Координаты льда

24 марта 2023. 21:17. Saitama Super Arena.

      Вечерняя тренировка напоминала поминки. Лед на тренировочном катке Сайтамы казался бесконечным и враждебным. Освещение сейчас было чуть тусклее, чем пару часов назад, и в этом полумраке Илья и Миша выглядели как две тени, запертые в замкнутом круге.       Илью штормило. Хаос внутри него был таким плотным, что он почти физически не чувствовал коньков. Он заходил на четверной аксель, прыжок, который обычно был его стихией, его воздухом, и раскрывался на середине крутки, втыкаясь в лед со страшным скрежетом. Он не исправлял ошибки. Он просто катился дальше, глядя в пустоту перед собой, а в ушах набатом бил звук падения Яны. Каждое его движение было рваным, лишённым той самой «малининской» легкости. Он не тренировался — он пытался выплеснуть через физическую боль ту беспомощность, которую ощутил сегодня.       Миша находился в другой стадии ада — в полной прострации. Он не прыгал вообще. Он просто нарезал круги по периметру, заложив руки за спину, и его плечи под курткой мелко дрожали. Его взгляд был вбит в одну точку на борту. Миша был там, за той дверью, он слышал всё: и звон разбитого стекла, и то, как Яна хрипела, задыхаясь от собственной ярости. Он чувствовал себя выжженным дотла. Для него этот лед сейчас был просто замороженной водой, на которой несколько часов назад закончилась жизнь той девочки, которую он знал.       У борта стояло тяжелое, свинцовое молчание. Роман Скорняков и Татьяна Малинина не произносили ни слова. Роман стоял, скрестив руки, и его взгляд, обычно цепкий и аналитический, сейчас был полон неприкрытой тревоги за сына. Он видел, что Илья на грани срыва, что его координация поплыла не от усталости, а от психологического шока.       Рядом, чуть поодаль, замерли Станислав Шайдоров и Алексей Урманов. У обоих в карманах не переставая вибрировали телефоны, но никто не спешил их доставать. Это было то самое мужское молчание людей, которые понимают: профессиональные советы сейчас бессмысленны. — Это Виктор. Снова, — негромко, почти одними губами произнес Урманов, глядя на экран. — пятнадцатый пропущенный. Я не могу поднять трубку. Что я ему скажу? Что его дочь на пьедестале чуть не умерла, а Тимур ведет себя так, будто ничего не произошло?       Станислав только крепче сжал челюсти. Его телефон тоже разрывался — звонила мама Яны. В Астане сейчас была ночь, и там творилось безумие. Федерация молчала, Тимур заблокировал всех, и единственной надеждой для родителей остались те, кто стоял сейчас у этого борта. — Тимур трус, — глухо выдохнул Станислав, не отрывая взгляда от Миши. — сбросить вызовы и запереться в номере — это проще всего. А нам теперь смотреть, как пацаны разваливаются перед произвольной. Ты глянь на них, они же не здесь. Они в той раздевалке остались.       Урманов кивнул, поправляя воротник куртки. Его лицо казалось серым в свете прожекторов. Он помнил Яну еще ребенком, помнил её смех, и видеть её сегодня, изломанную, уничтоженную собственной «историей», для него было почти физической болью. — Это не тренировка, — тихо добавил Урманов. — а какие-то поминки. И я боюсь, что завтра на лед выйдут не фигуристы, а тени.       Миша в очередной раз проехал мимо борта, и Станислав увидел его глаза — пустые, подернутые серой дымкой. Отец хотел что-то сказать, положить руку на плечо, но вовремя осекся. В этой тишине любое слово было бы лишним.       Скрежет коньков о лед в тишине пустого катка казался оглушительным. Илья в очередной раз зашел на прыжок, но на взлете его просто выключило — он раскрылся, не сделав и двух оборотов, и плашмя рухнул на бок. Ледяная крошка впилась в лицо, но он не спешил подниматься. Ему хотелось вмерзнуть в этот лед, лишь бы не чувствовать того, что жгло изнутри.       Миша проехал мимо, даже не посмотрев в его сторону. Он всё ещё скользил по кругу, как заведенный механизм. У борта Роман Скорняков обменялся коротким взглядом со Станиславом Шайдоровым. Слова были не нужны. Роман просто кивнул на выход. — Всё, парни, на сегодня закончили, — голос Романа прозвучал сухо, надтреснуто.       Илья поднялся, медленно. Он не смотрел на отца. Он вообще ни на кого не смотрел. Чехлы на лезвия легли с тупым щелчком, и этот звук стал сигналом к отступлению. Они шли по длинному, пахнущему резиной коридору в полном молчании. Слышно было только, как в карманах надрываются телефоны — Астана требовала ответов, которых ни у кого не было.       В раздевалке свет ударил по глазам слепящим белым цветом. Илья сел на скамью, уперся локтями в колени и просто замер, не снимая коньков. Перед глазами всё еще стояла та сцена, которую он застал, когда ворвался в женскую раздевалку.       Он прибежал слишком поздно. Он хотел быть тем, кто спасет, кто заслонит, кто вынесет её оттуда. Но вместо этого он увидел Тимура — холодного, расчетливого тренера, который сидел на коленях в луже воды и осколков, прижимая к себе изломанную Яну. Тот звук, с которым Тимур хрипел ей в плечо, — это было страшнее любого падения. Это был крах всего, во что Илья верил. — Почему ты меня не пустил? — голос Ильи был тихим, севшим, почти неузнаваемым. Он не смотрел на Мишу, его взгляд был прикован к собственным рукам. — Ты был там, у двери, как стена. Я слышал, как там что-то разбилось…       Миша медленно стягивал чехлы, его движения были механическими. Он долго молчал, подбирая слова, которые не звучали бы как приговор. — Потому что ты бы вошел и спас её, Илья, — наконец произнес Миша, подняв голову. Его глаза были сухими и воспаленными. — а ей в ту секунду не нужно было спасение. Ей нужно было выжечь из себя всё то, что Тимур туда заталкивал. Всю эту историю, всю эту сталь.       Илья резко вскинул голову. — И ты просто стоял и слушал, как она там… — он запнулся, не в силах произнести слово «выла». — я видел его, Миша. Я видел Тимура на коленях. Он плакал! Ты понимаешь? Тимур плакал над ней, как над мертвой! Что он с ней сделал, если он сам… сам сломался? — Он её не «сделал», Илья. Он её добил, — Миша горько усмехнулся, глядя в пустоту. — я стоял там и слышал такое, чего ты никогда не должен был слышать. Она кричала, что всё кончено. Что она забирает документы и больше никогда не выйдет на лед. Что она «пустое место».       Илья замер. Этого он не знал. Он видел только результат — изломанную Яну в руках рыдающего тренера. Но услышать это сейчас от Миши было как получить удар под дых. — Она… она реально так сказала? — прошептал он. — Уходит? — Она была в таком состоянии, Илья, когда хочется содрать с себя кожу, лишь бы не помнить этот лед, — Миша тяжело выдохнул и прислонился затылком к шкафчику. — я видел, как он набросил на нее олимпийку. Пытался закрыть её от мира, от камер… от нас.       Илья закрыл лицо ладонями. В раздевалке пахло сталью и застоявшимся потом, но для него этот воздух теперь вонял гарью. — Мы завтра выходим на финал, — Илья заговорил в ладони, и его голос дрожал. — а я… я просто не знаю, как мне прыгать. Я не знаю, как мне вообще смотреть на этот лед, если она на нем… если она на нем сгорела.       Миша посмотрел на друга с пугающей, взрослой серьезностью. — Нам придется, Илья. Потому что если мы сейчас тоже развалимся, то всё, что она сделала сегодня на том акселе, будет окончательно зря. Мы единственные, кто видел её не «Ведьмой», а человеком. И ради неё нам завтра надо выстоять.

