя на совершенно ином чувстве. Ему больше не хотелось быть тенью за окном, пугающей её до полусмерти. Ему хотелось быть тем, ради кого она эти шторы открывает. Эта мысль была настолько чужеродной, настолько нетипичной для древнего вампира, что Сатору недовольно цокнул языком, отгоняя её прочь. Он вернулся на кухню, где от пакета с едой исходил дразнящий аромат горячего бульона, и начал распаковывать лекарства. Пора было возвращать эту упрямую женщину к жизни, чтобы она снова могла с ним спорить. Запахи элитного ресторана — густой, насыщенный аромат куриного бульона с морепродуктами и пряными травами — быстро вытеснили из крошечной кухни запах старой бумаги и лекарств. Сатору действовал с пугающей, почти механической точностью. Он безошибочно нашел в её шкафчике глубокую керамическую пиалу, перелил туда горячий суп, извлек из шуршащего аптечного пакета блистеры с новейшими жаропонижающими и наполнил стакан чистой водой. Собрав всё это на небольшой поднос, который он обнаружил на подоконнике, Сатору бесшумно вернулся в гостиную. Утахиме всё так же лежала, свернувшись в тугой комок под одеялом. Её дыхание оставалось тяжелым, а на бледном лбу блестела испарина. Сатору поставил поднос на журнальный столик и опустился на край дивана. — Химе, — его голос прозвучал обманчиво мягко, но с той самой непререкаемой властностью, которая заставляла подчиняться целые синдикаты. Ледяные пальцы осторожно коснулись её плеча, заставляя перевернуться на спину. — Пора просыпаться. Тебе нужно выпить таблетки, а на голодный желудок эти препараты принимать нельзя. Утахиме издала глухой, протестующий стон. Лихорадка сковала тело свинцом, и открывать глаза казалось непосильным трудом. Но холод от его руки, просочившийся сквозь ткань футболки, заставил её моргнуть. Фокус настраивался мучительно долго. Первым, что она увидела, было идеальное, невозмутимое лицо Сатору, нависающее над ней с выражением абсолютно неуместной здесь, почти домашней заботы. Он просунул руку ей под спину, без видимых усилий приподнимая её так, чтобы она могла опереться на подушки. Утахиме слабо попыталась отстраниться, чувствуя себя абсолютно беспомощной, растрепанной и уязвимой — худшее состояние для нахождения в одной комнате с этим человеком. Но Сатору уже взял с подноса пиалу с горячим бульоном и фарфоровую ложку. Он зачерпнул немного ароматной жидкости, слегка подул на нее, остужая, и поднес прямо к её губам. — Давай, открывай рот, — промурлыкал он с нарочито-сладкой, покровительственной улыбкой, от которой у любого нормального человека свело бы скулы. — Ложечку за маму, ложечку за папу... И, так уж и быть, одну большую ложечку за Сатору Годжо, который спас тебя от голодной смерти на этом скрипучем диване. Утахиме уставилась на зависшую перед её лицом ложку. В её затуманенном температурой мозгу на секунду произошло короткое замыкание. Этот древний, пугающий хищник, способный швыряться десятками миллионов иен на аукционах, сейчас сидел на краю её разобранной постели и пытался кормить её с ложечки, приговаривая детские стишки? Слабость мгновенно отступила под натиском чистейшего, обжигающего возмущения. Болезнь болезнью, но позволять обращаться с собой как с неразумным младенцем она не собиралась. — Я взрослая женщина, Годжо, а не пятилетний ребенок! — хрипло, но с явным металлом в голосе возмутилась Утахиме. Она резко подалась вперед и слабой, дрожащей, но решительной рукой выхватила фарфоровую ложку из его длинных пальцев. Сатору даже не попытался удержать её, лишь довольно ухмыльнулся, наблюдая, как в её глазах снова вспыхивает тот самый знакомый, колючий огонек раздражения. Именно этого он и добивался. Злость — отличный катализатор для возвращения к жизни. Отобрав у него пиалу, Утахиме начала есть сама. Бульон оказался божественным — наваристым, обволакивающим