Падать в грязь.

Всё оставшееся время пребывания в лесу Хёнджин чувствовал себя так, словно шёл по тонкому льду, который трещал под каждым его шагом. Он превратился в тень самого себя, стараясь максимально дистанцироваться от группы, а особенно — от проницательных взглядов Бан Чана и Минхо. Эти двое обладали пугающей интуицией, свойственной сильным альфам, и их ноздри то и дело подрагивали, пылали интересом, когда он проходил мимо. Хёнджин буквально кожей чувствовал их негласные вопросы, повисшие в тяжёлом лесном воздухе, пропитанном запахом хвои и сырой земли. Их догадки он не подтверждал ни единым жестом, ни единым вздохом. Когда они пытались осторожно завести разговор о его странном самочувствии или непривычно сладком подтоне его подавителей, Хёнджин лишь холодно отрезал, что им кажется то, чего нет на самом деле. «Вы просто чуете то, что хотите учуять», — бросал он через плечо, пряча дрожащие руки в карманы куртки. В их глазах он выстраивал образ крепкого, независимого человека, и мысль о том, что он может так «низко опуститься» в их социальной иерархии, став омегой — да еще и мужчиной-омегой, — жгла его изнутри калёным железом. Для него признание было равносильно публичному самосожжению. Поход в лес знатно потрепал его нервы. Каждая ветка, хрустнувшая под ногой, каждый случайный телесный контакт во время переправ через ручьи заставляли его сердце испуганно биться о рёбра. Теперь, когда всё закончилось, он был твёрдо намерен запереться в своей внутренней крепости и больше ничем не выдавать свою истинную природу. Он зашёл домой, чувствуя, как на плечи давит не только тяжёлый рюкзак, но и невыносимая усталость. Тяжело вздохнув, Хёнджин прислонился лбом к прохладной поверхности входной двери. Дома должно было быть безопасно, но само слово «дом» уже давно вызывало у него лишь горькую усмешку. Он аккуратно поставил сумку с вещами в углу коридора — разберёт потом, сейчас на это не было сил. Тишина квартиры казалась обманчивой, и, пройдя вглубь коридора по направлению к кухне, он внезапно замер. Из-за полуоткрытой двери доносились голоса. Родители. Оказывается, они были дома, что само по себе было редкостью и, к огромному сожалению Хёнджина, не сулило ничего хорошего. Он хотел было развернуться и незаметно проскользнуть в свою комнату, но первые же слова матери заставили его прирасти к месту, перестав дышать. — Он — позор нашей семьи, — раздался резкий, дребезжащий звук: мать с яростью бросила тарелку в раковину и начала агрессивно мыть посуду. — Как мы могли родить омегу?! Мы, в чьём роду альфы всегда были опорой общества. Ладно бы это была девочка, мы бы нашли ей достойную партию, но парень… Мужчина-омега в семье Хван — это насмешка над природой. — Я и сам это прекрасно понимаю, — голос отца звучал глухо, но в нём отчётливо слышалось пренебрежение, от которого у Хёнджина похолодели пальцы. Раздался чиркающий звук зажигалки и последующий тяжелый выдох дыма. — Каждое утро, когда я вижу его за столом, я вспоминаю, сколько усилий мы приложили, чтобы скрыть эту ошибку. Мы кормим его самыми дорогими блокаторами, чтобы соседи не задохнулись от этого приторного омежьего запаха. Но надолго ли нас хватит? Рано или поздно природа возьмёт своё. — Нас засмеют, — голос матери сорвался на визг. — Если в компании узнают, что наш наследник — «цветочек», который будет течь под каким-нибудь альфой, наши акции рухнут на следующий же день. Мы строили эту репутацию десятилетиями! А он? Он ходит с этим своим вечно отсутствующим видом, словно делает нам одолжение. Иногда мне хочется, чтобы он просто исчез. Уехал куда-нибудь подальше, где его никто не знает, и перестал быть нашим бременем. — Успокойся, — холодно прервал её отец. — Пока он пьёт таблетки и держит рот на замке, мы можем контролировать ситуацию. Главное — чтобы он не вздумал влюбиться или, не дай бог, найти себе пару. Как только кто-то из сильных альф почувствует его истинную суть, скрыть это станет невозможно. Он