***

      Темнота в номере была густой, почти осязаемой. Яна лежала на боку, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом. Оно быстро пропиталось водой с её тела — она так и не вытерлась после душа, не нашла в себе сил даже на это простое движение. Холодная влага липла к коже, но внутри всё выгорело настолько, что внешний холод казался почти ласковым.       Пресс-конференция прошла как в тяжелом, мутном бреду. Вспышки камер вонзались в глаза, вопросы журналистов долетали обрывками фраз, на которые она отвечала механически, одними губами. Она видела свои руки на столе, белые, чужие, с поломанными ногтями, и не узнавала их. Это была не она. Это была какая-то восковая фигура, которую выставили на обозрение после крушения.       На тумбочке, не замолкая, вибрировал телефон. Экран то и дело разрезал темноту короткими вспышками, высвечивая бесконечную ленту боли и тревоги: Мамуля (22 пропущенных) Папуля (15 пропущенных) Главная фанатка Чжун Ли (8 сообщений) Мелочь пузатая (5 пропущенных)       Яна даже не поворачивала головы к телефону. Что она им скажет? Что железная Мавцен закончилась в той луже у разбитого зеркала? Что она больше не хочет и не может дышать этим ледяным воздухом?       В правой руке она до боли сжимала стальной брелок-конек. Сейчас этот кусочек металла был единственным якорем, не дававшим ей окончательно раствориться в этой темноте. Она теребила его пальцами, чувствуя каждую грань, каждый изгиб крошечного лезвия, словно пыталась через него передать сигнал: «Я здесь. Мне больно».       Левой рукой она судорожно перебирала красную нитку на запястье. Она была совсем новой, яркой, еще не успевшей потускнеть. Яна тянула её, проверяя на прочность, чувствуя, как нить врезается в кожу. Это было всё, что связывало её с ним. С тем Ильёй, который не видел её позора, который всё еще верил в её магию. — Я всё закончу… — прошептала она в потолок. Голос был сухим, надтреснутым. — завтра. Прямо утром.       Она закрыла глаза, и перед ними снова возник аксель. Тот самый момент, когда опора ушла из-под ноги, и мир перевернулся. Она видела лицо Тимура в раздевалке, слышала его хриплый плач и понимала: они оба сгорели.       Яна сильнее сжала брелок, так, что сталь впилась в ладонь. Ей казалось, что если она отпустит его или эту нитку, она просто перестанет существовать. Тишина в номере была такой плотной, что в ней слышался только один звук — тихий, монотонный стук её собственного сердца, которое отказывалось верить, что «история» закончилась именно так.       Илья не стучал. Он знал, что если постучит, она не ответит, а если ответит — это будет очередное «уходи», которое добьет их обоих. Он просто приложил пластиковую карту к замку. Короткий электронный писк прозвучал в пустом коридоре как выстрел, и дверь тяжело поддалась.       В номере было темно, пахло сыростью и отельным кондиционером. Илья замер на пороге, прислушиваясь к тишине, пока его глаза привыкали к сумраку. Он увидел на кровати неподвижный контур под одеялом. — Яна… — тихо позвал он, и его голос сорвался.       Он подошел ближе, опустился на край кровати, и сердце его пропустило удар. Одеяло было насквозь мокрым, холодным. Когда он осторожно потянул край, чтобы заглянуть ей в лицо, он увидел её плечо — бледное, в красных полосах от страз, и капли воды, которые так и не высохли на коже. Она была абсолютно нагой, беззащитной, лишенной своей брони из фатина. — Глупая… ты же простудишься, — прошептал он, и в этом шепоте было столько нежности, сколько не вместил бы в себя весь этот огромный мир.       Яна не вздрогнула. Она только крепче сжала в кулаке свой брелок-конек и до боли натянула красную нить на запястье. Она смотрела в потолок пустыми глазами, и в этом взгляде не было жизни — только серая мгла.       Илья не стал задавать вопросов. Он начал действовать так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Он аккуратно, почти не касаясь кожи, вытянул из-под неё мокрую простыню, накинул сверху сухое покрывало и сам нырнул под него, обнимая её сзади. Он прижал её к себе, пытаясь согреть своим телом, своей кожей, которая всё еще горела после тренировки.       Он зарылся лицом в её влажные волосы, которые пахли каким-то цветочным шампунем. — Маленькая моя… — он начал покрывать её плечи и шею невесомыми поцелуями. — всё закончилось. Слышишь? Весь этот ад… он там, за дверью. Здесь только мы.       Яна молчала, но Илья чувствовал, как её тело, до этого жесткое, как натянутая струна, начало медленно, по миллиметру, сдаваться. Она развернулась к нему в кольце его рук — медленно, как во сне. Её кожа была ледяной, и Илью обожгло этим холодом.       Она уткнулась лбом в его ключицу, пряча лицо, и судорожно вздохнула. Это не был плач — у неё не осталось слез. Это был звук выходящего из легких воздуха, который она задерживала слишком долго. — Айналайын… — выдохнул Илья ей в самый висок, повторяя то самое слово, которым она когда-то назвала его. Он не до конца понимал его сакральный смысл, но чувствовал, что сейчас это единственное слово, способное пробить её кокон. — моя любимая, я здесь, я никуда не уйду.       Яна вдруг вцепилась в его футболку, сжимая ткань так сильно, что пальцы побелели. Она прижалась к нему всем телом, жадно, отчаянно, будто он был последним баллоном с кислородом на дне океана. В этом жесте была вся её правда: ей было плевать на серебро, на Тимура, на журналистов. Ей просто нужно было, чтобы кто-то живой и теплый держал её, пока мир вокруг окончательно не рассыпался в пыль. — Не отпускай, — прохрипела она, и это были первые слова за несколько часов, в которых не было ненависти. Только голая, страшная просьба о спасении.       Илья сжал её еще крепче, переплетая свои пальцы с её ладонью, в которой всё еще был зажат стальной конек. Красная нитка на их запястьях соприкоснулась, замыкая круг. — Никогда, — пообещал он, целуя её в макушку. — слышишь? Никогда.       Илья чувствовал, как от её кожи исходит почти могильный холод. Она застыла, замуровала себя в этом оцепенении, и мокрая постель только довершала картину этого добровольного саморазрушения. — Янка, посмотри на меня, — он аккуратно отстранился, заставляя её разжать пальцы, вцепившиеся в его футболку. — тебе нужно согреться.       Она посмотрела на него — пустая, с темными кругами под глазами, которые на бледном лице казались глубокими провалами. Взгляд скользнул по его лицу и замер где-то в районе плеча. Яна не сопротивлялась, когда он осторожно вытащил её из-под мокрого одеяла. Она была как тряпичная кукла: руки безвольно падали, голова клонилась в сторону.       Илья нашел в шкафу её самую мягкую, объемную толстовку — ту самую, его, в которой она обычно пряталась от мира на сборах. Он бережно, как ребенка, просунул её руки в рукава, стараясь не задеть свежие царапины на плечах. — Вот так… — шептал он, поправляя капюшон. — теперь носки. Где твои самые теплые?       Он нашел их в чемодане — пушистые, нелепые, совсем не вяжущиеся с образом «Ведьмы». Опустившись на пол перед кроватью, Илья взял её ледяные ступни в свои ладони, растирая их, пытаясь разогнать кровь. Яна сидела на краю постели, свесив голову, и просто наблюдала за его движениями, будто это происходило не с ней.       Илья достал из шуршащего пластикового пакета еще теплый контейнер с онигири и рисом — стандартный набор из круглосуточного магазина через дорогу от отеля. Он даже не помнил, как расплачивался, всё было как в тумане. — Ян, посмотри на меня, — он мягко взял её за подбородок, заставляя отвлечься от созерцания пустоты. — тебе нужно поесть. Хоть пару ложек.       Он открыл пластиковую крышку, и по комнате поплыл специфический запах соевого соуса и теплого пара. Илья поднес ложку к её губам. Яна сначала инстинктивно сжала их, но он не отступил, прижимаясь своим плечом к её плечу, давая почувствовать тепло своего тела сквозь серую толстовку. — Давай, совсем немного. Просто чтобы внутри стало теплее. Пожалуйста, любимая.       Она медленно перевела на него взгляд. В глубине её расширенных зрачков что-то дрогнуло. Она приоткрыла рот, принимая первую порцию. Рис казался ей пресным, как вата, но тепло начало медленно просачиваться внутрь, вытесняя тот ледяной ком, что стоял в горле.       Илья поил её чаем из бумажного стаканчика, придерживая его за дно, потому что её пальцы мелко подрагивали. — Послезавтра… — она запнулась, глядя на пар от чая. — Илья, я не хочу выходить на показательные. Я не могу снова надеть эти коньки. Мне кажется, если я их зашнурую, я просто сдохну.       Илья отставил стакан на тумбочку, прямо рядом с вибрирующим телефоном, и сел на кровать, обнимая её за плечи. Он притянул её к себе, заставляя почувствовать мерный ритм своего сердца. — Значит, не наденешь, — просто сказал он, целуя её в макушку. — если не захочешь, мы найдем способ. Я буду рядом. Всю ночь, всё утро. Весь мир может обсуждать протоколы, а мы просто побудем здесь.       Яна вдруг уткнулась лбом в его шею, будто он был единственной точкой опоры в пространстве, которое продолжало рушиться. — Мне страшно, — прошептала она в его ключицу. — мне так страшно, что я больше не Ведьма. Что под этой кожей… ничего нет, только пустота. — И хорошо, — выдохнул он, закрывая глаза. — быть Ведьмой чертовски тяжело. Будь просто собой. Моей Яной.       Горячий рис и чай сделали свое дело — организм Яны, истощенный до предела, просто отключился. Она уснула внезапно, прямо у Ильи на плече, все еще сжимая в кулаке стальной брелок. Ее дыхание стало глубоким, но прерывистым, а пальцы на его футболке постепенно расслабились.       Илья осторожно, затаив дыхание, переложил ее на подушку. Он натянул сухое одеяло до самого подбородка, спрятав серую толстовку и красную нитку на запястье. В темноте ее лицо казалось совсем детским и пугающе бледным, лишенным той хищной маски ведьмы, которую она носила на льду.       На тумбочке снова вспыхнул экран. Вибрация в этой тишине била по ушам. Илья взял телефон. Он знал, что это неправильно, что это ее личное пространство, но вид бесконечного списка пропущенных от родителей и брата вызывал у него физическую тошноту. Он открыл мессенджер. Чат с Асемой висел в самом топе. Главная фанатка Чжун Ли:  ЯНОЧКА ТЫ ТАКАЯ УМНИЦА!!!! Яна, ответь! Что происходит?! Тетя Лена в истерике, твой папа звонит кому-то. Почему Тимур не берет трубку?! Янка, не молчи, пожалуйста!       Илья посмотрел на спящую Яну, потом на экран. Его пальцы замерли над клавиатурой. Он не мог врать Асеме, не мог написать «все нормально». Он быстро набрал ответ, стараясь, чтобы свет от экрана не разбудил ее:

