Падать в грязь.

Вечером они, как и договаривались, собрались в просторной и тихой квартире Минхо. Не то чтобы у него было собственное жильё в таком юном возрасте, просто родители-бизнесмены постоянно находились в деловых разъездах, часто оставляя сына полноправным хозяином роскошных апартаментов. Все трое происходили из весьма обеспеченных и влиятельных семей, но в их тесном кругу никогда не было принято кичиться своим достатком. Дизайнерская мебель, панорамные окна с видом на огни ночного города и элитный район — для них это была лишь привычная, серая обыденность, совершенно не стоящая лишних слов или хвастовства. Однако Хёнджину было совсем не до эстетики интерьера. Сидя на мягком кожаном диване, он чувствовал, как мир вокруг него начинает медленно и мучительно вращаться. Кажется, в панической попытке перестраховаться перед встречей, он принял двойную дозу сильных подавителей, и теперь тяжёлые побочные эффекты накрыли его с головой. Желудок скручивало в тугой, болезненный узел, к горлу подступала липкая тошнота, а в висках настойчиво пульсировала глухая боль. Он изо всех сил старался дышать глубоко и ровно, отчаянно борясь с нарастающим желанием немедленно скрыться в ванной. «Главное — не выдать свою слабость, — пульсировала в мозгу единственная тревожная мысль. — Главное, чтобы не стошнило прямо здесь, на глазах у друзей». Несмотря на ужасающее самочувствие, в глубине души он испытывал горькое облегчение: мощная химия сделала своё дело. Сейчас от него совсем не пахло манящим, предательски сладким медовым персиком — вместо этого была лишь звенящая, абсолютно стерильная пустота, надёжно скрывающая его истинную сущность. — Знаете… — Бан Чан нарушил уютную тишину первым, и в его голосе проскользнула непривычная задумчивость. Минхо и Хёнджин синхронно повернулись к нему. В полумраке комнаты, освещённой лишь мерцанием экрана и тусклой лампой, взгляды альф казались особенно тяжёлыми. — Что, Чан? Очередная омега успела вскружить тебе голову? — Минхо усмехнулся, закидывая ногу на ногу. В его тоне сквозило привычное легкомыслие — позиция сильного хищника, для которого чувства были лишь досадной помехой. — Да нет же, — Чан фыркнул, отмахиваясь от подначки. — Наоборот. Я всё думаю о том, что ты говорил про Феликса… и, кажется, мне действительно стоит познакомиться с ним поближе. Минхо замер, недоверчиво вскинув бровь. — Зачем тебе этот омега? — в его устах это слово прозвучало как сухой биологический термин, почти как клеймо. Хёнджин вздрогнул. Для него это «омега» каждый раз отзывалось фантомной болью где-то под сердцем. Как будто их мир был чётко расчерчён на тех, кто берёт, и тех, кого используют. И Хван, запертый в собственном теле, чувствовал, как эта невидимая черта медленно превращается в удавку. — Он… другой, — Чан на мгновение замялся, подбирая слова. — Смешной. Искренний. Добрый, понимаешь? В нём есть что-то настоящее. Тишина длилась ровно две секунды, прежде чем Минхо взорвался коротким, лающим смехом. — Только не говори, что ты влюбился! Серьёзно, Чан? Ты — мастер коротких интрижек и «поисков вдохновения» — и вдруг серьёзные отношения? Это даже звучит как плохой анекдот. — А что такого? — Чан нахмурился, с подчёркнутым аппетитом вгрызаясь в кусок пиццы с ананасами. Сладость сока смешивалась с солью теста — странное сочетание, которое он обожал. — Всё может быть. Ты просто сам никогда не любил по-настоящему, вот и бесишься, прикрываясь цинизмом. — Любовь — это сказка для тех, у кого слишком много свободного времени, — отрезал Ли, блеснув глазами. — Перепих на одну ночь — и никаких обязательств. Это честно. Это по-альфьи. А ты, Хёнджин? Что думаешь? Внимание двух мощных альф внезапно сфокусировалось на фигуре, притаившейся в углу дивана. Хёнджин едва заметно сжался, инстинктивно кутаясь в безразмерную чёрную толстовку. Ткань, бывшая на три размера больше, надёжно скрывала его мягкие линии плеч и узкую талию — всё то, что выдавало в нём «добычу». Он замер с набитым ртом, чувствуя, как кусок пиццы встает комом в горле. — Ну… я как-то не думал об этом, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и глубоко. — Такой-то альфа, как ты, и не думал? — Чан недоверчиво хмыкнул, рассматривая его. — Брось, Хван. На тебя полшколы пускает слюни. Твоя внешность — это смертельное оружие. Уверен, омеги в очередь выстраиваются. — Я бы и сам повёлся, будь я на их месте, — Минхо вдруг придвинулся ближе, его взгляд стал пугающе проницательным, почти рентгеновским. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Неужели учуял? Неужели блокаторы подвели? — Вот честно, Хван. Если бы я был омегой, точно тёк бы от одного твоего взгляда постоянно. Ты выглядишь слишком… породисто для обычного парня. Слова Минхо ударили под дых. «Тёк бы». Грязный, плотский комплимент, который должен был польстить альфе, для Хёнджина стал приговором. Ему казалось, что стены комнаты сужаются, а запах пиццы и чужого тестостерона становится удушающим. — Замолчите уже, — огрызнулся он, резким движением отставляя тарелку. Напряжение в мышцах достигло предела. Комфорт их привычных посиделок рассыпался в прах. Теперь Хёнджин видел в своих друзьях не опору, а угрозу. Каждый их смешок, каждое слово о «вторичном поле» было напоминанием: он здесь чужой. Шпион в тылу врага, чья единственная ошибка может обернуться катастрофой. Хёнджин чувствовал, как внутри него медленно выгорает жизнь. Невозможно вечно прятаться в тени собственного страха, превращая кровь в ядовитый коктейль из блокаторов и подавителей запаха. Каждая таблетка была маленьким предательством своего тела, медленным самоубийством ради призрачного шанса остаться «своим». Чан и Минхо часто повторяли, что они — семья, что доверие в их кругу незыблемо. Но останутся ли эти громкие слова чем-то большим, чем сотрясание воздуха, если правда выплывет наружу? Хёнджин содрогнулся. Он сам не мог принять свою истинную природу, так как он мог ждать милосердия от тех, кто привык доминировать? Для его друзей омеги никогда не были личностью. Это было нечто среднее между дорогим аксессуаром и одноразовой игрушкой, созданной лишь для того, чтобы тешить альфье эго. Раньше Хёнджин и сам смеялся над этими шутками, поддакивал, внося свой вклад в эту атмосферу высокомерного превосходства. Сейчас осознание этого било наотмашь. Он был таким же ублюдком, как и они — слепым, жестоким, уверенным в своей исключительности. Теперь каждое слово, брошенное ими вскользь, отзывалось в нем физической болью. Весь их мир, все разговоры за пиццей или выпивкой строились на костях омежьих судеб. «Податливые», «покорные», «созданные для нужд альфы» — эти эпитеты теперь жгли кожу. Мысль о том, что омега — лишь безмолвное тело, обязанное безропотно подставляться под чужую похоть, чтобы избежать наказания, вызывала удушливую волну тошноты. Хёнджин сглотнул горький ком, чувствуя, как чёрная толстовка давит на плечи тяжестью могильной плиты. Ему было мерзко. Мерзко от их цинизма и ещё более тошно — от самого себя, застрявшего в этой ловушке из лжи и химии. Он больше не был охотником. Он был дичью, которая сама загнала себя в клетку. — Вечно ты колючий, как кактус, — усмехнулся Минхо, лениво наблюдая за другом. — Чан, ты куда намылился? Кристофер поднялся с дивана, не отрывая взгляда от вспыхнувшего экрана смартфона. В полумраке гостиной свет от дисплея подчёркивал резкие черты его лица, но в глазах промелькнуло что-то непривычно мягкое. — Нужно позвонить, — бросил он коротким, подчёркнуто будничным тоном. — Своему драгоценному Феликсу?! — выкрикнул Минхо ему в спину, заходясь в ехидном смехе. — Смотри, не растеряй остатки авторитета по пути! — Он не мой! — это было последнее, что донеслось из коридора прежде, чем захлопнулась дверь. В комнате воцарилась вязкая, тягучая тишина. Пицца в коробке уже остыла, покрывшись глянцевым слоем жира, и к ней больше никто не притрагивался. Аппетит исчез, сменившись странным предчувствием бури. — Как думаешь, у него на этого омежку реально серьёзные планы? — неожиданно нарушил молчание Ли, вертя в руках пустой стакан. — Это вообще на него не похоже. Наш Чан обычно не тратит столько времени на прелюдии. — Да, не похоже, — выдавил из себя Хёнджин, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. Он отчаянно цеплялся за маску спокойного, «своего в доску» альфы. — Позже сами у него всё выпытаем. — А чего там пытать? — Минхо сделал глоток ледяной газировки. Колючие пузырьки обожгли горло, но не остудили его цинизм. — Он у нас альфа породистый, сильный. У этого Феликса просто нет шансов устоять перед таким напором. Чан возьмёт своё, насладится победой и двинется дальше. Обычное дело. — А может, в этот раз всё иначе? — тихо спросил Хван. Ему было больно даже представлять, как незнакомого ему Феликса используют как очередной трофей. — Брось, Хёнджин. Может, и нам по старой дружбе пара его горячих фото перепадёт, — Минхо подмигнул, и его ухмылка показалась Хвану оскалом гиены. В этот момент внутренности Хёнджина скрутило тугим, болезненным узлом. К горлу подкатила едкая, жгучая тошнота. Неужели они всегда были такими монстрами? Или это он, ослеплённый собственной жизнью, предпочитал не замечать гнили, скрытой за фасадом мужской дружбы? — Да ладно тебе, не строй из себя святошу, — протянул Минхо, и его голос стал тягучим, словно ядовитая патока. Он пошло облизал губы, в глазах сверкнул недобрый, хищный