Искусство реставрации

Вторник подкрался незаметно. Без пяти три Утахиме сидела за своим рабочим столом, нервно постукивая карандашом по краю столешницы. Ссадины на ладонях, заклеенные тонкими телесными пластырями, неприятно стягивали кожу и саднили при каждом неосторожном движении, мешая работать с мелкими деталями. Но гораздо больше ссадин её беспокоил предстоящий визит. Поведение Сатору в пятницу не поддавалось никакой логике. Сначала он вломился к ней домой, кормил бульоном, заботливо сбивал температуру и задавал вопросы, от которых перехватывало дыхание. А потом сбежал из мастерской так стремительно, словно увидел призрака, даже не дослушав её отчет о реставрации. Утахиме весь уик-энд прокручивала этот момент в голове, злясь на него и, что самое обидное, на саму себя — за то, что вообще пыталась найти в его поступках смысл. Ровно в 15:00 над дверью раздался знакомый, резкий звон колокольчика. Температура в помещении мгновенно упала. Запах морозного озона и дорогой жженой карамели вытеснил аромат древесной стружки. Сатору вошел в мастерскую, принеся с собой ауру абсолютной, невозмутимой уверенности. На нем был безупречный темно-синий костюм-тройка без галстука, который делал его похожим на сошедшего с обложки журнала миллиардера-хищника. В руках он держал плоский, вытянутый футляр из черного матового дерева. Он остановился перед столом, привычно игнорируя красную линию на полу. — Добрый день, Утахиме, — его бархатистый голос заполнил пространство, словно и не было того странного, нервного побега. Утахиме сложила руки на груди, всем своим видом демонстрируя ледяную неприступность. — Добрый. Вы сегодня планируете остаться дольше, чем на три минуты, Сатору? Или у вас снова случится приступ внезапной занятости посреди моего отчета? Я, знаете ли, ценю свое рабочее время. Сатору тихо, вибрирующе рассмеялся, ничуть не смутившись её тона. Наоборот, её колючесть действовала на него успокаивающе. Свежего запаха крови больше не было — раны покрылись корочками и были спрятаны под пластырями. Хищник внутри него довольно урчал, полностью контролируя ситуацию. — Мой пятничный уход был... непростительно грубым, признаю, — он сделал шаг вперед и плавно опустил матовый футляр на её рабочий стол. — Возникла одна крайне раздражающая проблема, требующая моего немедленного, личного вмешательства. Скажем так, пришлось срочно увольнять одного очень наглого сотрудника. «Отделять его голову от туловища в грязном тупике», — мысленно добавил Сатору, но вслух лишь невинно улыбнулся. — И чтобы загладить свою вину за испорченное расписание, я принес извинения, — он изящно указал длинными пальцами на футляр. Утахиме бросила на черное дерево подозрительный взгляд. Память о шкатулке за десять миллионов иен была еще слишком свежа. — Годжо, мы это уже проходили. Я не приму от тебя никаких безумных антикварных подарков. Если там очередная ваза династии Мин или бриллиантовое колье, можешь сразу нести это обратно в машину. — Никаких ваз, обещаю, — Сатору чуть склонил голову набок, и в его сияющих из-под темных стекол глазах мелькнули лукавые искры. — Открой. Тебе как профессионалу должно быть стыдно отказываться от того, что внутри. Утахиме недоверчиво прищурилась, но любопытство взяло верх. Она потянулась к футляру и щелкнула двумя серебряными замочками. Крышка плавно откинулась. Утахиме затаила дыхание. Внутри, на подложке из темно-красного бархата, лежал набор реставрационных инструментов ручной работы. Скальпели, микро-шпатели, пинцеты и зонды. Но это были не просто инструменты. Металл матово поблескивал — это была высокоуглеродистая дамасская сталь идеальной закалки. Рукоятки были выполнены из черного эбенового дерева, отполированного до зеркального блеска, и идеально сбалансированы. Это был инструмент уровня музейных лабораторий Ватикана или Лувра, созданный на заказ и стоящий целое состояние не из-за исторической ценности, а из-за своей абсолютной, хирургической безупречности. Рядом с инструментами, в специальном углублении, стояла маленькая, ничем не примечательная матовая стеклянная баночка без этикеток. — Это... — Утахиме сглотнула, боясь даже прикоснуться к этой красоте своими стертыми пальцами. Инструменты были мечтой любого реставратора. — Сатору, это индивидуальный заказ у лучших швейцарских мастеров. Это стоит невероятных денег. Я не могу... — Можешь, — мягко, но безапелляционно перебил он, опираясь ладонями о край её стола и нависая над ней. — Мой инструмент стоит в твоей гидрокамере. И я хочу, чтобы к нему прикасались только лучшим оборудованием. Считай это инвестицией в мой собственный заказ. А вот