Координаты льда

      Миша ненавидел звук затягивающихся шнурков. Этот характерный, пронзительный скрип кожи о сталь каждый раз отдавался в его висках пульсирующей болью, напоминая звук медленно затягивающейся петли на шее.       Его угасание не было мгновенным. Началом конца стал Чемпионат Четырех Континентов. Пятое место. В официальных отчетах это выглядело как достойный результат, «топ-5», успех для сборной. Но когда Миша вернулся в свою комнату на базе, его не ждали ни похвалы, ни праздничные звонки. На ЧЧК с ним был только Урманов, и его сдержанный, профессиональный анализ был единственным, что Миша слышал в те дни.       А из Алматы летело лишь гулкое, тяжелое молчание. Дом остался где-то в другой жизни — в теплых воспоминаниях о маминых завтраках и старых катках, где лед не стоил столько, сколько человеческая жизнь. Впереди было только ледяное одиночество чужого города. Пятое место в их семейной системе означало провал. Оно не приносило бонусов, не открывало двери к спонсорам и, что самое страшное, не закрывало счета.       Жизнь в Сочи превратилась в изнуряющую пытку совестью. Каждый раз, заходя на тренировку, Миша видел не величие олимпийских объектов, а ценники. Аренда льда, жилье, питание, форма… Он знал, что родители там, в Казахстане, буквально выворачивают карманы и влезают в новые долговые ямы, чтобы оплатить каждый его лишний час на льду. Фигурное катание перестало быть мечтой в тот момент, когда Миша понял: он не фигурист, он — инвестиция. Причем инвестиция, которая пока не дает прибыли.       Кредиты, которые семья брала с той же безнадежной решимостью, с какой камикадзе идут на таран, висели над ним невидимым смогом. «Мы всё поставили на тебя, Миша», — эта фраза, когда-то брошенная отцом, стала его персональным адом. Она лишала его права на человеческую слабость. Он не мог позволить себе просто устать, не мог позволить себе «не хотеть» выходить на лед. Он был обязан окупиться.       На этом фоне Илья Малинин казался Мише личной насмешкой Вселенной.       Миша смотрел на Илью и чувствовал, как внутри закипает темная, густая желчь. Это была ярость на социальную пропасть. Его бесило, как легко Малинину дается всё то, за что Миша платил кровью и паническими атаками. У Ильи была база в Штатах, лучшие условия и, самое невыносимое, право на легкость. Он мог позволить себе быть подростком. Мог позволить себе ночные прогулки, видеоигры и эту небрежную уверенность в глазах. Малинину не нужно было высчитывать стоимость каждой сорванной попытки в долларах. Его не ждал крах всей семьи, если он вдруг решит, что «сегодня не его день».       А теперь рядом с Ильей была Яна. И это злило Мишу, потому что она была единственной, кто понимал, откуда они оба вышли. Но теперь и она была «там», по ту сторону успеха, в ореоле внимания, под защитой Тимура и в лучах славы своего триумфа в короткой. Она смотрела на Илью с пониманием, она переживала за его бессонные ночи, пока сам Миша медленно захлебывался в реальности, где у него не было права даже на плохой сон. Для них это была драма талантов, когда для Миши — выживание.       В день короткой программы в Сайтаме, когда до выхода оставались считанные часы, Миша чувствовал, как его накрывает психологическое удушье. Самооценка, раздавленная грузом ожиданий, валялась где-то на уровне бетонного пола раздевалки. Он больше не видел в зеркале спортсмена. Он видел долговую расписку с человеческим лицом.       Каждый его шаг по направлению к катку ощущался как путь на эшафот. Отец был рядом — молчаливый, сосредоточенный, с тем самым взглядом, который Миша научился читать без слов. В этом взгляде не было поддержки. В нем был немой вопрос: «Ты готов сегодня вернуть долг?».       Миша чувствовал, как немеют пальцы. Ему хотелось, чтобы лед под ним просто треснул, чтобы всё это закончилось — Сочи, кредиты, ожидания всей страны и это бесконечное, выжигающее изнутри сравнение с теми, кому просто повезло родиться в другом мире. Он не хотел прыгать. Он хотел исчезнуть.

***

23 марта 2023. 11:46. Сайтама.