азарт. — Неужели ты бы отказался от порции сочных нюдсов этого Феликса? Ты видел его задницу? Боги, она же буквально создана для того, чтобы в ней побывать. Представляешь, как бы этот ангелочек запел под кем-то из нас? Уверен, стоны у него такие же сладкие, как и он сам. Хёнджин почувствовал, как к горлу подступает горькая желчь. Ему хотелось закричать, ударить Минхо или просто выбежать вон, но он лишь сильнее вцепился пальцами в край кожаного дивана. Каждое слово друга впивалось в кожу ржавыми крючьями. — Не знаю… — с трудом выдавил он. Голос прозвучал хрипло и чужо за счёт подавленных эмоций. — Возможно. Его ложь ощущалась как пепел на языке. Хёнджин ненавидел себя за это притворство, за то, что вынужден кивать, пока его сородича — омегу — заживо превращали в кусок мяса для разделки. Тишину, ставшую почти осязаемой и липкой, нарушил звук уверенных шагов. В комнату вернулся Чан. Его облик разительно изменился: тяжелая аура доминирующего альфы на мгновение рассеялась, уступив место странному, почти мальчишескому воодушевлению. Он крутил в руках телефон, и на губах его играла едва заметная, но торжествующая улыбка. — Ну что, Ромео, дозвонился? — с издёвкой спросил Минхо, откидываясь на спинку кресла. — Что сказал твой объект вожделения? Уже прислал тебе пару горячих ракурсов в награду за ожидание? Чан посмотрел на него, и в этом взгляде на секунду мелькнуло что-то пугающе серьёзное, заставившее Минхо осечься. — Заткнись, Ли, — беззлобно, но твёрдо осадил он. — В пятницу вечером я занят. У нас свидание. Я пригласил его в тот ресторан на набережной, и он… он согласился. В комнате снова повисло молчание, но теперь оно было иным. Хёнджин во все глаза смотрел на Чана, пытаясь разглядеть в его чертах хоть каплю той искренности, о которой он мечтал. Свидание? Не охота, не короткая интрижка ради разрядки, а свидание? — Ого, — присвистнул Минхо, быстро возвращая себе маску циника. — Ресторан? Набережная? Чан, ты что, решил потратить на него больше, чем стоимость бутылки виски? Смотри, Феликс решит, что ты влюбился. Омеги — существа нежные, быстро привязываются. Потом не отвяжешься. — Я сам разберусь, что мне с ним делать, — отрезал Чан, усаживаясь обратно. — Просто… он другой. Не такой, как те, к кому мы привыкли. Хёнджину на мгновение стало легче дышать. Но стоило ему взглянуть на ухмыляющегося Минхо, как осознание собственной хрупкости вернулось с новой силой. Чан шёл на свидание, а Хёнджин продолжал сидеть в этой клетке, гадая, когда его собственные «друзья» захотят обсудить его тело так же грязно и обыденно, как они только что делали это с Феликсом. «Просто продолжай играть свою роль, — твердил он себе, стискивая зубы до металлического привкуса во рту. — Прячься глубже, застегни душу на все пуговицы, и тогда всё будет в порядке». Хёнджин выстроил внутри себя идеальный, стерильный мир, где не было места человеческой слабости. Он убедил себя, что обязан быть несокрушимым атлантом, удерживающим на плечах небо чужих ожиданий. Разочаровать родителей — значило уничтожить их гордость. Разочаровать друзей — значило стать изгоем, жалкой добычей в лесу, где он так долго и искусно притворялся хищником. В этой безумной погоне за призрачным идеалом, в попытках соответствовать стандартам «истинного альфы», он не заметил, как окончательно сбился с пути. Хёнджин бежал так быстро, что ветер сомнений выдул из его головы самую простую и важную истину: настоящая дружба не требует масок. Те, кто по-настоящему дорог, разглядели бы свет его души даже сквозь самую густую тьму и приняли бы его любым — со всеми страхами, сомнениями и «неправильной» для этого жестокого мира природой. Но Хёнджин слишком привык к холодному блеску своих доспехов, чтобы решиться их снять. Он потерялся в зеркальном лабиринте собственного воображения. Каждое отражение теперь казалось ему чужим, искаженным до неузнаваемости бесконечной чередой притворств. Он запутался в этой липкой, удушающей паутине, которую сам же сплёл, слой за слоем скрывая свою истинную суть от посторонних глаз. Слова правды теперь ощущались на языке как смертельный яд, а ложь стала единственным доступным кислородом. Но этот кислород был отравлен. Теперь Хёнджин — лишь искусная имитация самого себя. Он стал заложником образа, который когда-то создал для защиты, а теперь этот образ медленно пожирал его изнутри, не оставляя камня на камне от его личности. Он забыл, как звучит его настоящий голос, не искаженный фильтрами самоцензуры. Хёнджин превратился в мастера теней, окончательно растворившись в той самой тьме, которую так отчаянно боялся показать миру. И самое страшное — он больше не знал, как найти дорогу назад. Хёнджин потерян.