должен понимать свою роль: быть невидимым, быть никем. Он — биологический дефект, который мы вынуждены содержать из чувства долга, не более того. — Долга? — мать горько усмехнулась, и Хёнджин услышал, как она выключила воду. — Я не чувствую к нему ничего, кроме разочарования. Глядя на него, я вижу не сына, а нашу самую большую неудачу. Если он хоть раз оступится, если хоть один его «друг» из этого их похода что-то заподозрит… Я лично вышвырну его вещи на улицу. Нам не нужен омега, позорящий фамилию. Хёнджин стоял в тени коридора, вцепившись пальцами в ткань своей футболки так сильно, что костяшки побелели. Каждое слово родителей вонзалось в него, как осколок стекла. В груди разливался холод, вытесняя остатки тепла. Значит, дефект? Значит, ошибка? Он медленно, стараясь не издавать ни звука, начал отступать назад. Каждый мускул его тела был напряжён до предела. Он не должен себя выдать. Не сейчас. Если они поймут, что он подслушивал, это станет концом той хрупкой, фальшивой стабильности, которая у него ещё оставалась. Хёнджин осторожно попятился к своей комнате, двигаясь плавно, словно хищник — или, скорее, как добыча, пытающаяся ускользнуть от охотников. Он аккуратно нажал на ручку двери своей комнаты, стараясь, чтобы она не скрипнула. Оказавшись внутри, он бесшумно заперся и сполз по стене на пол, обхватив колени руками. В голове всё еще звучал голос матери: «Я не чувствую к нему ничего, кроме разочарования». Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Теперь он точно знал — права на ошибку у него нет. В лесу Чан и Ли видели лишь поверхность его тайны, но здесь, в этом «доме», его тайна была его смертным приговором. Он будет молчать. Будет пить эти проклятые таблетки, пока они не выжгут его изнутри. Он станет самым идеальным «альфой», которого когда-либо видел этот мир, лишь бы никогда больше не слышать, как самые близкие люди называют его позором. За дверью продолжали бубнить голоса родителей, обсуждающих дела компании, словно всего минуту назад они не растоптали остатки его души. А Хёнджин сидел в темноте, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается, превращаясь в острые, безжалостные шипы. Родительский бизнес всегда был для них священным алтарём, на который они без колебаний принесли в жертву собственного сына. В этом доме цифры в годовых отчётах и котировки акций имели гораздо больший вес, чем его самочувствие или душевное равновесие. Хёнджин горько усмехнулся своим мыслям, глядя в окно на серый пейзаж, который казался отражением его собственной жизни. Они оба прекрасно знали, о чём он грезил. С самого детства Хёнджин рос с твёрдой уверенностью в том, что он — доминантный альфа. Он воспитывал в себе стальной характер, оттачивал командный тон и привыкал к мысли, что мир со временем упадёт к его ногам. Это было не просто мечтой, это было его идентичностью. Но когда пришло время окончательного определения пола и реальность нанесла свой сокрушительный удар, вместо поддержки он встретил лишь ледяную стену отчуждения. Его не утешили. Его не обняли, не сказали, что его сущность не определяет его ценность. Вместо этого родители начали его презирать. В их глазах он из «наследника империи» превратился в «бракованный актив». Они называли его существование отвратительным, а в их словах сквозила такая неприкрытая брезгливость, будто он был заразен. Они отвернулись от него именно тогда, когда он больше всего нуждался в том, чтобы его просто признали живым человеком. Но что чувствует он сам, запертый в клетке собственного тела? Внутри Хёнджина образовалась зияющая пустота. Он больше не ощущал себя тем уверенным, сильным юношей, который мог повести за собой. Чувство нужности и любви испарилось, оставив после себя лишь едкую, как кислота, неуверенность. Каждое утро начиналось с панического страха — страха того, что его секрет будет раскрыт. Хёнджин ненавидел каждую тонкость своего нового омежьего естества. Он чувствовал себя обнажённым