      Яна открыла глаза и не сразу поняла, почему потолок кажется таким низким, а в висках бьёт тяжёлый, ритмичный молот. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось глухим протестом. Ощущение было такое, будто за ночь её кости превратились в труху, а кожу натянули слишком сильно.       Повернув голову, она увидела Илью. Он спал прямо поверх одеяла, уткнувшись лицом в сгиб локтя. В слабом свете утра он казался совсем прозрачным: острые скулы, разметавшиеся светлые волосы и веки, которые подрагивали от слишком быстрого, беспокойного сна. Он не разделся, так и вырубился в тренировочных штанах и футболке, когда силы следить за её состоянием окончательно иссякли где-то под утро.       Яна осторожно села, и в ту же секунду мир перед глазами совершил медленный, тошнотворный кувырок. Ей стало физически, невыносимо плохо. Желудок сжался в тугой, холодный узел, и к горлу подкатила едкая, кислая волна — это был концентрированный ад. Организм, который всю ночь работал на пределе, сжигая запасы адреналина и кортизола просто объявил забастовку.       Она зажала рот ладонью, стараясь дышать ровно, но каждый вдох приносил отвратительный запах из смеси кондиционированного воздуха и едва уловимого парфюма Ильи, от которого сейчас мутило ещё сильнее. В голове гудело. Время «14:50» пульсировало в голове красными цифрами. Короткая. Мужчины.       Яна сползла с кровати, стараясь не разбудить его, и на ватных ногах дошла до ванной. Ледяная вода из-под крана не принесла облегчения — она лишь подчеркнула, насколько сильно её трясёт. В зеркале на неё смотрела бледная тень: глаза запали, под ними проступила синева, а губы казались почти белыми. — Ян? — послышался из комнаты хриплый, надтреснутый голос.       Она вздрогнула. Илья уже сидел на кровати, запустив пальцы в спутанные волосы. Он выглядел не лучше — заторможенный, с мутным взглядом. Его не тошнило так явно, как её, но по тому, как он сжимал челюсти, было ясно, что его адреналиновая яма оказалась глубиной с Марианскую впадину. — Тебя сейчас вырвет? — спросил он прямо, глядя в пустоту перед собой. Яна оперлась руками о край раковины, не в силах даже кивнуть. — Просто… побудь там, — выдохнула она, закрывая глаза. — мне нужно пять минут.       Она стояла в полумраке ванной, слушая, как в комнате Илья тяжело поднимается, как шуршит ткань его одежды. Всё казалось нереальным: этот номер, этот парень, который провел здесь ночь вопреки всем правилам, и этот лёд, который ждал его сегодня как гильотина.       Когда она наконец вышла, Илья уже стоял у двери. Он натянул капюшон, скрывая лицо, и выглядел так, будто его сейчас придавит собственным рюкзаком. — Тебе пора, — тихо сказала Яна, прислонившись к дверному косяку.       Ей всё ещё было дурно, но вид Ильи, которому сейчас предстояло ехать на арену, заставлял её держаться. — Увидимся на катке? — он подошёл ближе, на секунду коснувшись её лба своим. — Да. Я приеду позже, к самой разминке.       Илья кивнул, коротко сжал её ладонь, пальцы у него были ледяные, и вышел в пустой коридор отеля. Яна закрыла за ним дверь и тут же опустилась на пол, прижавшись спиной к дереву. В номере стало оглушительно тихо. До его старта оставалось несколько часов, и эти часы обещали стать самыми длинными в её жизни. Её физически ломало, тошнота не отступала, а перед глазами всё ещё стоял образ Миши — того самого Миши, который сейчас, скорее всего, уже сидит в автобусе рядом со Станиславом Александровичем, не зная, что его главный соперник сегодня борется не с ним, а с собственной усталостью.       