Координаты льда

      Тишина в коридоре отеля после шумной, залитой неоном Гинзы казалась почти оглушительной, какой-то ватной и нереальной. Роман и Татьяна, пожелав Яне спокойной ночи и еще раз похвалив её за выдержку, ушли к себе, оставив Илью проводить её до двери. И в этом было столько негласного одобрения, что Яне на миг стало неловко: они действительно видели в ней кого-то гораздо более важного, чем просто его девушку или фигуристку.       Пакет с легендарным Рэйквазой, занимавшим добрую половину свободного пространства, и маленькая, почти невесомая коробочка из «Vivienne Westwood» перекочевали на белоснежную кровать в её номере. Яна присела на край матраса, чувствуя, как предательски гудят ноги, но в душе было удивительно светло, словно она только что выиграла свой самый главный финал.       Илья не спешил уходить. Он замер у дверного проёма, прислонившись к нему плечом и засунув руки в карманы. В неярком свете коридорных ламп его силуэт казался еще более резким, спортивным, но взгляд, которым он скользил по её лицу, был непривычно мягким. — Ну что, Мавцен, миссия выполнена? — негромко спросил он, и в тишине номера его голос прозвучал как-то особенно интимно. — Покемон добыт, талисман на базе. Теперь ты точно готова к возвращению в родные степи?       Яна потянулась к пакету и дрожащими пальцами достала маленькую изумрудную коробочку. Она открыла её, и при свете настольной лампы зеленый Сатурн вспыхнул так ярко, что на мгновение затмил всё скучное гостиничное убранство. Камни переливались именно тем оттенком, который она искала для своего «Леона» — цветом силы, скрытности и удачи. — Илья, спасибо еще раз. За всё, — она подняла на него глаза, чувствуя, как по телу разливается волна признательности. — за то, что вытащил меня из этого кокона самобичевания, за родителей… и за Леона. Это правда важно для меня. Это была моя первая полностью самостоятельная работа.       Он оттолкнулся от двери, сделал пару шагов и присел перед ней на корточки, сокращая дистанцию до минимума. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Его взгляд стал предельно серьезным, вся привычная ироничная бравада «Бога» слетела как шелуха. — Мне важно, чтобы ты знала, даже когда мы на разных катках, в разных часовых поясах и под разными флагами, я всё равно за тебя болею больше, чем за свои чистые прокаты, — он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — этот кулон… пусть он будет напоминанием. Когда наденешь его перед выходом на лед, просто коснись его. Считай, что в этот момент это я тебя за руку держу. Поняла?       Яна судорожно кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. Уже скоро будет бесконечный перелет, суровая Астана, Тимур с его разборами ошибок, привычный лед «Алау» и ритм, в котором не будет этих тихих разговоров и запаха токийской весны. — Поняла, — прошептала она, едва сдерживая слезы.       Илья мягко, едва касаясь, взял её за подбородок и заставил посмотреть прямо ему в глаза. — И не смей там грустить, слышишь? Мы скоро увидимся. Сезон закончился, медали розданы, но мы-то с тобой нет. Это только начало.       Он подался вперед и притянул её к себе ещё ближе. Яна со вздохом уткнулась носом в его толстовку, впитывая этот сложный коктейль из его парфюма, теплого воздуха Токио и едва уловимой усталости после долгого дня. В этот момент она вспомнила про телефон, который всё это время вибрировал в кармане её куртки, словно одержимый. — Илья, там сторис… — она слабо улыбнулась ему в плечо. — кажется, мир фигурного катания официально сошел с ума. У меня директ сейчас просто взорвется. — Пускай сходит, — он усмехнулся ей в макушку, крепче прижимая к себе. — им полезно встряхнуться. Пусть знают, что у Малинина есть слабость. И эта «слабость» сейчас сидит передо мной в моей же куртке.       