перед всем миром, даже находясь в плотной одежде. Эта уязвимость была физической: он ощущал себя добычей, на которую в любой момент может наброситься хищник, и это чувство беспомощности сводило его с ума. Особую ненависть вызывали ритуалы подавления. Каждый раз, принимая горсть горьких блокаторов и подавителей, он чувствовал, будто травит сам себя. Химикаты убивали его запах, тупили инстинкты, превращая его в бледную тень самого себя, но это была единственная цена, которую он был готов платить за право ходить по школьным коридорам, не опасаясь чужих носов. Медленно встав с кровати, Хёнджин подошёл к высокому зеркалу в золоченой раме. Дрожащими руками он стащил с себя домашнюю одежду, которая бесформенной кучей упала на пол. Его взгляд, полный боли и неприятия, устремился к отражению. До того, как приговор был вынесен, он искренне гордился своим телом. Он видел в зеркале мускулистые плечи, чёткие линии пресса и атлетическое сложение — идеальный каркас для будущего альфы. Но теперь всё изменилось. Сквозь привычные, наработанные годами тренировок мышцы он начал замечать предательские изменения. Линии талии стали чуть более плавными, кожа казалась тоньше и мягче, а в осанке появилась несвойственная ему раньше мягкость. Ему казалось, что его скелет перестраивается, становясь более хрупким, а формы — пугающе омежьими. Этот процесс преображения вызывал у него первобытный ужас. Хёнджин видел в отражении чужака, который медленно, но верно поглощает его прежнюю личность. Он боялся, что однажды никакие тренировки не смогут скрыть округлость бёдер или мягкость черт лица. Страх того, что его тело «предаст» его окончательно, выставив на всеобщее обозрение его «слабость», сковывал его по ночам. Он смотрел на свои руки и видел в них не силу, а потенциальную покорность, от чего по коже пробегал мороз. Был «альфой», но его образ стоял на тонком льду, который уже начал трещать под тяжестью его новой, ненавистной правды.

***

За прошедшие два месяца в их компании так и не заходила речь о той злополучной поездке в лес, окутанной завесой тайны. Никто не решался вслух упомянуть странный, непривычно сладкий аромат, который тогда исходил от Хвана, вызывая лишь немые вопросы. Чан и Минхо, обладая врождённым тактом, старались не лезть другу в душу и не донимать его лишними расспросами. Они молчаливо согласились обходить эту острую тему стороной, искренне веря, что Хёнджин сам решится на откровение, когда наступит подходящий момент. Им казалось, что если время придёт, он сам доверит им свою правду, а пока они просто оставались рядом, бережно охраняя его хрупкое спокойствие. — Ну и нудятина эти уроки, — ворчит угрюмый Минхо, с раздражением отодвигая от себя пустую тарелку. Его взгляд задерживается на капельке соуса, оставшейся на пластике, и он морщится так, словно перед ним не обед, а список невыполнимых задач. — Ты погоди, нам ещё в универе потом учиться, — усмехается Бан, методично засовывая в рот порцию риса. Кристофер, как обычно, выглядел островком спокойствия в этом океане школьного хаоса. — Там профессора не будут спрашивать, выспался ты или нет. Просто завалят проектами, и привет, бессонные ночи. Их небольшая компания сидела в самом углу школьной столовой, подальше от шумных компаний и вечно снующих туда-сюда первокурсников. Сейчас была большая обеденная перемена — единственное время, когда можно было выдохнуть. Хёнджин последние два месяца только с ними и общался, почти полностью отстранившись от других одноклассников. Он понимал, что это резкое сужение круга интересов выглядит подозрительно, даже вызывающе, но ничего не мог поделать со своим липким, удушающим страхом. Раскрыть все карты сейчас означало для него социальную смерть, а возможно, и нечто похуже. — Слышали, что Феликс из параллельного выкинул на химии? — Минхо подпёр подбородок рукой, лениво рассматривая проходящих мимо учеников. — Решил впечатлить учителя и смешал реактивы, которые в принципе трогать