Яна: 

Это Илья. Она спит, я с ней. Асема, не звоните ей пока, пожалуйста. Тут просто тотальный пиздец. Она разбита, пока просто дайте ей поспать.

      Илья отложил телефон экраном вниз, и комната снова погрузилась в зыбкий, серый сумрак, разрезаемый лишь тусклым светом уличных фонарей Сайтамы сквозь щель в шторах. Вибрация прекратилась. Тишина стала абсолютной, тяжелой, почти осязаемой.       Он остался сидеть на краю кровати, глядя на Яну. В этой огромной толстовке она казалась совсем маленькой, почти невесомой под тяжелым одеялом. Её лицо, очищенное от черного грима и ярости, выглядело пугающе беззащитным. Тонкая полоска красной нитки на запястье ярко выделялась на фоне бледной кожи — единственный яркий штрих в этом сером мире.       Илью накрыло. Весь тот адреналин, который гнал его через ночной город, через охрану отеля, через страх перед гневом отца, вдруг испарился, оставив после себя выжженную пустыню.       Он вспомнил лицо Тимура в раздевалке. Этот образ стоял перед глазами как несмываемое пятно. Видеть, как рушится человек, которого ты считал незыблемой скалой, было невыносимо. Если Тимур сломался и рыдал на полу, то что осталось от Яны?       Илья сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его трясло. Не от холода, а от той дикой, первобытной беспомощности, которую он ощутил сегодня. Он — лучший в мире, он прыгает прыжки, которые не подвластны законам физики, но он не смог поймать её, когда она падала. Ни на льду, ни там, за дверью раздевалки.       Он посмотрел на её руку, высунувшуюся из-под одеяла. Пальцы даже во сне не выпускали его же стальной брелок. — Тотальный пиздец, — эхом отозвались в голове его собственные слова Асеме. И это было самым точным определением.       Илья осторожно протянул руку и коснулся кончиками пальцев её ладони. Она была теплой — наконец-то согрелась. Он закрыл глаза, пытаясь выровнять собственное дыхание. Ему хотелось кричать, ударить в стену, разнести этот номер к чертям, но он только сильнее сжал челюсти. Сейчас он не имел права на свой срыв. Свои поминки по её мечте он уже отбыл на льду Сайтамы. Здесь он должен был быть тишиной.       Он понимал, что через несколько часов наступит утро, начнутся звонки от федерации, которые потребуют объяснений. Придет Тимур — уже собранный, в застегнутом на все пуговицы пиджаке, с холодным взглядом, пытающийся склеить то, что восстановлению не подлежит. Они будут говорить о показательных, о контрактах, о будущем.       А Илья смотрел на свою спящую девочку и знал: никакого «завтра» для неё сейчас не существовало. Была только эта ночь, этот мокрый матрас и красная нитка, связывающая их в этом хаосе.       Он так и остался сидеть, не шевелясь, охраняя этот хрупкий, изломанный сон. В голове крутилась только одна мысль: он не даст ей закончить. Он ляжет дверью, он выкрадет её паспорт, он сделает что угодно, но не даст ей исчезнуть в этой пустоте. Потому что если исчезнет она, то и его аксели больше не будут иметь никакого смысла.       В темноте номера время остановилось, оставив их двоих на самом краю мира, где лед больше не имел значения.