Двери автобуса закрылись за Ильей с тяжелым, герметичным вздохом, отсекая шум просыпающейся Сайтамы. Он прошел по проходу, стараясь не смотреть по сторонам. Его всё еще знобило, а в желудке ворочался холодный ком. Каждое движение отдавалось в затылке глухими ударами. Он чувствовал себя так, будто его выпотрошили и набили ватой.       Роман сидел в четвертом ряду, сложив руки на груди. Он не обернулся, когда сын опустился на соседнее кресло, но Илья кожей почувствовал, как отец сверился с часами. Роман не был сторонником криков, его метод — это тихий, выверенный контроль, который давил сильнее любого ора. — Ты выглядишь паршиво, Илья, — коротко бросил Роман, продолжая смотреть в окно на проплывающие мимо неоновые вывески. — лицо унылое. Твоя мама места себе не находит, она уже на катке с Рафаэлем. — Нормально всё, пап, — соврал Илья, прислонившись лбом к стеклу. Холод немного отрезвлял, но тошнота никуда не делась. — просто душно в номере было, кондиционер барахлит.       Роман ничего не ответил, но его челюсти сжались. Он знал своего сына слишком хорошо. Он видел эту специфическую заторможенность, которая наступает после бессонной ночи. Но сейчас, за три часа до выхода на лед, у них не было времени на воспитательные беседы. Было только время на ожидание.       В самом конце автобуса, в предпоследнем ряду, сидел Миша. Если Илья был напряжен до предела, то Шайдоров казался абсолютно обесточенным. Он сидел, низко опустив голову, и его фигура в темной куртке сливалась с тенями салона. Миша не слушал музыку, не смотрел в телефон. Он просто существовал в этом пространстве, как человек, которого везут на приговор.       Илья мельком увидел его в зеркале заднего вида и содрогнулся. Миша выглядел бледным, почти прозрачным. Его неподвижность была пугающей. — Он сгорит раньше, чем выйдет на разминку, — подумал Илья, и в этой мысли не было злорадства. Только странная, болезненная солидарность. Они оба были в ловушке. Только у Ильи эта ловушка была соткана из ожиданий родителей, амбиций Арутюняна и его собственного титула «Бога», а у Миши из молчаливого отчаяния Станислава Александровича.       Автобус мягко затормозил у служебного входа арены. — Идем, — Роман поднялся первым. — мама и Рафаэль уже ждут. Нужно проверить коньки и начать разминку. Никаких лишних разговоров, Илья. Сегодня ты должен быть машиной.       Миша поднялся со своего места так же медленно и механически. Он прошел мимо Ильи, даже не подняв глаз. От него веяло разогревающей мазью и какой-то тотальной безнадежностью.       Илья вышел последним. Резкий порыв ветра ударил в лицо, и его снова мутнуло. Он посмотрел на массивное здание арены, которое сейчас казалось ему огромным ледяным склепом. Где-то там, в отеле, осталась его Яна — бледная, слабая, пытающаяся собрать себя по кускам. А здесь, перед ним, была реальность: родители-тренеры, Арутюнян с его ледяным спокойствием и лед, который не прощает слабости. — Илья! — Роман обернулся у самых дверей. — Капюшон сними. Ты на чемпионате мира, а не на прогулке. Покажи им, что ты готов.       Илья сглотнул слюну, стянул капюшон и шагнул в темноту подтрибунного помещения, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться.       А в это время в отеле Яна сидела на краю кровати, обхватив себя руками. Номер казался ей слишком большим и слишком пустым. Её всё еще подташнивало, а в голове крутились обрывки их ночного разговора. Она понимала: Илья сейчас под прицелом трех пар глаз — Романа, Татьяны и Рафаэля. Каждый его неверный шаг будет препарирован.       А Миша… Миша был один на один со своим отцом и Урмановым, и это было еще страшнее.       Мавцен встала, преодолевая головокружение. Она не могла просто сидеть здесь. Ей нужно было быть там, у борта, чтобы они оба видели: есть кто-то, кто смотрит на них не как на инвестицию или чемпиона, а как на живых людей.