это... — он протянул руку и достал маленькую матовую баночку. — Это инвестиция в моего любимого мастера. — Что это? — настороженно спросила она. — Дай руки, — вместо ответа приказал Сатору. — Они заклеены... — Химе. Дай мне свои руки, — его голос упал на октаву, превратившись в тот самый гипнотический шепот, которому было физически невозможно сопротивляться. Утахиме нехотя, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец, протянула ему ладони тыльной стороной вниз. Сатору открутил крышку баночки. Внутри оказалась прозрачная, густая мазь, пахнущая чем-то неуловимо-хвойным и морозным. Он аккуратно, стараясь не причинить боли, подцепил края пластырей на её ладонях и снял их. Ободранная кожа выглядела воспаленной. Он набрал на кончик пальца немного мази и начал осторожно втирать её в ссадины Утахиме. Его пальцы были обжигающе ледяными, но мазь... Стоило ей коснуться поврежденной кожи, как Утахиме тихо ахнула. Саднящая, пульсирующая боль, мучившая её с самого утра пятницы, исчезла в ту же секунду. На смену ей пришло чувство глубокого, приятного холодка и абсолютного онемения, словно ей вкололи мощнейшую местную анестезию. Кожа буквально на глазах перестала быть красной. Эксклюзивная формула, созданная лучшим врачом нежити Сёко Иэйри специально по срочному и очень угрожающему требованию Сатору. Но Утахиме об этом знать было не нужно. — Что это за чудо-средство? — выдохнула она, потрясенно глядя на свои ладони, пока большой палец Сатору совершал медленные, успокаивающие круговые движения по её коже, втирая остатки мази. — Экспериментальная разработка одной швейцарской фармкомпании, — не моргнув глазом солгал Сатору, не отрывая взгляда от её рук. Ему безумно нравилось держать её ладони в своих. Запах заживающей кожи больше не сводил его с ума голодом, теперь это было чистое, собственническое удовольствие от прикосновения. — Ускоряет регенерацию клеток в десять раз. К вечеру от твоих царапин не останется и следа. Он медленно поднял на неё взгляд из-под очков. — Я не люблю, когда на том, что принадлежит... когда на руках моего реставратора есть повреждения. Это мешает рабочему процессу. Извинения приняты, Утахиме? Утахиме смотрела в его невероятные, светящиеся глаза, чувствуя его ледяные пальцы на своих ладонях, и понимала, что снова проигрывает эту битву. Отрицать его заботу, пусть и завернутую в эгоистичную обертку высокомерия, было уже невозможно. — Приняты, — тихо ответила она, не отнимая своих рук. — Спасибо, Сатору. Сатору медленно выпустил её ладони, удовлетворенно наблюдая, как на бледной коже не остается ни следа от утренних ссадин. Услышать от неё покорное, искреннее «спасибо», да еще и с произнесенным вслух его именем, было для него сродни глотку лучшей крови. Хищник внутри него ликовал: первая серьезная трещина в её железобетонной броне была пробита. — Раз извинения приняты, значит, мы можем перейти к следующему логичному шагу, — мурлыкнул он, выпрямляясь и застегивая верхнюю пуговицу пиджака. В его голосе зазвучали те самые властные, не терпящие возражений нотки. — Завтра вечером мы ужинаем вместе. Утахиме вскинула голову, собираясь по привычке выдать порцию возмущения, но Сатору плавно поднял руку в черной перчатке, останавливая её. — На моих условиях, Утахиме. Ресторан выбираю я. Счет оплачиваю я. Я заберу тебя отсюда или из дома ровно в восемь вечера на своей машине, и я же привезу тебя обратно в целости и сохранности. Никаких такси, никаких попыток сбежать пораньше и никаких отказов. Он посмотрел на её опешившее лицо и выразительно кивнул на роскошный набор швейцарских инструментов, лежащий на столе. Шах и мат. Утахиме перевела взгляд с инструментов на свои абсолютно здоровые, не саднящие ладони, а затем снова на Сатору. Он загнал её в угол своей заботой и щедростью так искусно, что любой отказ сейчас прозвучал бы просто как детская, неблагодарная упертость. Она тяжело вздохнула, признавая поражение. — Ладно, Годжо. Один ужин. Завтра в восемь. Но если ты снова начнешь вести себя как... Договорить она не успела. Над дверью мелодично звякнул колокольчик. В мастерскую вместе с порывом сырого уличного воздуха ворвался густой, уютный запах свежесваренного кофе и выпечки. — Утахиме, я заметил, что вы сегодня утром промчались мимо кофейни, как комета, и решил, что вам жизненно необходим... — голос Сугуру оборвался на полуслове, стоило ему переступить порог и увидеть картину внутри. Сатору Годжо, возвышающийся над рабочим столом, стоял в непозволительной близости от Утахиме. Воздух в помещении мгновенно заледенел. Сугуру напрягся, перехватив картонный держатель со стаканчиком