***

25 марта 2023. 15:43. Сайтама. 

      Яна проснулась от того, что солнце в Сайтаме стало слишком агрессивным. Оно пробивалось сквозь узкую щель в плотных шторах, разрезая полумрак номера ровным золотистым лезвием. Она долго не открывала глаза, боясь, что вместе со зрением вернется и вчерашний день, который она так отчаянно пыталась вытравить из памяти.       Сначала она почувствовала тяжесть. Одеяло казалось тяжелым, а тело чужим, будто его собрали заново, но забыли смазать суставы. На ней всё еще была та самая толстовка. Она была сухой, мягкой и до сих пор хранила едва уловимый запах Ильи.        Яна медленно перевернулась на бок. Постель рядом была пуста и уже остыла. Илья ушел.       Она приподнялась на локтях, и голову тут же прострелило тупой болью. Морально внутри было абсолютно глухо — ни злости, ни слез, только серая, безжизненная пустыня. Тотальное «ничего».        На тумбочке, прямо поверх её молчащего телефона, лежал листок из блокнота. Рядом стоял закрытый стакан с чаем и небольшой пластиковый контейнер с сэндвичами из комбини. Видимо, Илья раздобыл их внизу, прежде чем оставить её.       Яна протянула дрожащую руку и взяла листок. Он был прижат стальным брелоком. Холод металла мгновенно отрезвил, напомнив о том, как она сжимала его ночью, как за последнюю надежду.

«Маленькая моя, я ушел к себе готовиться, отсыпайся.»

      Она перечитала это слово несколько раз, проводя подушечкой пальца по бумаге. «Маленькая моя» — оно не дарило радости, но давало возможность сделать первый осознанный вдох.       Яна села на край кровати, опустив ноги на ковер. В номере стояла звенящая тишина, нарушаемая только гулом кондиционера. Чай в стакане уже почти остыл, но она заставила себя сделать глоток. Горько-сладкая жидкость обожгла горло, возвращая вкус к реальности.       Она знала, что за этой дверью мир продолжает вращаться. Что федерация уже разослала победные релизы о её «серебре». Что Тимур, возможно, сейчас сидит в лобби, скрывая за маской безразличия вчерашний крах. Но здесь, в номере, время замерло на отметке её личного апокалипсиса.       Яна посмотрела на телефон. Экран был забит уведомлениями, но она не спешила их открывать. Ей нужно было еще пару минут этой тишины, прежде чем она снова станет той, от которой все чего-то ждут.       Она открыла пластиковый контейнер. Запах сэндвичей с тунцом и майонезом, специфический и резковатый,  ударил в нос. Желудок отозвался глухим протестом, но Яна заставила себя откусить маленький кусочек. Хлеб казался ватой, вкус был едва различим, но она жевала медленно, механически, как учили на сборах: еда — это топливо, даже если внутри всё выгорело дотла. Проглотив пару кусков, она почувствовала, как по телу прошла легкая волна тепла. Дрожь в пальцах стала чуть меньше.       Она взяла телефон. В списке пропущенных десятки имен. Чиновники из федерации, которые уже вовсю праздновали её «серебро», сообщения от фанатов в инстаграме — все они хотели от неё чего-то: комментариев, выходов, улыбок на банкете. Но она пролистала их всех до самого конца, пока не нашла контакт младшего брата.       Палец замер над кнопкой вызова. Яна глубоко вздохнула, поправляя на запястье красную нитку. Ей нужно было услышать голос того, кто любит её просто так. Не за прыжки, не за медали, а за то, что она — его Янка.       Гудок. Еще один. — Алло, Янка! — голос Илюхи ворвался в тишину номера как взрыв хлопушки. — Ты чего так долго не брала? Мы тут с мамой чуть с ума не сошли!       Яна закрыла глаза, прижимая телефон к уху так сильно, что заныла челюсть. — Илюш... — прошептала она. Голос был сухим и хриплым, будто она долго кричала, хотя всю ночь молчала. — Янка, ты видела, что там в интернете пишут? Говорят, ты железная! Папа сказал, что после такого падения встать и докатать — это... это как на войну сходить. Мама плакала вчера, когда ты на пьедестале стояла, а я всем пацанам в классе сказал, что моя сестра вторая в мире! Слышишь, вторая на всей планете!       Яна слушала его захлебывающийся, искренний восторг, и в груди наконец что-то дрогнуло. Не радость, нет. Это была острая, колючая жалость к самой себе и к этому маленькому мальчику, который так искренне верил в её «величие». — Я слышу, Илюш... слышу. — Ты только не грусти, ладно? Папа сказал, серебро — это тоже золото, только с характером. Ты когда приедешь? Я тебе рисунок нарисовал, где ты с крыльями. Привези мне ещё одну штучку из Японии, ладно? С покемоном! — Привезу, маленький мой. Обязательно привезу, — Яна сглотнула подступивший ком. — Илюш, передай маме, что я... что я в порядке. Мне пора, скоро у пацанов соревнования. — Давай, Янка! Передай Мишане и жениху нашему, что я в них верю!       Она отключилась. Тишина снова сомкнулась над ней, но теперь она была другой. Разговор с братом будто немного разредил воздух.        Яна посмотрела на часы. До произвольной программы парней оставалось меньше трех часов. Илья и Миша сейчас, скорее всего, уже на арене или выезжают из отеля. Илья, который провел всю ночь в этом номере, согревая её своим телом, сейчас должен был выйти на лед и сделать невозможное.       Морально ей было невыносимо даже просто поднять взгляд на зеркало, но она знала: она не может оставить Илью одного. Не после того, как он вытащил её из того ледяного ада прошлой ночью.       Она должна была показать ему, что она дышит. Что «танк» еще не сдан в утиль, даже если броня треснула пополам.