нельзя. В итоге полкабинета в розовой пене, а он в кабинете директора уже второй час кукует. — Да уж, энтузиазм не по назначению, — хмыкнул Бан Чан, отпивая воду. — Кстати о химии, Хёнджин, ты ведь вчера тест сдал раньше всех. Как ты вообще запоминаешь эти формулы связей? У меня от них мозг плавится уже на пятой минуте. Хёнджин вздрогнул, вырванный из своих мыслей. Он едва притронулся к своей еде; запах жареного мяса и чужих феромонов в душном помещении вызывал у него лёгкую тошноту, которую приходилось маскировать под отсутствие аппетита. — Просто... просто зубрёжка, Чан, — тихо ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той предательской мягкости, что пугала его по утрам перед зеркалом. — Если долго смотреть в таблицу, она начинает обретать смысл. — Ну да, — фыркнул Минхо. — А если долго смотреть на Кан Сокджина, нашего математика, можно увидеть, как у него остатки волос на голове шевелятся от злости. Он сегодня пол-урока распинался о том, что наше поколение — это «крах интеллектуальной элиты». И всё из-за того, что Сынмин нашёл ошибку в его же вычислениях на доске. — Сынмин — гений, ему можно, — улыбнулся Чан. — Но Сокджин теперь точно устроит нам контрольную в пятницу. Мстительный старик. Минхо, ты хоть учебник открывал на этой неделе? — Я открыл его, посмотрел на оглавление, понял, что мы обречены, и закрыл обратно, — невозмутимо отозвался тот. — Зачем тратить нервы на то, что всё равно не пригодится в реальной жизни? Лучше обсудим, чем заняться вечером… Чан усмехается легкомысленному поведению друга. Тишина повисает на некоторое время. — Может, все соберёмся у меня сегодня вечером? — внезапно предлагает Минхо, отставляя пустую тарелку. Он смотрит прямо на Хвана, и в его кошачьих глазах читается странная смесь любопытства и настойчивости. Хёнджин уже открывает рот, чтобы выдать заранее заготовленную ложь о «срочной семейной встрече», но Минхо перебивает его, словно читая мысли: — И нет, Хёнджин, ты пойдёшь с нами. Хватит отстраняться от нас, это наводит подозрения. Мы друзья или кто? Ты уже месяца два как призрак. Если у тебя какие-то проблемы — скажи прямо, мы поможем. Но эти вечные отказы... это уже не смешно. — Минхо прав, — мягко, но твёрдо добавляет Чан, кладя руку Хёнджину на плечо. — Ты выглядишь бледным и дёрганым. Тебе нужно расслабиться в нормальной обстановке, а не запираться в своем особняке с учебниками. Посидим, закажем пиццу, поиграем. Никакого давления. Хёнджин почувствовал, как сердце забилось где-то в горле. Пойти к Минхо? В закрытое пространство, где запахи смешиваются и становятся отчётливее? Где ему придётся провести несколько часов без возможности немедленно принять очередную дозу блокаторов, если вдруг эффект начнёт ослабевать? Это было сродни самоубийству. — Ребят, я правда не уверен... — начал он, лихорадочно соображая. — У меня сегодня важные дела с оцтом. Вы же знаете, он не терпит опозданий. — Дела можно перенести, — отрезал Минхо, сузив глаза. — Или ты пойдешь с нами добровольно, или я приду к тебе домой и вытащу тебя силой. И поверь, твоему отцу не понравится, если я начну орать под окнами, требуя выпустить моего друга-затворника. Хёнджин сглотнул. Визит друзей к нему домой был ещё опаснее. Там всё пропитано запахом горьких лекарств, которые он прячет в двойном дне ящика. Там его родители, которые могут случайно обронить что-то унизительное о его «новом статусе». — Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ладно, я приду. Только ненадолго. — Вот и отлично! — Чан ободряюще хлопнул его по спине, не замечая, как Хван поморщился от этого жеста. — В семь у Минхо. И не вздумай сбежать через заднюю дверь, мы проверим. Хёнджин кивнул, натягивая на лицо фальшивую улыбку. В голове уже зрел план: взять двойную порцию подавителей, использовать самый сильный блокатор запаха и надеяться, что удача сегодня будет на его стороне. Он был «альфой», и сегодня ему предстояло сыграть свою самую главную и опасную роль.