Он нехотя отстранился, хотя по глазам было видно, как сильно ему хочется остаться. Но расписание было неумолимо: через пять часов им обоим нужно было стоять у стоек регистрации. — Спи, Ян. И проверь чемодан, Рэйкваза реально огромный, засунь его поглубже, а то Илюха не простит, если дракон приедет с помятым хвостом. — Не забуду, — Яна поднялась, чтобы проводить его до двери. — спокойной ночи, Илюш. Спасибо за лучший день в этом году. — До встречи в небе, Мавцен. Мы еще покажем им всем, как надо зажигать.       Когда дверь закрылась и щелкнул замок, Яна еще долго стояла в прихожей, глядя на свое отражение. На шее, на тонкой цепочке, поблескивал изумрудный Сатурн — её личный артефакт, который теперь видел весь мир, но истинный смысл которого принадлежал только им двоим. Она достала телефон, мельком глянула на тысячи лайков и уведомлений под трек Скриптонита и, не читая ни одного комментария, решительно выключила звук.       Пусть гадают. Пусть ломают свои головы. А у неё впереди была долгая дорога домой, огромный зеленый покемон и память о руках, которые грели её в холодном Токио.       Но сон так и не пришёл. Яна ворочалась на гостиничной кровати, вжимаясь лицом в подушку, но перед глазами всё равно плыли неоновые огни. В ушах, как заевшая пластинка, крутился хриплый, тягучий голос Скриптонита. Она судорожно сжала в кулаке холодный металл изумрудного Сатурна на шее. Эта маленькая орбита была единственной твердой точкой в мире, который прямо сейчас рассыпался на часовые пояса и посадочные талоны.       Пять часов до вылета пролетели как один затяжной, мучительный прыжок. Короткое, почти злое от недосыпа прощание в терминале, быстрый, обжигающий взгляд Ильи, и вот уже тишину Токио сменил надрывный рокот двигателей.       Салон самолета душил криками детей с периодичной частотой, снующими туда-сюда стюардессами и пресной курицей на подносе. Яна прижалась лбом к ледяному стеклу иллюминатора, глядя, как Япония превращается в крошечное пятно. Она нервно дернула рукав его куртки, которая была ей безнадежно велика, и посмотрела на запястье. Под плотной тканью пряталась тонкая красная ниточка. Точно такая же, как у него. Простая, дешевая, но ставшая их негласным оберегом, который они носили с каким-то отчаянным вызовом.       Их вообще связывало слишком много вещдоков, которые они больше не собирались прятать: стальной брелок-конек, уже открыто висящий на её сумке; то самое худи, отжатое у него в Колорадо, которое теперь ждало своего часа в чемодане; красная шерстяная ниточка, оплетенная вокруг их запястий старым монахом в храме. И этот Сатурн, жирная точка в их коллекции общих вещей. Они не просто встречались — они прорастали друг в друга через эти нити, металл и запах чужого парфюма на воротнике. Расстояние? Глупости. Пока на ней его вещи, он здесь, дышит ей в затылок. — Тяжело летим? — негромко спросил Тимур, прерывая её мысли.       Яна не ответила. Она только глубже зарылась подбородком в воротник куртки, отчаянно пытаясь удержать ускользающее тепло Токио. Если она сейчас откроет рот, она просто расплачется, а плакать при тренере после всего произошедшего было выше её сил.       Тимур привычно завозился в соседнем кресле. Он достал из рюкзака свой вечный айпад, стилус и… какой-то новый, пижонский футляр. Яна лениво следила за его пальцами. Тренер вытащил очки в тонкой стальной оправе, тщательно протер их краем футболки и, совершенно невозмутимо водрузив на переносицу, уткнулся в экран.       Яна моргнула раз. Другой. Сонливость смыло волной чистого, незамутненного шока. Она медленно, как в замедленной съемке, повернула голову к нему. — Тимур… — голос сорвался на какой-то ультразвук. — это что сейчас было? Ты что, решил сменить имидж на «сексуального профессора»? — В каком смысле? — он даже глазом не повел, продолжая скроллить кадры её захода на лутц. — В смысле очки! — Яна подскочила в кресле, едва не вырвав ремень безопасности. — Мы весь чемпионат провели хвостом друг за другом! Я видела тебя каждую чертову секунду! Когда ты успел стать очкастым?       