***

      Яна стояла перед зеркалом в ванной, и её движения были пугающе точными, почти хирургическими. Она красилась, выстраивая стену между собой и миром, который вчера выпотрошил её на глазах у миллионов.       Сначала тон. Густой, мертвенно-бледный, он лег на кожу плотной маской, буквально «забетонировав» лицо. Под этим слоем исчезли тени под глазами, исчезла нездоровая краснота век, исчезла сама жизнь. Лицо превратилось в неподвижный белый фарфор, на котором не могла проступить ни одна эмоция. Следом пошел черный карандаш. Яна обвела глаза жирными, угольными линиями, густо растушевывая их к вискам. Получились два глубоких, темных провала, в которых застыло всё то, что она чувствовала ночью. Это была боевая раскраска существа, которое решило выйти на свет, не имея на это никаких сил.       Она натянула на себя огромную черную кожанку. Грубая кожа пахла сталью и холодом, она скрывала под собой серую толстовку Ильи и хрупкость её собственного тела, которое всё еще подрагивало от фантомного озноба. Капюшон — на голову, наушники — в уши. Baptism от Crystal Castles взорвался в голове синтетическим скрежетом. Грязный, бьющий по нервам звук идеально резонировал с её внутренним состоянием. Желание крепко затянуть петлю на шее никуда не делось, оно просто упаковалось в этот черный кожаный кокон и затихло под слоем белого бетона.       Яна сидела в самом углу сектора для атлетов, вцепившись пальцами в края сиденья так, что костяшки побелели. Она видела всё как сквозь мутное стекло, отделенная от реальности электронным вокалом Элис Гласс.       Миша вышел на лед в первой разминке. Яна видела его лицо на огромном кубе под потолком — он был бледным от напряжения. Прокат был тяжелым. Это не было похоже на танец, это была изматывающая, грязная драка за каждый оборот. Миша заходил на прыжки с каким-то обреченным упрямством, но лед сегодня его не принимал. Недокруты, жесткие выезды, потерянные уровни на вращениях... Яна видела, как он борется, как его буквально «ведет» после каждого приземления. Итог на табло — 14-е место. Для Миши это был крах, сокрушительный удар, который оставил его стоять у бортика с абсолютно пустым взглядом.       А потом, спустя вечность томительного ожидания, вышел Илья.       Весь зал затих, когда он встал в начальную позу. В его движениях не было вчерашней осторожности, в них была чистая, концентрированная ярость. Он прыгал четверные так, будто бросал вызов законам физики, каждый раз приземляясь с оглушительным щелчком лезвия об лед. Это был полет над пропастью. Яна стянула наушники на шею, и шум трибун ударил по ушам, смешиваясь с музыкой его программы. Илья летал. Он вырывал своё место зубами, вкладывая в каждый жест всё то, что они пережили за последние сутки.       Когда загорелись цифры, 3-й в мире, арена взорвалась. Бронза. Огромный успех.       Илья стоял в центре льда, тяжело дыша, и его взгляд сразу метнулся к трибунам. Он искал только одно — свою Яну в тени секторов. И когда он нашел её, когда увидел эту бледную маску с черными глазами-провалами, его плечи наконец опустились.       Яна не улыбалась. Она просто сидела, глядя на него, и чувствовала, как под слоем тонального крема по щеке скатывается единственная, почти случайная капля пота. Прокаты закончились. Чемпионат мира для них был официально завершен.       Подсобные помещения арены встретили их гулким эхом и запахом нашатыря. Илья стоял у бетонной колонны, всё еще тяжело дыша после проката, с растрепанными волосами и прилипшей к виску прядью. Его бронзовая медаль была небрежно засунута в карман олимпийки — сейчас она значила для него меньше, чем то, что Яна вообще нашла в себе силы спуститься сюда.       Миша сидел рядом на пластиковом ящике для инвентаря. Его 14-е место горело перед глазами как клеймо. Он со злостью сдирал тейп с голеностопа, не поднимая глаз.       Яна подошла к ним медленно. Черная кожанка висела на ее плечах тяжелым панцирем, а тоналка на лице при холодном свете люминесцентных ламп делал её похожей на призрака. Она сняла наушники, и музыка Crystal Castles затихла, оставив их в колючей тишине подтрибунки. — Я выйду на показательные, — её голос был едва слышным, сухим, как шелест наждачки по металлу. — выйду в последний раз. А послезавтра… послезавтра всё. Я больше не хочу этого чувствовать. Я хочу, чтобы меня просто не было.       Она произнесла это и закрыла глаза, ожидая, что мир наконец расступится и поглотит её. Желание исчезнуть было уже не просто мыслью — это была физическая потребность, как жажда. Ей казалось, что если она ещё раз наденет коньки, то просто рассыплется в серую пыль прямо на этот кафель. — Нет, — Илья произнес это слово так тихо, что оно прозвучало страшнее крика.       Он шагнул к ней. От него пахло растаявшим льдом и тем самым животным адреналином, который бывает только после битвы. Он навис над ней, перекрывая свет ламп, и Яна почувствовала себя запертой в клетке. — Ты не выйдешь «в последний раз», Яна. Ты вообще забудь это слово. — Илья, уйди, — она попыталась отвернуться, но губы медленно задрожали, и черные провалы глаз наполнились мутной влагой. — ты не понимаешь… ты стоишь тут с бронзой, ты герой, ты выгрыз это. А я? У меня это ебучее серебро, которое мне всучили просто потому, что я не сдохла прямо там, на льду! Ты видел эти повторы? Ты слышал, как зал ахнул, когда я чуть не влетела в борт? Это серебро мне в хуй не упёрлось. Вы хотите, чтобы я снова улыбалась этим людям, которые вчера смаковали моё мясо в эфире? Это садизм. — Садизм — это то, что ты сейчас с собой делаешь! — Илья схватил её за плечи, и кожа куртки жалобно скрипнула под его пальцами. — Ты думаешь, нам легко на это смотреть? Ты думаешь, я вчера просто так твои руки грел, чтобы ты сегодня нам в лицо плюнула своим «ухожу»?       Миша вдруг резко вскинулся со скамьи. Его уставшее лицо исказилось от какой-то первобытной обиды. — А я? — выплюнул он, подходя к ним почти вплотную. — Ты о нас подумала, страдалица недоделанный? Я четырнадцатый, просто никто. Я пыль под ногами у этой федерации. Я завтра даже на лед выйти не могу, потому что я позорище, которое не попало в шоу!       Он ткнул пальцем в её сторону, и его голос сорвался на хрип. — Но я, сука, приду на трибуны! Я буду сидеть там и смотреть, как ты катаешься. Потому что если ты сейчас сдашься, Яна, то и мне здесь делать нечего. Ты моя опора, понимаешь ты это своим мозгом или нет? Если ты так закончишь, ты меня живьем похоронишь. Тебе дали второе место в мире, Яна! Мир признал, что ты лучшая. Что ты хочешь доказать?       Яна смотрела на них через пелену черного карандаша, и ей казалось, что её заживо разрывают на части. Вера Ильи впивалась в плечи, как когти, а ярость Миши жгла лицо сильнее любого грима. Они не давали ей права на покой. Они тащили её обратно в этот ад, где нужно дышать, двигаться и соответствовать. — Вы эгоисты… — всхлипнула она, и первая слеза пробила слой «бетона», оставляя грязную серую дорожку. — вы просто боитесь остаться одни. Вам нужен этот щит, чтобы самим не сдохнуть. Вы не меня спасаете, вы себя спасаете! — Да! — Илья почти прорычал это, прижимая её к себе так сильно, что она почувствовала ритм его бешено колотящегося сердца. — Мы спасаем себя! И тебя вместе с нами! Потому что мы одно целое, Яна. И завтра в десять утра ты будешь на тренировке. Я тебя на руках туда занесу, если надо будет. Но ты выйдешь на этот лед и покажешь им всем, что ты не сломалась.       Яна уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как черная кожа куртки холодит кожу. Она ненавидела их в этот момент. Ненавидела за то, что они не дали ей просто закрыть глаза. Ненавидела за то, что их любовь была тяжелее её горя.       Желание сдохнуть никуда не делось, оно просто превратилось в тихую, бессильную покорность. Она знала, что завтра придет. Потому что у неё не осталось сил даже на то, чтобы бороться за свою смерть.

***

26 марта 2023. 10:12. Saitama Super Arena. 