***

16:05

      Раздевалка для участников последней разминки напоминала зал ожидания перед казнью. Японские волонтеры бесшумно сновали в дверях, а из динамиков под потолком глухо доносился гул трибун — там сейчас заканчивала выступление предыдущая группа.       Илья сидел, низко опустив голову. Его все еще подташнивало и от побочек бессонной ночи, и от осознания того, что через пятнадцать минут ему нужно быть «Богом», хотя внутри он чувствовал себя поломанным механизмом. Он краем глаза видел своего отца, который стоял у входа и методично проверял что-то в телефоне, изредка бросая на сына колючий, оценивающий взгляд.       Миша сидел справа, через одно пустое место. Он уже полностью переоделся в костюм, но замер в странной, почти кататонической позе, уперевшись локтями в колени. — Миш, — тихо позвал Илья. Голос после бессонной ночи с Яной звучал непривычно низко. — ты здесь вообще?       Шайдоров медленно, словно шея была сделана из несмазанного шарнира, повернул голову. Его глаза были красными от лопнувших капилляров. — Здесь, — выдохнул он. — к сожалению.       Илья подвинулся ближе, нарушая негласное правило одиночества перед стартом. Он видел, как у Миши мелко дрожат пальцы, когда тот пытается поправить край перчатки. — Слушай, — Илья заговорил совсем тихо, чтобы не услышали тренеры. — я знаю, что ты вчера видел… ну, в коридоре. И вообще. Ты извини, что мы на тебя вывалили всё это. У нас там… реально какой-то хаос.       Миша криво усмехнулся. В этой усмешке не было ничего, только бесконечная, выжженная пустыня. — Да ладно, Малинин. Вы хотя бы живые. У вас проблемы уровня «как не разрушить жизнь», а у меня из разряда «как заставить ноги не подкоситься, когда я увижу оценки». Знаешь, о чем я думаю? — О чем? — О том, что пятое место на ЧЧК стоило моему отцу столько седых волос, сколько у него не прибавилось за десять лет. Я когда на лед выхожу, я не музыку слышу, Илья. Я слышу, как тикают проценты по его кредитам. И это молчание… — Миша кивнул в сторону двери, где стоял Станислав Александрович. — оно убивает. Он не кричит. Он просто ждет, когда я окуплюсь.       Илья сглотнул горький ком — Миша и Яна слишком сильно походили друг на друга. Ему хотелось сказать, что его родители тоже не просто так здесь стоят, что за каждым его акселем стоит репутация всей династии, но он вовремя прикусил язык. Это были разные весовые категории боли. — Тебя все еще мутит? — спросил Миша, заметив, как Илья в очередной раз прижал ладонь к животу. — Ага, — Илья попытался улыбнуться. — вид у меня, наверное, как у побитой собаки. Яна в отеле тоже пластом лежала, когда я уходил. Мы с ней… в общем, знатные идиоты, Мих. Нашли время для драм.       Миша внезапно протянул руку и крепко сжал плечо Ильи. Его ладонь была горячей, почти лихорадочной. — Послушай меня, ты сейчас выйдешь и сделаешь то, что умеешь. Не ради рекордов и не ради Гиннесса. А ради того, чтобы завтра утром ты мог посмотреть в зеркало и не увидеть там проект Арутюняна. А я… — Миша замолчал на секунду, глядя на свои коньки. — я просто попробую не развалиться. Ради Яны. Она вчера так в меня вцепилась, что у меня до сих пор синяки на руке.       Илья накрыл руку друга своей. — Она права, мы оба не имеем. Мы же банда, помнишь? Казахстанская мафия и один сумасшедший американец. Миша коротко, судорожно выдохнул, и в его взгляде наконец-то появилась искра — не радости, нет, но хотя бы осознанного упрямства. — Банда, — повторил он. — ладно. Иди, Малинин. Твой отец уже дыру в полу просмотрел. И… Илья? — Да? — Если ты сегодня упадешь, я тебя сам добью. Чтобы не мучился. — Договорились, — Илья встал, чувствуя, как тошнота на мгновение отступила перед чистым впрыском адреналина.       В раздевалку зашел официальный представитель ISU и громко объявил на английском и японском: «Six-minute warm-up, Group 4. Please proceed to the ice».       Миша поднялся вслед за Ильей. Они вышли в коридор плечом к плечу — два лучших друга, два соперника и два человека, которые сегодня должны были прыгнуть выше своего собственного ада.       У самого выхода к катку Илья увидел Яну. Она стояла за бортиком, закутавшись в огромную куртку, бледная, с темными кругами под глазами, но её взгляд был направлен только на них. — Она пришла, — прошептал Миша, и Илья увидел, как у друга расправились плечи. — Она всегда приходит, — ответил Илья, запрыгивая на зубец и первым вылетая на лед под оглушительный рев трибун.       Миша вышел на центр льда. Огромная арена замерла, но эта тишина не была восторженной. После выступления японцев зал был выжат, а на Шайдорова смотрели как на очередного участника из разминки сильнейших, который «затесался» к богам.       Он встал в стартовую позицию. В голове не было музыки, там был только глухой, монотонный стук собственного сердца и голос отца: — Ты должен, Миша.       Первые аккорды разрезали воздух. Миша толкнулся, набирая ход. Скорость была хорошей, но в движениях сквозила тяжесть — та самая, свинцовая, от которой всё утро ныли мышцы.       Первый элемент — четверной сальхов — тройной тулуп. Миша пошел на взлет. В воздухе его качнуло, ось была идеальной, но приземление вышло «в кость». Он выстоял, но судьи мгновенно отметили жесткий выезд. Минус в ГОЕ. Первый удар.       Он зашел на четверной тулуп. Прыжок, который он щелкал на тренировках в Сочи. Но сейчас, под прицелом тысяч глаз и тяжелым взглядом Станислава Александровича, координация подвела. Миша приземлился на две ноги. Глухой звук лезвия о лед отозвался в его груди физической болью. Это была потеря каскада, потеря баллов, потеря лица. — Всё, — пронеслось в голове. — это конец.       На мгновение ему захотелось просто остановиться. Доехать до борта, снять чехлы и уйти в раздевалку, чтобы больше никогда не видеть этот белый свет. Но он мельком увидел Яну. Она не хлопала. Она просто стояла, вцепившись в бортик, и её губы беззвучно шевелились: «Вставай, Миша. Работай».       И он начал работать.       Тройной аксель.Прыжок, который чуть не убил его на тренировке. Миша зашел на него с какой-то яростной безнадежностью. Он не думал о технике, он просто швырнул свое тело в воздух. Три с половиной оборота. Приземление чистое, звонкое, в глубокий выезд. Единственное светлое пятно в этом кошмаре.       Оставшаяся часть программы была борьбой с гравитацией. Вращения, медленные, дорожка шагов, на четвертый уровень, но без того блеска, который заставляет трибуны вставать. Миша докатывал программу как солдат, который несет на себе раненого товарища через минное поле.       Финальная поза. Музыка смолкла.       Миша не поднял глаз. Он медленно поехал к выходу, чувствуя, как лед под ногами превращается в болото. Отец ждал его у калитки. Он не кричал. Он просто взял у сына чехлы и молча пошел к зоне Kiss and Cry. Это молчание было страшнее любого разноса.       Они сели перед камерами. Алексей Урманов пытался что-то говорить про «бывает» и «завтра отыграемся», но Миша его не слышал. Он смотрел на табло.