так крепко, что тот хрустнул. Он помнил этого высокомерного ублюдка. Помнил его угрозы и то давящее чувство животного страха, которое исходило от него во вторник. Сатору, чье идеальное свидание было прервано на самом интересном месте, медленно повернул голову к вошедшему. За темными стеклами очков вспыхнуло голубое, смертоносное пламя. «Я буквально спас твою никчемную жизнь на выходных, чтобы она не расстраивалась, а ты смеешь прерывать мой триумф своей доставкой?» — пронеслось в его голове. Лицо Сатору исказилось в ядовитой, откровенно издевательской ухмылке. — Надо же, какой сервис, — протянул он с максимальным пренебрежением, оглядывая Сугуру с ног до головы. — Мальчик на побегушках принес кофе. Ну, раз принес — можешь быть свободен. Дверь ты уже знаешь где. Закрой её с той стороны. Сугуру побледнел, его челюсти сжались, но прежде чем он успел ответить, взорвалась Утахиме. — Сатору! — её голос хлестнул по воздуху, как кнут. Она обошла стол, встав между мужчинами, и сверкнула на Годжо гневным взглядом. — Прекрати немедленно. Ты не у себя дома, чтобы так разговаривать с моими гостями! Она повернулась к Сугуру, и её тон мгновенно смягчился. — Сугуру, проходи, пожалуйста. И спасибо огромное за кофе, ты просто спас меня, я действительно проспала. Сатору стиснул зубы. То, как быстро она переключала регистры с ледяного гнева в его сторону на мягкую улыбку для этого баристы, выводило его из себя. Но устраивать сцену ревности было ниже его достоинства. Тем более, главную битву он сегодня уже выиграл. — Немедленно извинись, — требовательно произнесла Утахиме, снова повернувшись к Сатору. Годжо картинно приложил руку к груди. — О, приношу свои глубочайшие, искренние извинения, если задел чью-то тонкую душевную организацию, — саркастично, буквально по слогам выплюнул он, глядя прямо на Сугуру. Затем его взгляд скользнул к Утахиме, и тон снова стал обволакивающим. — Я оставляю вас пить кофе. До завтра, Химе. Ровно в восемь. Будь готова. Он развернулся и вышел из мастерской, нарочно задев Сугуру плечом так, что баристу едва не откинуло к стене. Дверь захлопнулась. Давящий, ледяной мороз начал медленно рассеиваться. Сугуру шумно выдохнул, ставя кофе на край стола. Он потер ушибленное плечо, глядя на закрытую дверь с неприкрытым подозрением. — Утахиме... вы точно уверены, что хотите идти с ним куда-то завтра? — тихо спросил он. — Этот человек... с ним что-то сильно не так. — Он просто избалованный эгоист, Сугуру, — Утахиме устало потерла переносицу, беря в руки теплый стаканчик. — Привык, что весь мир крутится вокруг него. Я справлюсь, это всего лишь ужин. — Дело не только в эгоизме, — Сугуру покачал головой, придвигая к себе стул и садясь. Его лицо стало пугающе серьезным. — Помните, я рассказывал вам про те странные нападения в новостях? Утахиме кивнула, делая глоток. — В пятницу ночью, когда я возвращался со смены, на меня... напали, — Сугуру сглотнул, заново переживая этот момент. — В темном переулке. Это был какой-то безумец. Бледный, как мертвец, в грязной куртке. Но самое жуткое — его глаза. Они были абсолютно, нечеловечески красными. Он бросился на меня, я думал, что мне конец. Утахиме замерла. Стаканчик в её руках дрогнул. Красные глаза. Грязная куртка. Точно такой же мужчина, с которым она столкнулась утром. — И что... что случилось потом? Как ты спасся? — прошептала она. — В том-то и дело, что я ничего не сделал, — Сугуру нахмурился, вглядываясь в свои руки. — Воздух вдруг словно взорвался. Меня отбросило ударной волной к стене, а когда я открыл глаза... никого не было. Нападавший просто исчез. Растворился. Зато мусорные баки рядом были смяты всмятку, словно по ним ударил невидимый пресс. Он поднял взгляд на Утахиме, и в его темных глазах читалось глубокое смятение. — Но самое странное в этой истории — это запах. В том переулке, сразу после того как этот монстр исчез, пахло так же, как только что в вашей мастерской. Утахиме почувствовала, как по спине пополз ледяной холодок. — О чем ты говоришь? — Озон. И жженая карамель, — твердо произнес Сугуру. — Запах, который постоянно тянется за вашим Годжо. Я не знаю, как это связано, и звучит это как полный бред, но... будьте с ним очень, очень осторожны. Утахиме смотрела на Сугуру, чувствуя, как в голове начинают крутиться шестеренки. Красные глаза нападавшего. Внезапный побег Сатору в пятницу. Его странные вопросы про то, не случилось ли с ней чего-нибудь. Выломанная металлическая дверь домофона. Логика отказывалась принимать эти факты, но интуиция кричала сиреной: мир, в котором она жила, оказался гораздо сложнее и опаснее, чем она думала.