      Огромная чаша арены, еще не согретая дыханием тысяч зрителей, дышала колючим холодом и свежезалитым льдом, который блестел, как зеркало в морге. Яна стояла у борта, вцепившись в него так, что костяшки пальцев побелели. Внутри было не просто пусто — там всё занесло тяжелым, липким пеплом. Её состояние напоминало глубокую депрессию водолаза, у которого в баллонах закончился кислород, а до поверхности — вечность. Каждое движение давалось с трудом, словно кровь в жилах превратилась в холодную ртуть.       Тимур стоял в паре метров от неё. Он не смотрел в её сторону, его взгляд был прикован к пустому льду, но это молчание было тяжелее любого выговора. Между ними всё еще висела та сцена в раздевалке, её сорванный голос, крики о документах и его пугающая неспособность что-либо изменить. Айгуль, чувствуя этот душный вакуум, суетилась рядом с термосом. — Янчик, ну посмотри, какая компания! — она кивнула на лед, пытаясь пробить стену отчуждения. — Джейсон вон уже восьмерки выписывает, Каори светится. Давай, разомнись хотя бы по бортику, просто почувствуй ноги.       На льду действительно была элита. Каори Сакамото с её фирменной широкой улыбкой пролетала мимо, обдавая Яну ледяным ветром и запахом успеха. Джунхван Чха отрабатывал заходы на вращения, его движения были отточены до автоматизма. Джейсон Браун, казалось, вообще не касался льда, превращая обычную раскатку в высокое искусство. Луна Хендрикс и Изабо Левито о чем-то негромко переговаривались у противоположного борта. Все они были живыми, яркими, наполненными либо триумфом, либо огромным облегчением от финала сезона. Яна же на их фоне чувствовала себя выцветшей, разбитой фотографией, которую случайно забыли на скамейке.       На трибунах, в глубокой тени пустых секторов, сидел Миша. Рядом с ним — отец. После вчерашнего краха и четырнадцатого места Яна ожидала увидеть очередную семейную бурю, крики и взаимные обвинения, но они просто сидели плечом к плечу. Отец что-то негромко говорил, положив тяжелую ладонь сыну на плечо, и Миша просто слушал, глядя на лед. В его позе больше не было той уничтоженной обреченности, с которой он уходил из раздевалки. Кажется, их личный «пиздец» наконец начал превращаться в диалог — медленный, болезненный, но настоящий. — Эй, Снежная королева, — Илья подкатил к бортику, резко затормозив и обдав Яну холодом. — пора выходить из анабиоза.       Он не стал ждать, пока она соберет волю в кулак. Илья просто перехватил её за локоть и буквально вытащил на лед. Яна вздрогнула от прикосновения, её ноги в коньках на мгновение показались чужими, ватными. Но Илья крепко держал её, увлекая в центр, где раскатывались остальные. — Давай синхронно, просто дуги, — скомандовал он, подстраиваясь под её сбитый шаг.       Они начали двигаться вместе. Сначала робко, Яна едва касалась льда, боясь сойти с этой хрупкой точки равновесия. Илья чувствовал её скованность каждой клеточкой своего тела. Он начал усложнять: короткие перебежки, зеркальные повороты, переходы из ласточки в тройки. Рафаэль Арутюнян у борта чуть прищурился, наблюдая, как его ученик буквально тащит на себе вице-чемпионку мира, создавая вокруг неё защитный кокон. — Прыгаем дупель. На счет три, — бросил Илья, не давая ей времени на раздумья.       Яна хотела возразить, сказать, что её координация сейчас на нуле, но он уже зашел на дугу. Раз, два... три. Они взмыли в воздух одновременно — это был момент абсолютной, звенящей синхронности. Яна почувствовала это мимолетное состояние невесомости, когда всё лишнее, страх, позор вчерашнего дня, тяжесть в груди, на секунду испарилось. Они приземлились точно в такт, лезвия синхронно полоснули лед, оставив две идеальные параллельные борозды.       Илья не дал ей остановиться. Они ушли на каскад. Сальхов-тулуп, зеркально, плечом к плечу. Мимо пролетел Джейсон Браун, одобрительно кивнув им, Джунхван крикнул что-то подбадривающее. В этом общем хаосе предшоу-тренировки Яна вдруг почувствовала себя частью чего-то большего, чем её собственное горе. Илья вел её, как в парном катании, придерживая на кросс-роллах, заставляя дышать в унисон с собой.       У входа в техническую зону Рафаэль Арутюнян всё ещё не сводил глаз с этой пары. Рядом с ним стояла Татьяна Малинина. — Смотри, — тихо сказала Татьяна, наблюдая, как её сын ловит малейшее колебание корпуса Яны. — они ведь не тренировались вместе, а катят так, будто всю жизнь в паре. Удивительная химия. Яна с ним... она будто оживает. Перестает быть этим замороженным памятником.       Арутюнян хмыкнул. Он видел не просто красивую картинку. — Ромео и Джульетта, — негромко произнес Рафаэль. — современная версия. Оба побитые, оба с характером, но когда они рядом, лед под ними начинает гореть по-другому. Знаешь, у меня в голове уже выстраивается картинка для шоу в Лос-Анджелесе. Конец мая, открытый каток, калифорнийские сумерки... Мне нужно что-то, что заставит зрителей забыть, как дышать. И эти двое — именно то, что нужно. Главное, чтобы наша Джульетта до мая не решила окончательно уйти на дно.       На трибунах Миша поднял руку в коротком, скупом жесте поддержки. Яна глубоко вздохнула, впервые за это бесконечное утро без режущей боли в легких. Тяжесть никуда не ушла, но она стала подъемной. Она посмотрела на Илью, и на мгновение в её зеленых глазах промелькнуло что-то, отдаленно похожее на благодарность.       Илья вел её по льду, как ведут хрупкий антиквариат — крепко, но с пугающей осторожностью. Они нарезали круги, и с каждым толчком он добавлял скорости, заставляя её легкие работать, выжигая из них затхлый воздух отельного номера. — Тройной аксель, Ян. Просто почувствуй ребро, — бросил он, заходя на дугу.       Они взмыли в воздух зеркально. Прыжок вышел чистым, звонким, как удар хлыста. Но когда Яна приземлилась, в её глазах вспыхнуло что-то дикое — агония профессионала, который не может простить себе слабость. Тройного было мало. Тройной был подачкой, утешительным призом.       Она резко переложила корпус, уходя на глубокое внешнее ребро, и начала набирать безумный ход, заходя на ту самую траекторию, которая вчера закончилась бортом. — Яна, нет! — голос Ильи сорвался на крик, разрезая тишину арены.       Он рванул за ней, подсекая лед так яростно, что крошка полетела в лицо проезжавшему мимо Джейсону Брауну. Илья боялся. Впервые за свою карьеру он чувствовал настоящий, липкий страх, который сковывал движения. Он видел, как она заходит на четверной аксель — на этот самоубийственный прыжок, который позавчера почти превратил её в инвалида. — Яна, тормози! Дура, убьешься! — Илья кричал ей в спину, пытаясь перехватить, заблокировать путь, но она была быстрее. Она неслась, будто у неё отказали тормоза.       Тимур у борта побелел. Его лицо превратилось в маску из застывшего ужаса. Он вцепился в бортик так, что пластик затрещал. — Стой! — вырвалось у него хриплым, не своим голосом. — Яна, не смей!       