воспаленное горло и мгновенно разливающим тепло по всему продрогшему телу. Сатору, лишенный своей роли сиделки, плавно поднялся с дивана. Он подтащил тяжелый стул от письменного стола, развернул его спинкой вперед, как делал это в её мастерской, и уселся прямо напротив Утахиме. Вытащив из кармана брюк свой смартфон, он снял блокировку и, казалось, полностью погрузился в изучение экрана. На самом деле он не прочитал ни единой строчки. Черные стекла его очков были идеальной маскировкой. За ними светящиеся, нечеловеческие глаза безотрывно, жадно и скрупулезно изучали каждый миллиметр её лица. Сатору наблюдал за тем, как она дует на горячий суп, как напрягается тонкая линия её шеи при глотке, как возвращается естественный, здоровый цвет к её бледным губам. Он сканировал её пульс, который после еды стал ровнее, и слушал дыхание, потерявшее хриплый, болезненный оттенок. Ему доставляло какое-то извращенное, глубокое удовольствие просто находиться здесь, в тишине её квартиры, и смотреть, как она ест еду, которую он для нее добыл. Это было проявлением самого древнего, первобытного инстинкта собственника. Утахиме съела половину порции, чувствуя, как силы медленно возвращаются к ней. Запив таблетки водой, она отставила поднос на край столика и откинулась на подушки. Молчание в комнате становилось всё более плотным, почти осязаемым. Тихий шелест дождя за окном лишь подчеркивал абсурдность происходящего. Утахиме скосила глаза на Сатору. Он сидел неподвижно, изящно скрестив длинные ноги, и лениво листал что-то в телефоне. В своем дорогом кашемире и с этой аурой абсолютной власти он выглядел здесь так же органично, как королевский тигр в картонной коробке. Чувство неловкости, до этого приглушенное лихорадкой, накатило с новой силой. Он ведь не просто зашел проведать. Он хозяйничал на кухне, оплатил дорогую доставку и теперь сидел здесь, охраняя её сон. Это переходило все границы их странных, напряженных отношений заказчика и мастера. — Годжо... Сатору, — она запнулась, вспомнив их уговор о переходе на имена, и тяжело вздохнула, натягивая одеяло до подбородка. — Тебе правда не обязательно здесь сидеть. Я выпила лекарства, мне уже лучше. Он даже не поднял головы от экрана смартфона, лишь чуть изогнул бровь. — Уверена, у тебя есть дела, — продолжила Утахиме, чувствуя, как под его молчанием её уверенность начинает таять. — Встречи, бизнес, аукционы. Ты же... неприлично занятой человек. Тебе не кажется странным тратить свое время, сидя в моей крошечной гостиной и наблюдая, как я лежу с температурой? Сатору наконец заблокировал телефон. Экран погас, погружая его лицо в полумрак. Он медленно поднял взгляд, и Утахиме снова почувствовала этот странный, парализующий вес его внимания, пробивающийся даже сквозь темные стекла очков. Уголок его губ пополз вверх в знакомой, ленивой, но теперь совершенно непроницаемой усмешке. — Мои империи прекрасно справятся пару часов без моего чуткого руководства, — его бархатистый баритон заполнил комнату, пробираясь под кожу. Он чуть подался вперед, положив подбородок на скрещенные на спинке стула руки. — А насчет странностей... Поверь, Химе. Прямо сейчас в этом городе нет ни одного дела, ни одной встречи и ни одного миллиардного контракта, которые интересовали бы меня больше, чем то, как ты злишься, пытаясь выгнать меня из своей квартиры. Так что расслабься и спи. Я уйду ровно тогда, когда сам решу, что тебе больше ничего не угрожает. Жаропонижающее и плотный обед сделали свое дело. Не прошло и десяти минут, как Утахиме почувствовала, что остатки её боевого запала стремительно растворяются в накатывающей, непреодолимой сонливости. Глаза начали слипаться, а тело, расслабленное теплом и лекарствами, казалось тяжелым, словно налитым свинцом. Она попыталась сфокусировать взгляд на