75.41 Восемнадцатое место.

      Это был крах. Ниже него были только те, кто вообще не должен был проходить в произвольную. Пятое место на ЧЧК теперь казалось недосягаемой вершиной. Миша почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Иди переодевайся, — сухо бросил Станислав, вставая. — нам нужно обсудить контент на завтра. Если ты так же будешь прыгать тулуп, мы его уберем.       Миша встал, не чувствуя ног. Он прошел мимо Ильи, который уже готовился к выходу. Малинин поймал его взгляд — в нем было столько сочувствия, что Мише захотелось закричать.       Он зашел в раздевалку, сел на скамью и просто уставился в пол. 18-е место.       Он не плакал. У него просто не осталось слез. Было только пустое, выжженное поле внутри и запах разогревающей мази, который теперь всегда будет ассоциироваться у него с позором в Сайтаме.       Через десять минут в раздевалку ворвался шум трибун — Илья зашел на четверной аксель. Миша закрыл уши руками. Он не хотел слышать чужой триумф, пока его собственный мир лежал в руинах.

***

      Когда Илья шагнул на лед, рев фанатов на мгновение показался ему звуком пикирующего истребителя. Мир качнулся. Глубокий вдох не помог — легкие наполнились ледяным крошевом, а в желудке снова заворочался тот самый склизкий ком тошноты.       Он проехал мимо борта, мельком зацепив взглядом Яну. Она была пугающе бледной. Илья знал, что сейчас её мутит не меньше, чем его, но по другой, гораздо более интимной и пугающей причине. Каждая секунда, что она стояла там, борясь с побочками их ночного «плана Б», жгла его изнутри сильнее, чем физическая усталость. — Если она сейчас упадет в обморок, я просто уеду с середины программы, — пронеслось в голове.       А за ней, в тени подтрибунки, он видел ссутулившуюся спину Миши. 18-е место. Разгром. Илья чувствовал этот позор друга как свой собственный. Ему казалось, что он предает Шайдорова тем, что сейчас должен выйти и быть «Богом», когда его лучший друг только что морально погиб на этом же льду. — Илья, фокус! — крикнул Роман Скорняков, хлопая ладонью по борту. — В ноги смотри!       Музыка началась. Резкая, бьющая по вискам.       Илья пошел на четверной аксель как в последний бой. Отрыв был тяжелым, он чувствовал, что мышцы не слушаются, они ватные, пустые. В воздухе его «болтало», ось ушла вправо. Мир превратился в размытое пятно неона и белого льда. Приземление вышло грязным — он едва не коснулся рукой, вырывая этот прыжок у гравитации чистой яростью. Сделал. Живой.       На приземлении с лутца в глазах на секунду потемнело. Илья заставил себя толкнуться на второй прыжок, почти не чувствуя стопы. Он боролся не с соперниками, он боролся с собственным телом, которое умоляло его остановиться и просто лечь. Каждое вращение было пыткой. Центробежная сила разгоняла тошноту от переутомления, и Илья сжимал челюсти так, что зубы скрипели. Он видел лица судей, видел вспышки камер, но перед глазами всё время всплывал блистер той самой таблетки и пустые глаза Миши в раздевалке.       Финальный аккорд. Илья замер, едва удерживаясь на ногах. Он не победно вскинул кулак, как обычно. Он просто оперся руками о колени, хватая ртом воздух, который казался слишком густым.       До борта он доехал на автопилоте. — Тяжело, пап… — выдохнул он, натыкаясь на суровый взгляд Романа. — Вижу, что тяжело. Но ты вытащил. Ты второй, Илья. Слышишь? Второй! Четыре балла до Шомы.       Они сели в Kiss and Cry. Татьяна Малинина обняла сына, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. На табло зажглись цифры.

100.38. Второе место.