Он уже занес ногу над льдом, готовый выскочить в ботинках, наплевав на правила и приличия, лишь бы остановить это безумие. Айгуль вцепилась в его плечо, но он даже не почувствовал её хватки. Все взгляды на катке, Каори, Джунхвана, Изабо, прикипели к черной фигурке, которая летела навстречу своему кошмару.       Яна не слышала криков. В её ушах гремел ветер. Она видела перед собой только чистую полосу льда и ту невидимую точку, где вчера всё сломалось. Она знала: если она сейчас не перепрыгнет этот страх, она никогда больше не наденет коньки. Желание смерти трансформировалось в единственную яростную ставку — всё или ничего.       Заход. Мощнейший толчок.       Она ушла вверх с такой силой, что, казалось, гравитация на секунду сдалась. Четыре с половиной оборота в абсолютном вакууме. Илья, замерший в паре метров от неё, смотрел на этот вылет с замиранием сердца — он видел, что ось идеальна.       Приземление.       Звук стального лезвия о лед прозвучал как выстрел. Яну качнуло, она коснулась льда пальцами, борясь за равновесие, её вынесло почти к самому борту, но она устояла. Она выехала.       На арене воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит холодильное оборудование под льдом. Тимур медленно опустил руки, его плечи мелко дрожали. Он не знал, чего ему хочется больше — обнять её или вытрясти из неё душу за этот риск.       Илья подкатил к ней через секунду. Он дышал так, будто сам только что прыгнул пятерной. Его трясло. — Ты... ты что творишь? — он схватил её за плечи, и его голос дрожал от смеси ярости и облегчения. — Ты понимаешь, что ты могла сейчас сделать? Я чуть не поседел!       Яна подняла на него взгляд. Её волосы растрепались, а по бледной щеке скатилась одинокая капля пота. — Я должна была, — выдохнула она, и её губы на секунду тронула та самая ведьминская улыбка. — иначе я бы не успокоилась, Илья.       На трибунах Миша медленно поднялся со своего места. Его отец стоял рядом, положив руку на сердце. Они видели это чудо — воскрешение из мертвых через прыжок в бездну. Миша начал аплодировать, и его одинокие хлопки эхом разнеслись по залу. Арутюнян у борта посмотрел на Татьяну Малинину. — Видишь, Таня? Ромео и Джульетта. Только Джульетта у нас сама выпила яд, а потом решила, что он недостаточно крепкий.       Он повернулся к остолбеневшему Тимуру. — Тимур, не злись на неё. Она только что спасла саму себя.       Тимур стоял у борта, не в силах пошевелиться. Его пальцы, до белизны сжимавшие пластик, медленно разжались, но ладони продолжали дрожать. Когда Яна выехала из этого самоубийственного прыжка, он почувствовал, как в груди что-то с треском лопнуло — то ли остатки профессиональной выдержки, так долго копившийся страх.       Он не стал кричать. Не стал анализировать технику или ругаться на риск. Когда Яна медленно, на ватных ногах, подкатилась к выходу со льда, Тимур просто перешагнул через порожек и, не дожидаясь, пока она наденет чехлы, почти сорвал её с места.       Он обнял её так сильно, что её позвоночник захрустел. Тимур уткнулся лбом в её плечо, и Яна почувствовала, как его рваное, горячее дыхание обжигает ей шею. Он был в настоящем шоке — состоянии, когда сознание отказывается обрабатывать масштаб случившегося. Он просто держал её, как держат человека, который только что вышел из горящего здания. — Дура... какая же ты дура, Яна, — глухо прошептал он, и в его голосе не было злости, только бесконечное, изматывающее облегчение.       Айгуль стояла рядом, прижав ладони к лицу, из-под которых катились слезы. Она пыталась что-то сказать, но только всхлипывала, глядя на эту сцену.       Яна замерла в его объятиях. Она чувствовала тепло Тимура, слышала, как бешено колотится сердце Ильи, стоящего в шаге от них, видела, как Арутюнян кивает ей с каким-то мрачным уважением. Но внутри... внутри не было триумфа. Фейерверк не случился.       Наоборот, вместе с адреналином ушли последние остатки сил, оставив после себя сосущую, черную пустоту.  — Зачем? — билась в голове единственная, горькая мысль. — Зачем сейчас? Почему здесь, в пустом зале, перед уборщиками и парой тренеров, а не вчера? Когда это было нужно... когда это могло изменить всё.        Этот идеальный четверной аксель, выполненный вопреки законам физики и здравому смыслу, сейчас казался ей злой шуткой судьбы. Она доказала, что может. Но она доказала это тогда, когда медаль уже была сомнительного серебряного цвета, а мечта о золоте рассыпалась в пыль под колесами японского минивэна.       Опустошение накрыло её с головой, лишая радости от прыжка. Она стояла в руках Тимура, вице-чемпионка мира, только что сотворившая историю на утренней тренировке, и чувствовала себя еще более проигравшей, чем вчера после падения.       Илья подошел ближе и осторожно положил руку ей на затылок, притягивая к себе и Тимуру, создавая для неё этот живой щит. Он видел её взгляд — пустой, направленный куда-то сквозь борта арены. — Эй, — тихо позвал он, заглядывая ей в глаза. — ты сделала это, Яна. Слышишь? Ты убила свой страх. — Я сделала его не вовремя, Илья, — её голос был едва слышным, лишенным всякой жизни. — он был нужен вчера. А сегодня... сегодня это просто прыжок в пустоту.       На трибунах Миша медленно опустился обратно на сиденье. Его отец продолжал стоять, глядя на лед с таким выражением лица, будто только что увидел привидение.       Рафаэль Арутюнян наблюдал за ними со стороны. Он поймал взгляд Татьяны Малининой и едва заметно качнул головой, прижимая палец к губам. Он видел, что сейчас Яна находится в той точке психологического надлома, где любые предложения о шоу, Лос-Анджелесе или великом будущем прозвучат как издевательство. Ей не нужны были перспективы. Ей нужно было время, чтобы пережить это запоздалое торжество своей силы. — Всё, — Тимур наконец взял себя в руки, его голос обрел привычную жесткость, хотя руки всё еще подводили. Он накинул на плечи Яны свою тяжелую куртку поверх её кожанки. — тренировка окончена. Айгуль, собери вещи. Мы уезжаем в отель.       Яна послушно развернулась к выходу. Она шла мимо замерших фигуристов — Каори проводила её долгим, серьезным взглядом, Джейсон Браун тихо выдохнул «Wow», но она не видела их. Она видела только пол под ногами.       На трибунах Миша медленно поднялся. Его отец встал следом, поправляя воротник. Они не переглянулись, но пошли к выходу в унисон, и в этой их синхронности было больше понимания, чем во всех разговорах за последние годы. Миша в последний раз обернулся на лед, где еще остались две идеальные борозды от её приземления, и впервые за долгое время почувствовал, что его место — это еще не конец жизни.       Когда они вышли в подтрибунку, там было тихо. Только гул голосов фигуристов и их тренеров, оставшихся на льду.  — Илья, — тихо позвала Яна, не  оборачиваясь. — Да? — он тут же оказался рядом. — Не оставляй меня одну, — прошептала она так тихо, что услышал только он. — пожалуйста.

