Падать в грязь.

Мир вокруг Хёнджина превратился в бесконечное полотно белого шума. Последние пять месяцев он жил в состоянии хрупкого, искусственного равновесия, которое поддерживалось лишь горстью таблеток по утрам и вечерам. Он глотал подавители горстями, насилуя собственный организм, лишь бы заглушить настойчивый, сладковатый запах омежьей природы, который рвался наружу. И вот сегодня это равновесие рухнуло: флакон оказался пуст. Последняя таблетка с сухим стуком исчезла во рту ещё на рассвете, а новая порция так и не появилась. Метель за окном бесновалась, словно само небо решило запереть Хвана в ловушке. Доставка не работала, курьеры попрятались от шквального ветра, а родители… родителей не было дома. Впрочем, это было единственным плюсом в сложившейся ситуации. Хёнджин не хотел их видеть. Не хотел чувствовать на себе их оценивающие, холодные взгляды, в которых сквозило вечное разочарование. Но завтра была школа — место, где малейшая ошибка, крошечная капля феромона могла разрушить всю его жизнь. Выбора не оставалось. Хван натянул капюшон поглубже, обмотал шею колючим шарфом и вышел в ледяной ад, направляясь к ближайшей круглосуточной аптеке. Снег под ногами стонал и хрустел, забиваясь в ботинки. Каждый шаг давался с трудом, лёгкие обжигало морозным воздухом, но физическая боль была ничем по сравнению с той ментальной бурей, что разыгралась в его голове. Хёнджин шёл по сугробам, глядя на свои бледные руки, и думал о том, что его жизнь — это карточный домик, выстроенный на болоте. Знание о том, что он омега, жгло его изнутри сильнее любого мороза. В мире, где фамилия Хван ассоциировалась с несгибаемой силой, властью и альфийской железной хваткой, он был системным сбоем. Бракованной деталью. Хёнджин прекрасно понимал: нормального будущего у него нет. Семейный бизнес, огромная корпорация, которую отец строил десятилетиями, никогда не перейдет в его руки. Родители смотрели на него не как на наследника, а как на позор, который нужно тщательно драпировать дорогими костюмами и глушить химией. Омега во главе их империи? Для них это звучало как анекдот, причём несмешной. «Что я буду делать, когда это закончится?» — этот вопрос пульсировал в висках в такт шагам. — «Когда мне исполнится двадцать? Двадцать пять?» Вечно скрываться за ширмой из блокаторов невозможно. Организм уже начинал бунтовать: частые головокружения, тошнота и пугающая слабость в коленях напоминали о том, что природа не терпит насилия над собой. Рано или поздно маска даст трещину. Хёнджин представил этот момент с пугающей ясностью: важная встреча, светский приём или обычный школьный коридор, и вдруг — резкий, неоспоримый запах омеги, пробивающийся сквозь самый сильный парфюм. Вспышки камер, шёпот за спиной, презрение в глазах отца. Он чувствовал себя актёром, который забыл слова, но обязан продолжать спектакль перед залом, полным критиков. Каждый день он играл роль холодного, отстранённого альфы, тренировал голос, контролировал жесты, но внутри оставался тем самым напуганным подростком, который просто хотел, чтобы его любили не за биологический вид, а за то, кто он есть. Но в реальности Хванов любви не существовало — были только функции и статусы. «Я не знаю, как жить дальше», — признался он самому себе, и это признание было холоднее, чем снег на его ресницах. — «Я не смогу вечно притворяться тем, кем не являюсь. Но и быть собой мне запрещено». Если он перестанет пить таблетки, его сожрут. Если продолжит — он уничтожит себя сам. Хёнджин остановился посреди заснеженной улицы, тяжело дыша. Вокруг не было ни души, только фонари тускло освещали танцующие снежинки. В этот момент он почувствовал себя самым одиноким существом во вселенной. Ему казалось, что он идёт не к аптеке, а к краю пропасти, и с каждым годом этот край становится всё ближе. Он вырастет, и что тогда? Свадьба по расчёту с каким-нибудь влиятельным альфой, чтобы «пристроить» дефектного сына? Жизнь в золотой клетке, где его единственной задачей будет молчать и пахнуть цветами? От этой мысли его передёрнуло. Хёнджин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Впереди показалась неоновая вывеска аптеки. Зелёный крест мерцал сквозь пелену метели, обещая временное спасение. Ещё один флакон. Ещё один месяц лжи. Ещё немного времени, чтобы оттянуть неизбежный финал. Хван смахнул снег с капюшона и двинулся вперёд, стараясь не думать о том, что завтрашний день принесёт лишь новую порцию фальшивого спокойствия. Подавители купят ему время, но они никогда не купят ему свободу. Стерильный запах аптеки — смесь антисептиков и мела — оседает на языке неприятной