Сатору, который всё так же неподвижно сидел напротив, но его фигура уже начала расплываться в мягком полумраке комнаты. Сатору безошибочно уловил этот момент. Момент, когда её железная воля и вечные защитные барьеры рухнули под тяжестью болезни и усталости. Он чуть наклонился вперед, вторгаясь в её личное пространство, и его голос зазвучал еще тише, превратившись в гипнотический, вибрирующий шепот. — Ты засыпаешь, Химе, — констатировал он, глядя, как медленно опускаются её ресницы. — Но пока ты окончательно не сбежала от меня в царство снов… ответь мне на один вопрос. Только честно. Без твоих привычных колючек. Утахиме издала невнятный, вопросительный звук, не в силах даже открыть глаза. Её разум уже балансировал на тонкой грани между явью и сном. — Кого ты пытаешься обмануть, когда так отчаянно гонишь меня прочь? — Сатору подался еще ближе, так что она почувствовала прохладу его дыхания на своей щеке. — Меня? Или саму себя… потому что тебе начинает нравиться, когда я рядом? Тебя ведь пугает не моя наглость, Утахиме. Тебя пугает то, что твое тело тянется ко мне, несмотря на все логические доводы твоего разума. Я прав? Вопрос был прямым, провокационным и бил в самую уязвимую точку. В нормальном состоянии Утахиме бы вспыхнула от возмущения, нашла бы хлесткий ответ и выставила бы его за дверь. Но сейчас, одурманенная жаром и слабостью, она лишь тяжело, прерывисто вздохнула. Её губы чуть шевельнулись. — Ты… невыносимый… самовлюбленный придурок… — едва слышно, заплетающимся языком пробормотала она. В этой сонной, лишенной всякой агрессии фразе не было ни капли отрицания. Только констатация факта. Секундой позже её дыхание окончательно выровнялось, став глубоким и размеренным. Она уснула, так и не дав ему шанса продолжить эту опасную игру. Сатору замер, вслушиваясь в стук её сердца. Уголок его губ дрогнул в мягкой, почти нежной полуулыбке, совершенно не свойственной древнему хищнику. Он поднялся со стула и бесшумно опустился на колени рядом с диваном. Стянув очки, он посмотрел на её безмятежное лицо. Бледная кожа, растрепавшиеся темные волосы на белой наволочке. Сатору медленно наклонился и прижался холодными губами к её горячему лбу. Поцелуй, который должен был быть коротким, затянулся. Её кожа обжигала. Близкий, ровный пульс бился прямо под его губами, сводя с ума. Запах её крови, смешанный с ароматом жасмина и лихорадочного пота, ударил по обонятельным рецепторам с такой силой, что клыки Сатору инстинктивно удлинились, больно царапнув нижнюю губу. Зверь внутри него взревел, требуя впиться в эту пульсирующую венку на виске, слиться с ней, поглотить её без остатка. Искушение было настолько огромным, настолько всепоглощающим, что руки Сатору, сжавшие край дивана, мелко задрожали. Он мог бы взять всё прямо сейчас. Она даже не смогла бы сопротивляться. Но он заставил себя остановиться. Мучительным, титаническим усилием воли Сатору подавил инстинкты, загнав монстра обратно в темную клетку своего подсознания. Он хотел, чтобы она смотрела на него ясными глазами, когда это произойдет. Он медленно, почти с физической болью оторвался от её кожи. — Спи, моя упрямая Химе, — глухо, с легкой хрипотцой прошептал он в тишину комнаты. Сатору поднялся, нацепил очки и подхватил свое кашемировое пальто. Бросив на неё последний, долгий взгляд, полный мрачного собственнического предвкушения, он вышел в прихожую. Он переступил порог и оказался на прохладной лестничной клетке. Тяжелая дверь, оснащенная автоматическим доводчиком, плавно закрылась за ним. В тишине подъезда раздался громкий, металлический щелчок захлопнувшегося замка, надежно отрезая его от её теплого, пахнущего жасмином мира. Сатору сунул руки в карманы и стал спускаться по лестнице, зная абсолютно точно: теперь это лишь вопрос времени. И время было на его стороне.