***

16:20

      В подтрибунном туннеле, в сырой бетонной тишине, время тягуче плавилось, превращаясь в густой коктейль из ожидания и подступающей паники. Яна сидела на низком металлическом кофре, опустив голову так низко, что русые пряди волос практически полностью закрывали лицо.       Кожаные ремни гартеров на её бедрах казались удавками. Она с остервенением впивалась пальцами в пряжки, затягивая их так туго, что кожа над черной полоской начинала предательски белеть. Под этими ремнями горели огнем свежие, багрово-синие гематомы — «привет» от льда, когда она раз за разом входила на четверной аксель и раз за разом вгрызалась в холодную крошку коленями. Но сейчас эта физическая боль была ей необходима: она работала как якорь, не давая сознанию уплыть в ту серую, ледяную пустоту, что разверзлась внутри после проигранного золота.       На ней была короткая клетчатая юбка — дерзкая, ярко-красная, как пятно крови на свежем снегу. Черный кружевной топ на тонких, почти невидимых лямках едва прикрывал бледные ключицы, лишь подчеркивая их болезненную хрупкость. Сверху Яна набросила свою куртку — тяжелую, потертую и пахнущую домом, но даже эта кожаная броня не спасала от пронизывающего сквозняка подтрибунки.       Илья стоял напротив, привалившись плечом к шершавому бетону стены. Он молчал уже целую вечность, но его дыхание, тяжелое, прерывистое, почти свистящее, выдавало его с головой. Взгляд Ильи метался по её фигуре, как загнанный зверь: от тонких ремешков на ногах до ажурной вязи кружева на груди. Внутри у него ворочался огромный, ядовитый змей ревности. Он буквально кожей чувствовал, как через несколько минут на это тело, на эти открытые участки кожи, на этот вызывающий наряд будут пялиться десятки объективов и тысячи жадных глаз на трибунах. — Мавцен, ты вообще соображаешь, что ты творишь? — Его голос прозвучал как хруст ломающегося под ногами льда. — Это показательные, а не съемочная площадка в дешевом порно. Там камеры, Яна. Там весь мир смотрит. Ты понимаешь, что завтра во всех заголовках будет не твоё катание, а то, сколько белья на тебе было надето?       Яна даже не вздрогнула от его окрика. Она медленно, с каким-то вызовом достала телефон. Экран полоснул по глазам резким, неестественным светом, моментально высвечивая её лицо: мертвенно-белый тональник, превращающий кожу в фарфоровую маску, густые угольно-черные стрелки, уходящие к самым вискам, и бордовая, почти черная помада на губах. Образ Наны Осаки был завершен. Пальцы мелко дрожали, но она быстро набила текст сообщения.

Яна:

Асема, я выхожу последней. Смотри трансляцию и не вздумай моргать. На мне твоя кепка. Илья тут рядом просто исходит на говно, ревнует к каждому столбу, кажется, готов меня прямо сейчас завернуть в мешок и унести отсюда, но мне как-то похуй. Просто смотри.

      Она нажала «отправить» и с глухим стуком бросила телефон на ящик. Только тогда она подняла на Илью взгляд — сухой, колючий, полностью выжженный изнутри. — Тебе не нравится, Малинин? — Она медленно встала, и кожанка намеренно соскользнула с одного плеча, обнажая бледную кожу и тонкую лямку топа. — Бесит, что на меня будут смотреть? Так закрой глаза и иди в раздевалку. Я сегодня не «серебряная медалистка». И если тебя так корежит от моих ног в этих ремнях, представь, что сейчас будет с залом. — Ты просто наказываешь себя, — прошипел он, делая резкий шаг вперед и перехватывая её за локоть. Его ладонь была обжигающе горячей на её ледяной коже, и этот контраст был почти болезненным. — зачем ты это делаешь? Зачем ты выставляешь себя так, будто тебе на всё насрать? — А мне и насрать, Илья, — Яна резко вырвала руку, и в её глазах на секунду блеснула такая дикая, первобытная боль, что он невольно отступил на шаг. — дай мне просто выйти и закончить этот ад.       Тимур у выхода на каток коротко свистнул, обрывая их разговор на полуслове. Яна поправила кепку, надвигая козырек на глаза так, чтобы видеть только лезвия своих коньков, и шагнула из тени подтрибунки в ослепительный, режущий свет софитов. На арене Сайтамы повисла такая пронзительная тишина, что было слышно, как гудит вентиляция под сводами огромного стадиона.       Первые ноты «Rose» Анны Цучии поплыли над трибунами, как сигаретный дым в холодном воздухе.       Яна скользила. И это не была её привычная атака, когда она вгрызалась в лед, вырывая из него каждый оборот. Это было дыхание. Ровное, глубокое, впервые за весь этот сумасшедший чемпионат. Она двигалась плавно, почти лениво, позволяя музыке вести себя за собой.       Первый прыжок — тройной аксель. Чисто. Без надрыва, без сжатых в молитве кулаков тренеров у бортика. Она просто взлетела, зависла в воздухе на мгновение и приземлилась так мягко, что сталь конька лишь едва слышно пропела о лед. Второй прыжок — каскад. И снова никакой суеты. Она не штурмовала элементы, она в них жила.       Весь зал замер в ожидании. Все знали: сейчас будет заход на четверной. Все ждали этой битвы, этого безумного риска, который стал её визитной карточкой. Илья вцепился в борт до хруста костей. Он знал этот её взгляд. Миша на трибунах подался вперед, затаив дыхание и впившись пальцами в подлокотники кресла. В Астане Асема прижалась лбом к холодному экрану ноутбука. Мелкий Илюха затих на диване между родителями, не в силах отвести глаз от сестры, которая в этом свете казалась пришельцем из другого мира.       Но Яна не прыгнула четверной. Она зашла на дугу, набрала ту самую безумную скорость... и просто проехала мимо захода. Она так и не решилась — или, возможно, впервые в жизни разрешила себе не выживать на льду, а просто на нем быть.       Музыка сменилась, стала резче, агрессивнее. Яна заложила крутой вираж и, не сбавляя скорости, резким, отточенным движением сбросила с себя тяжелую кожанку. Куртка улетела куда-то к бортикам, оставляя её на льду в одном кружевном топе и клетчатой юбке. Этот жест был похож на сброшенную кожу, на отказ от защиты.       Теперь она каталась. Просто скользила, вырисовывая кружево на льду под стать своему топу. Тройные прыжки, спирали, взмахи рук — всё это было наполнено тихой, звенящей печалью и странной, пугающей свободой. В этом не было вызова судьям, в этом был вызов самой себе.       Финальный аккорд замер, медленно растворяясь в темноте трибун. Яна застыла в самом центре, в коконе ослепительного белого света. Руки раскрыты навстречу пустоте, лицо поднято к темным сводам арены. Кепка давно улетела вслед за курткой, и волосы рассыпались по бледным плечам, закрывая ключицы.       По бледной щеке, прямо поверх фарфорового грима и черной стрелки, медленно скатилась одинокая слеза. Она не стала её вытирать. Она просто стояла и дышала — тяжело, прерывисто, глядя в этот ослепительный свет, пока музыка окончательно не затихла.       Илья у борта смотрел на неё, и его жгучая ревность вдруг сменилась какой-то тупой, тягучей нежностью. Он ненавидел этот костюм, ненавидел эту юбку, но сейчас он видел только то, как она, наконец-то, перестала воевать со всем миром.