горечью. Хёнджин заходит внутрь, пряча лицо в глубоком капюшоне, и встаёт в очередь. Плечи напряжены, взгляд замер на кафельном полу. Ему кажется, что каждый человек в этом душном зале видит его насквозь. — Следующий, — монотонно произносит фармацевт. Хван делает шаг вперёд, его пальцы в карманах куртки подрагивают. — Блокаторы. Самые сильные, — выдавливает он едва слышно, сильнее натягивая капюшон, словно тот мог спасти его от реальности. Женщина за прилавком равнодушно пробивает товар. Пластиковая карта сухо щёлкает о терминал, и вот заветная упаковка уже в шуршащем пакете. Хёнджин быстро забирает его, едва не вырывая из рук аптекаря, и почти выбегает на улицу. Ледяной воздух бьёт в лицо, снег забивается за воротник, но Хвану плевать. Главное — таблетки у него. Он делает всего несколько шагов по захламленному сугробами тротуару, когда тишину зимнего вечера разрезает резкий, до боли знакомый голос: — Хёнджин! Мир вокруг замирает. Хван каменеет на месте, и в этот миг ему кажется, что сердце просто перестаёт биться. Секунда тишины ощущается как вечность. Тысяча мыслей проносятся в голове, сшибаясь друг с другом: «Заметил? Видел, откуда я вышел? Почему он здесь?». Лопатки обдаёт липким холодным потом, зрачки сужаются до точек. Он не может пошевелиться, пока осознание не прошивает мозг электрическим разрядом: это Минхо. Именно тот, от кого эти таблетки должны быть спрятаны за семью замками. Тот, кто ни в коем случае не должен почувствовать его настоящий запах. Хёнджин срывается с места. — Хёнджин? Стой! — в голосе Минхо слышится искреннее недоумение, которое тут же сменяется решимостью. Хван бежит, не разбирая дороги. Снег летит из-под подошв, лёгкие обжигает морозом, а в ушах стучит тяжёлый, первобытный ритм адреналина. Он прижимает заветный пакет к груди так сильно, будто это его единственное укрытие, его щит. Тонкий полиэтилен жалобно шуршит, впиваясь в ладони. Он слышит тяжёлые шаги позади. Минхо не отстаёт. Хван сворачивает за угол первого попавшегося дома, влетает в узкий, тёмный проулок, пытаясь успокоить сбившееся, рваное дыхание. Ему кажется, что преследователь пробежал мимо, он прикрывает глаза, молясь темноте о спасении… Но в следующую секунду его резко, до глухого удара, прижимают лопатками к ледяной кирпичной стене. — Ты чего бежишь от меня? — голос Минхо звучит низко, с хриплыми нотками от быстрого бега. Хёнджин смотрит на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Расстояние между ними — жалкие сантиметры. Пальцы Хвана сжимают пакет с такой силой, что костяшки побелели, а пластик готов вот-вот лопнуть. — Н-не бегу я… — голос дрожит, срывается, выдавая его с потрохами. Адреналин всё ещё бьёт по венам, заставляя конечности слабеть. В голове пульсирует только одна мысль: как спрятать пакет? Куда деть эти чёртовы улики? Если Минхо сейчас опустит взгляд, если он поймёт, что в руках у Хёнджина блокаторы, всё рухнет. Вся та ложь, которую он выстраивал месяцами, рассыплется, как сухой снег под ногами. — Что с тобой? — Минхо не отпускает, перехватывает его предплечья, фиксируя на месте, и в его глазах Хёнджин видит опасную смесь тревоги и подозрения. — Ты бежал от меня. Почему? Воздух между ними искрит. Хёнджин чувствует, как по его виску катится капля пота, и сильнее вжимает локти в бока, пытаясь сделать пакет невидимым. Не должен увидеть. Только не Минхо. Только не сейчас. Ледяной кирпич стены за спиной казался раскалённым — настолько сильным был контраст с пылающим от адреналина телом Хёнджина. Расстояние между ним и Минхо сократилось до опасного минимума. В узком проулке, зажатом между двумя старыми домами, воздух застоялся, пропитавшись запахом сырого бетона и морозной пыли. — Я просто… Подумал, что это просто… — Хёнджин запнулся, чувствуя, как слова вязнут во рту, словно подтаявшая карамель. Его взгляд метался по пуговицам на куртке Минхо, по воротнику, по подбородку — куда угодно, лишь бы не сталкиваться с этими пронзительными, тёмными глазами, которые сейчас, казалось, выжигали в нём дыру. — Что «просто»? — голос Минхо прозвучал резко, с отчётливой ноткой раздражения. Он не отпускал. Его пальцы, сжимающие предплечья Хёнджина, были холодными, но хватка — железной. Лицо Минхо, обычно спокойное и даже немного игривого, сейчас исказила гримаса непонимания, граничащего с гневом. — Ты не можешь нормально сказать? Что это за идиотские прятки? Что за глупые оправдания? — Минхо сделал шаг еще ближе, так что их дыхание смешалось в одно белое облако пара. — Ты хоть понимаешь, что мы с Чаном сходим с ума? Что мы чувствуем, как ты отдаляешься? Что я волнуюсь? Последние слова упали в тишину проулка с тяжёлым глухим стуком, как упавший на лед камень. Хёнджин замер. Его сердце, до этого бившееся в рёбра, как ремень о кожу, на мгновение пропустило удар. — Ты… волнуешься? — Хёнджин наконец поднял глаза, и в них отразилось смятение вперемешку с крохотной, почти жалкой надеждой. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встал ком. — За меня? Минхо на секунду отвёл взгляд, желваки на его скулах дрогнули. Было видно, как он борется с собственной прямолинейностью, сожалея о том, что сорвалось с языка в порыве эмоций. Но он не отступил. Снова посмотрев на Хёнджина, он едва заметно, но уверенно кивнул. — Да. Потому что ты стал другим, — тихо, почти шёпотом произнес он. — Ты стал странным, Хёнджин. Словно тебя здесь нет, даже когда ты сидишь рядом. Ты вечно оглядываешься, вечно прячешь руки. Что происходит? Хёнджин почувствовал, как по спине поползли мурашки, и вовсе не от холода. Истина была так близко, она дрожала на кончике языка, готовая сорваться и разрушить всё: их дружбу, его репутацию, ту хрупкую стабильность, которую он так долго имитировал. — Это просто… — Хван снова отвёл глаза, разглядывая грязный сугроб у ног Минхо. — Появились некоторые проблемы. Личные. Всё нормально, правда. Я сам со всем разберусь. Не нужно втягивать в это вас с Чаном. — Мы ведь поможем, ты же знаешь это? — в голосе Минхо теперь слышалась не злость, а какая-то надломленная нежность, от которой Хёнджину захотелось закричать. — Чтобы ни случилось. Мы на твоей стороне. — Да… Я знаю, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как пакет в его руке становится невыносимо тяжёлым. — Ладно… — Минхо медленно разжал пальцы, выпуская его предплечья. Он явно не верил ни единому слову. Он видел, как дрожат колени младшего, как тот прижимает к груди что-то, спрятанное под курткой. Подозрение в глазах Минхо вспыхнуло с новой силой. — И всё же… Что это у тебя там? — Он кивнул на край шуршащего пластика, который предательски высунулся из-под локтя Хёнджина. В этот момент мир для Хёнджина схлопнулся до размеров этой маленькой аптечной упаковки. Всё. Это конец. Финал затянувшейся пьесы. Разоблачение, которого он боялся больше смерти, стояло на пороге, широко улыбаясь. — Ничего! — выкрикнул он, и этот звук показался ему самому неестественно громким в тихом дворе. Паника, острая и липкая, ударила в голову. Действуя на чистых инстинктах, Хёнджин резко дёрнулся. Он не нашёл ничего лучше, чем с силой толкнуть Минхо плечом, выигрывая себе секунду пространства. — Мне домой надо! Срочно! — затараторил он, уже пятясь к выходу из проулка. — У меня… у меня рыбки! Их покормить надо! Прямо сейчас! Минхо отшатнулся от неожиданного толчка, едва не потеряв равновесие на скользком снегу. — Что? Какие рыбки?! Стой ты! Но Хёнджин уже не слушал. Он развернулся и бросился прочь так быстро, как только позволяли ослабевшие ноги. Ветер свистел в ушах, пакет в руках безумно шуршал, а перед глазами всё плыло от подступающих слёз. Он бежал, не оборачиваясь, сворачивая в другие дворы, пока лёгкие не начало жечь огнём. Минхо остался стоять в проулке. Он не побежал следом — не потому, что не мог, а потому что застыл, глядя на удаляющуюся фигуру друга с нарастающим чувством тревоги. — Но у тебя никогда не было рыб… — негромко произнёс он в пустоту, тяжело вздыхая. Белый пар медленно растворился в сумерках. Минхо уже собирался уходить, когда его взгляд зацепился за что-то яркое на сером, утоптанном снегу. Прямо там, где секунду назад стоял, прижатый к стене, Хёнджин, лежал небольшой белый прямоугольник. Лицо Минхо стало серьёзным. Он медленно подошёл, присел на корточки и протянул руку. Снег под упаковкой уже начал подтаивать от остаточного тепла. Он поднял пачку и поднёс её к свету далёкого уличного фонаря. Буквы на картоне были чёткими, безжалостными. «Блокаторы секреции. Усиленная формула. Рецептурный препарат». Тишина зимнего вечера внезапно стала оглушительной. Минхо читал название снова и снова, и с каждым разом смысл написанного проникал глубже, заставляя его сердце сжиматься от шока и внезапного, болезненного понимания. Хёнджин не просто «стал другим». Хёнджин всё это время жил в аду, пытаясь подавить собственную природу. И он, Минхо, был первым человеком, от которого Хван хотел бы это скрыть. Минхо сжал упаковку в кулаке, чувствуя, как острые края картона врезаются в кожу. В его глазах отразилась целая гамма чувств: от ярости на самого себя до бесконечной, щемящей боли за того, кто сейчас бежал по заснеженным улицам, думая, что спасся. Но бежать было уже некуда. Теперь Минхо знал правду. И эта правда меняла всё.