Тимур наконец оторвался от планшета и посмотрел на неё поверх линз. Этот взгляд, нелепо строгий и одновременно растерянный, заставил Яну прыснуть в кулак. — Яна, я ношу их уже недели три, — буркнул он, поправляя дужку. — просто на катке линзы удобнее, а сейчас глаза горят, сил нет. Зрение подсело, работа, нагрузки… — Три недели?! — Яна уже не просто хихикала, её накрыло настоящей истерикой. — Господи, я реально была в танке! Тимур, я же говорила, нечего в свой планшет сутками втыкать, как айпад-кид. — Я не «втыкаю», я анализирую твою биомеханику, между прочим, — обиженно проворчал он, но уши его залились пунцовой краской. — Ага, анализирует он, — вставила Айгуль с соседнего кресла, не вылезая из-под маски для сна. — я ему еще дома твердила, чтобы свет включал во время работы. Нет же, закроется в темноте как сыч, только лицо от этого айпада светится. Вот и досиделся до линз. — Тимур, серьезно, — Яна продолжала подначивать его, чувствуя, как тоска по Илье на мгновение отступает под этим напором доброго абсурда. — тебе реально не хватает только сока с трубочкой и слюнявчика. Ты в этих очках хоть видишь, что я творю, или они специально заблюривают мои недокруты, чтобы ты меня пощадил? — Мавцен, еще одно слово, и я пропишу тебе три часа хореографии без музыки сразу по прилету, — пригрозил он, но уголок губ всё же предательски дрогнул в улыбке. — спи давай, зрячая ты наша. Разглядела она…       Яна с размаху откинулась на спинку кресла, чувствуя, как внутри всё бурлит от неконтролируемого веселья. Тимур в очках — это было слишком. Это было сродни суровому судье в клоунской шляпе. Собственный смех, звонкий и немного истеричный после бессонной ночи, казался ей сейчас самым живым звуком во всей этой суматохе самолета. Она попыталась зажать рот ладонью, но хрюканье вырвалось наружу, привлекая внимание стюардессы. — Яна, бога ради, угомонись! — прошипел Тимур, не отрываясь от айпада, но по тому, как дернулась его рука со стилусом, было понятно: он на пределе. — Люди спят, а ты ржешь как припадочная. — Я не могу… — выдавила она сквозь слезы, которые выступили от смеха. — ты бы себя видел… профессор Биомеханики… бравл на айпад скачать? Или принести сок с трубочкой?       Тимур резко повернулся к ней, и дужка очков опасно съехала на кончик носа. В его взгляде поверх линз читалось столько концентрированного раздражения, что Яна на секунду притихла. Но тут Айгуль с соседнего кресла, не вылезая из-под маски для сна, сонно пробормотала: — Тимур, не рычи на ребенка, она права. Тебе реально не хватает только подгузника с логотипом Бравл Старс.       Яну накрыло второй волной. Она уткнулась лицом в воротник, пытаясь заглушить смех, но плечи ходили ходуном. Тимур, издав звук, похожий на сдавленное рычание, с силой ткнул стилусом в экран айпада и демонстративно отвернулся к проходу, показывая всем своим видом, что он выше этого детского сада. Его бесило всё: её смех, её куртка, её красная ниточка, которая вызывающе блестела на запястье, и особенно то, что он, взрослый мужчина и тренер, поддался на эту провокацию. — Всё, Мавцен, — отрезал он, не оборачиваясь. — три часа хореографии по прилету. Без музыки. Под мой счет. И только посмей там хихикать.       Яна, всё еще подрагивая от сдерживаемого смеха, поправила изумрудный кристаллик на шее. Ей было абсолютно плевать на угрозы. Гул самолета больше не казался тревожным — он стал ритмичным, как сердцебиение. За окном расстилалось бесконечное белое облачное молоко. Астана встретит их нещадным ветром. Но теперь у него под воротником есть маленький бронежилет — и это дурацкое, весёлое чувство: никакие десять тысяч километров не могут изменить кричащий факт их присутствия в жизни друг друга.