      Илья посмотрел на экран, но не почувствовал радости. Он видел себя — бледного, с темными кругами под глазами, фальшиво улыбающегося в камеру. А за камерами, в паре метров от него, стояла Яна.       Он встал, пошатываясь, и, игнорируя протокольные рукопожатия, пошел прямо к ней. Ему было плевать на камеры и на то, что отец зовет его обратно. — Ты как? — прошептал он, когда они оказались за ширмой, скрытой от основной массы прессы. Он взял её за ледяные руки. — Ян, скажи честно, тебе совсем плохо? — Меня полощет, Илья, — честно ответила она, прислоняясь лбом к его плечу. — но я здесь. Я видела твой аксель. Это было… это было безумно. Как ты вообще не упал? — Я думал о том, что если я упаду, я просто не смогу к тебе подойти, — он прижал её к себе, наплевав на пот и соревновательный костюм. — а Миша… ты видела Мишу?       Яна кивнула в сторону раздевалок. — Он там с отцом. Илья, там просто пиздец.       Илья выдохнул, чувствуя, как его собственное второе место горьким привкусом оседает на языке. — Идем к нему. Мы не можем его там оставить. Плевать на баллы, Ян. Нам нужно собраться, пока мы все окончательно не развалились. — Постой… — она тихо потянула его за край рукава. — я в туалет сбегаю… плохо мне…       Раздевалка после окончания короткой программы напоминала поле боя после обстрела. Японские волонтеры бесшумно собирали пустые бутылки, а из коридора доносился приглушенный гул — мир только что узнал, что Шома Уно лидирует, а Илья дышит ему в затылок.       Но внутри этой комнаты тишина была физически ощутимой.       Илья сидел на скамье, низко опустив голову. Его соревновательная рубашка прилипла к спине от холодного пота. Его трясло, мелко, изнутри. Каждое слово отца, Романа, который стоял в дверях и что-то жестко выговаривал Рафаэлю Арутюняну, долетало до Ильи как сквозь слой ваты. — Второй… четыре балла… грязный выезд…       Илье было плевать на баллы. Его штормило так сильно, что он боялся пошевелиться. В голове пульсировала только одна мысль: «Яна. Где Яна?».       Миша сидел в трех метрах от него, в самом углу. Он даже не снял один конек, так и замер, уставившись в бетонный пол. 18-е место. Цифра, которая выжгла в нем всё. Станислав Александрович ушел сразу после Kiss and Cry, бросив напоследок: «Жду в отеле через час. Соберись, если осталось что собирать». Это было хуже крика. Это было полное разочарование.       Дверь тихо скрипнула. Вошла Яна. Она проигнорировала вопросительный взгляд Романа Скорнякова и прошла вглубь, к ребятам. Она выглядела как тень: бледная, с темными тенями под глазами, в своей огромной толстовке, которая сейчас казалась ей великоватой.       Она подошла к Мише и просто села рядом на пол, прямо на резиновое покрытие. — Миш, — тихо позвала она.       Шайдоров не поднял головы. Его плечи вздрогнули. — Ян… я даже в две разминки не попал. Завтра я буду кататься, когда трибуны еще будут пустыми. — Плевать на трибуны, — Яна накрыла его ладонь своей. Её пальцы дрожали. — ты не сорвал аксель. Ты боролся. Я видела, как тебе было страшно, но ты не закрылся. Это дороже любого места.       Илья, преодолевая усталость, сполз со скамьи к ним на пол. Теперь они сидели втроем в этом узком проходе. «Бог» с серебром, «Астанинская ведьма» с золотом и Миша с его личной катастрофой. — Нас сейчас выгонят отсюда, — хрипло произнес Илья, глядя на свои дрожащие руки. — у меня прессуха через десять минут. Ян… ты как? Тебя всё еще…? — Рвет, — честно ответила она, прислоняясь лбом к плечу Ильи. — живот крутит так, будто я колючую проволоку проглотила. Но я держусь. Илья, ты второй. Это круто, правда. — Это ничерта не круто, если вы оба в таком состоянии, — Илья со злостью ударил кулаком по ковру. — я сидел там, на льду, и думал только о том, добежала ты до аптеки или нет. О каком Шоме может идти речь, если у нас всё через жопу?       Миша наконец поднял глаза. Он посмотрел на Илью, потом на Яну, вспоминая то, что творилось вчера после тренировки, сегодня перед прокатом в раздевалке. И до него наконец дошел весь масштаб их проблемы, который замылился за его глубокой тревогой. — Вы двое… — Миша выдохнул, и в этом выдохе было больше сочувствия, чем обиды. — вы же совсем с ума сошли. Вы понимаете, что на кону? — Понимаем, — Яна сжала руку Миши сильнее. — поэтому мы и сидим здесь втроём. Миш, пообещай, что завтра ты не выйдешь на лед с мыслью «я неудачник». Выйди ради нас. Ради того, что мы сегодня пережили в этой гребаной Сайтаме.       Миша посмотрел на дверь, где маячила фигура Романа Скорнякова, явно теряющего терпение. — Обещаю, — негромко сказал Шайдоров. — хотя бы потому, что смотреть на ваши зеленые лица — это отдельный вид пытки. Идите. Малинин, на прессухе не ляпни ничего лишнего, а то нас всех дисквалифицируют за избыток проблем.       Илья через силу встал, протягивая руку Яне. — Встретимся у тебя в номере после тренировки. Миш, ты тоже. Это не обсуждается. Если отец будет давить, скажи, что ушел на массаж. Мы должны быть вместе сегодня ночью.       Миша кивнул, провожая их взглядом. Когда они вышли, он остался один в пустой раздевалке. Он посмотрел на свой конек, на восемнадцатое место в протоколе и впервые за день почувствовал не пустоту, а тихую, злую решимость.

***

      Илья сидел между Шомой Уно и Чха Джунхваном, чувствуя себя так, будто его засунули в микроволновку на минимальную мощность: внутри всё плавилось, а снаружи нужно было сохранять ледяную неподвижность.       Перед ним стояла табличка «Ilia MALININ (USA) — 2nd Place». Вспышки камер превращались в танцующие перед глазами черные пятна. — Mister Malinin, — начал журналист из The Japan Times. — today, your Axel landings weren't as flawless as usual. We noticed you looked very pale after your performance. Is this due to acclimatization, or are you feeling pressured by Shoma's lead?       Илья пододвинул микрофон. Рука заметно дрогнула, и он поспешил сцепить пальцы в замок под столом. — Shoma skated incredibly, — голос Ильи прозвучал глухо, он с трудом подавил приступ рвоты, вызванный резким запахом чьего-то парфюма в первом ряду. — аs for my condition… the ice in Saitama is very fast. Sometimes you just take on too much energy and don't have time to burn it off. I'm happy with second place. Four points is a working gap for the free skate. I'm here to fight. — Ilya, a question from the American press, — поднялась женщина из NBC. — your girlfriend, Yana Mavtsen, is currently leading the women's field. You were practically losing your voice cheering for her. Don't you think you're wasting too much emotional energy on other people's successes instead of focusing on your own gold?       Малинин на секунду замер. Он вспомнил Яну, её бледные губы и то, как она сейчас, скорее всего, пытается просто не упасть в обморок перед тренировкой. — In figure skating, there is no other person's success when you are one team, — отрезал он, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний холодный блеск. — Yana's success energizes me. If anyone thinks supporting a loved one is a weakness, they don't understand the sport very well. Next question, please.       В это же время на основном льду начиналась вечерняя тренировка одиночниц. Вечерняя раскатка первой группы одиночниц начиналась стандартно. На льду было тесно: японки Каори Сакамото и Маи Михара оттачивали скольжение, Луна Хендрикс заходила на каскады под свою музыку. Яна двигалась в этом потоке как сомнамбула. Она старалась не пересекаться взглядами с соперницами, потому что знала — они видят её бледность. Они чувствуют запах её страха.       Тимур стоял у борта, молча наблюдая за общим хаосом. Он не давал Яне указаний, пока на льду были другие. Но как только прозвучал сигнал об окончании официального времени и девушки потянулись к выходу, переговариваясь и натягивая чехлы, он сделал знак волонтеру: — Оставьте лед еще на пятнадцать минут.       Японцы вежливо кивнули. Трибуны опустели, свет над дальними секторами погас, оставив в живых только центральные прожекторы. Холод арены мгновенно стал острее.       Миша, который до этого сидел в тени верхних рядов, спустился ниже. Он видел, как уходят последние фигуристки, и как Яна остается одна в центре этого белого безмолвия. Её фигурка в черной форме казалась совсем крошечной. — Раскаталась? — голос Тимура разрезал тишину, как скальпель. — теперь забудь про усталость. Мы здесь одни, никто не видит твоих капризов. — Тимур, я правда… — Яна подъехала к борту, едва удерживаясь на прямых ногах. Желудок снова скрутило спазмом, во рту пересохло. — я не чувствую прыжок. Давай просто дорожку… — Прыгаем аксель, Яна, — перебил он её холодным, не терпящим возражений тоном. — прямо сейчас. В четыре оборота. Пока ты его не почувствуешь, со льда не уйдешь. Мне плевать, сколько раз ты упадешь, но ты обязана уйти из этого зала с ощущением докрута.       Миша вцепился в поручень трибуны. Его охватил холодный ужас. Он знал, что Яна сейчас в состоянии физического хаоса. Пытаться прыгнуть четверной аксель под действием экстренной контрацепции и после бессонной ночи — это было не просто жестко, это было преступно.       Яна развернулась. Её качнуло. Она начала набирать скорость, заходя на прыжок по большой дуге. Миша видел, как она тяжело дышит, как её плечи судорожно поднимаются.       Толчок. Она ушла в воздух, но её тело не выровнялось. Ось была безнадежно завалена. Три с половиной оборота — и Яна рухнула на лед с таким грохотом, что Мише показалось, будто треснул сам каток. Она проехала на боку до самого борта и замерла. — Вставай! — рявкнул Тимур. — Слишком медленный заход! Еще раз!       Миша сорвался с места, пробежал по рядам вниз к самому стеклу. — Тимур! — крикнул он, не выдержав. — Хватит! Посмотри на неё, она же сейчас сознание потеряет!       Тренер резко обернулся. Его глаза сузились. — Шайдоров? Ты еще здесь? Пошел вон из зала! Живо! Это не твоя тренировка и не твои сопли. Марш в отель, пока я не позвонил твоему отцу.       Миша замер. Он понимал, что если сейчас устроит скандал, Тимур окончательно выйдет из себя и отыграется на Яне. Он сделал вид, что уходит, но вместо этого нырнул в проход для заливщиков льда. Оттуда, из темноты за бортами, он видел всё. Яна поднялась. Её лицо было не просто бледным — оно было землистым. Она зашла на вторую попытку. Снова падение. На этот раз она ударилась бедром, и звук удара был тупым и тяжелым. Она не вставала секунд десять, просто хватая ртом воздух. — Мавцен, я жду! — голос Тимура звенел от ярости. — Вставай! Ты лидер чемпионата мира или тряпка?!       Миша закрыл глаза рукой, чувствуя, как его самого начинает трясти от бессилия. Он видел, как Яна на коленях доползла до середины льда, как она судорожно сглатывает, борясь с рвотным позывом. — Боже, в каком же она дерьме, — билось в его голове. — Илья… Илья убьет всех нас, если она сейчас покалечится.       Она зашла на третью попытку. На этот раз она даже не смогла сгруппироваться — ноги просто отказали на вылете. После падения Яна не шевелилась. Её ладони были распластаны по льду, а из хвоста выбились мокрые пряди. Было слышно только её прерывистое, свистящее дыхание, которое эхом отдавалось в пустых трибунах.       Тимур замер у борта. Его кулаки, добела сжимавшие пластик, медленно разжались. Ярость, которая гнала его вперед последние полчаса, внезапно испарилась, оставив после себя липкий, холодный страх. Он увидел, как её плечи мелко дрожат, и это не было похоже на обычную истерику. — Яна…? — его голос, только что гремевший на всю арену, вдруг стал хриплым и тихим.       Она не ответила. Только судорожно выдохнула, уткнувшись лбом в холодный лед.       Тимур, забыв, что он без коньков, шагнул на лед в своих ботинках. Он едва не поскользнулся, неловко балансируя руками, пока не добрался до нее. Он опустился на колени прямо в лужу от подтаявшего льда, и его лицо, обычно высеченное из гранита, сейчас исказилось от пугающей тревоги. — Мавцен, посмотри на меня. Ну же, — он осторожно коснулся её плеча, и его пальцы заметно дрожали. — где болит? Спина? Голова? Что с тобой?       Яна медленно повернула голову. Её лицо было землистого цвета, а губы пугающе синими. Взгляд был расфокусирован, словно она смотрела сквозь него. — Пожалуйста... — прохрипела она, и в этом звуке было столько детской беспомощности, что Тимур непроизвольно вздрогнул. — Тимур... мне очень плохо. Меня сейчас вырвет...       Он увидел, как её зрачки хаотично бегают, и понял, что дело не в капризах. Он перегнул. Он едва не уничтожил её собственными руками. — Тише, тише... — Тимур подхватил её под мышки, пытаясь помочь подняться. Его голос стал непривычно мягким, почти отеческим, каким он не разговаривал с ней с самого детства. — всё, закончили. Слышишь? Никаких акселей. Хватит на сегодня. Прости меня... занесло.       Миша, наблюдавший за этим из своего укрытия, видел, как Тимур бережно, почти на руках, дотащил её до калитки. Тренер сам расшнуровал ей коньки дрожащими руками, чего не делал никогда в жизни, и набросил на её плечи свою тяжелую куртку. — Иди…, — выдохнул он, заглядывая ей в глаза и пытаясь найти там хоть каплю прежнего огня, но видел только пустоту. — иди в отель. И... завтра в девять просто приди. Если не сможешь кататься, то мы снимемся. Слышишь, Яна? Плевать на медали. Только приди в себя.       Яна не ответила. Она навалилась всем весом на бортик, хватая ртом воздух. Тимур стоял рядом, не решаясь отойти, его ладонь всё еще поддерживала её за локоть, словно он боялся, что если отпустит, она рассыплется.       Миша выскочил из тени коридора, когда Тимур уже скрылся в тренерской, выглядя постаревшим на десять лет. Яна шла вдоль стены, прижимая одну руку к животу, а другой судорожно цепляясь за бетонные выступы. — Яна! — Миша подлетел к ней, мгновенно подхватывая её, когда её колени начали подгибаться.       Она подняла на него глаза. В них не было жизни, только ужасающая усталость. — Миш... скажи Илье... пусть он меня заберет, — прошептала она и окончательно обмякла на его руках. — Идем, Янчик, идем, — Миша закинул её сумку на плечо, чувствуя, как его самого колотит от пережитого ужаса. — держись за меня. Я тебя не брошу.       Он вел её к выходу, почти неся на себе, и в голове билась только одна мысль: — Лишь бы Илья не сошел с ума, когда увидит, что от неё осталось.