***

28 марта 2023. 23:47. Астана

      Автоматические двери аэропорта разъехались с тяжелым, усталым скрежетом, и в лицо Яне с размаху ударил ночной астанинский март. Это не был ласковый японский ветерок — это был чистый лед, вырвавшийся из степи, чтобы напомнить: здесь тебе не Токио. Ночной воздух, колючий и свежий, мгновенно выжег из легких остатки тепла, заставляя кожу на щеках гореть, а глаза — слезиться от резкого контраста.       Яна замерла на пороге, оглушенная этой внезапной, мертвой тишиной парковки, освещенной лишь редкими, мигающими фонарями. Под ногами хрустела замерзшая ледяная крошка, перемешанная с песком. Темнота вокруг казалась плотной, почти осязаемой, и в этой черноте куртка Ильи, которая днем могла показаться излишне тяжелой, теперь ощущалась единственным спасательным плотом. Яна судорожно рванула молнию вверх, застегиваясь до самого подбородка, и до боли в пальцах вцепилась в края воротника, пряча в него лицо, чтобы хоть на мгновение сохранить аромат его парфюма, который уже начал выветриваться под напором ветра. — Мавцен, шевелись быстрее, мы тут до утра стоять не будем, — раздался за спиной хриплый голос Тимура.       Он шел тяжело, толкая перед собой нагруженную тележку, которая противно дребезжала, разрезая ночную тишину терминала. Его новые очки теперь зловеще бликовали в желтом свете, скрывая усталые глаза. Рядом, плотнее запахивая пальто, шла Айгуль Абикеновна. Она выглядела измотанной, но даже после многочасового перелета в ней сохранялась та строгая выправка, которая заставляла Яну непроизвольно выпрямлять спину.       Яна ожидала увидеть на стоянке только папину машину — хотелось взглянуть на теплый отцовский взгляд, и кинуться в его объятия, чтобы вдохнуть запах родного дома, — но из тени внезапно вынырнул шальной силуэт. Асема возникла перед ними как галлюцинация: закутанная в пуховик-одеяло, с термосом в руках и совершенно красным от холода носом. Она явно провела здесь не один час, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не превратиться в сугроб. — Я-а-а-нчик… — её голос, обычно способный перекричать трибуны, сейчас звучал приглушенно и дрожал. — ты наконец-то… я уже думала, что врасту в этот асфальт.       Яна выронила ручку чемодана, и звук удара колесиков о бетон эхом разлетелся по пустой парковке. Она сделала шаг навстречу, и когда Асема врезалась в неё, обдавая запахом горячего чая с лимоном и своих приторных духов, Яна наконец-то по-настоящему выдохнула. В этом пустом ночном пространстве подруга была единственным живым, теплым пятном. — Ты с ума сошла? — прошептала Яна, вжимаясь лицом в её плечо. — почти полночь, Асема… — Какая разница, какой час, если ты прилетела? — Асема отстранилась, и её глаза, даже в полумраке, начали сканировать Яну с привычной скоростью. — Так, подожди… Мавцен, на тебе что, чехол от танка? Почему ты в мужской куртке? И почему от тебя пахнет… — она принюхалась, хитро прищурившись. — …не тобой?       Яна почувствовала, как к лицу прилила кровь. Она попыталась спрятать руки поглубже в рукава, но Асема уже заметила красную ниточку на запястье, выглядывающую из-под манжета. — Это куртка Ильи, — выдавила Яна, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — я… я просто замерзла в аэропорту. — «Просто замерзла», ну конечно, — Асема беспардонно нырнула пальцами под воротник, выуживая на свет поблескивающий изумрудный Сатурн. — и это ты тоже «просто нашла»? Боже, Яна… реально «Вествуд?»       Айгуль Абикеновна подошла ближе, мягко положив руку на плечо Яны. Её взгляд скользнул по куртке, по цепочке на шее, но в нем не было осуждения, только мудрое, спокойное понимание. — Дай ей отдышаться, Асема, девочка только с самолета, — тихо сказала она, а затем повернулась к Тимуру. — моя машина приехала. Я поеду, Тимур. Отдыхайте. Яна, постарайся поспать.       Тимур коротко кивнул, провожая взглядом отъезжающее такси Айгуль, а затем кивнул на другую машину, ожидавшую их. — Наше. Асема, Яна вперед. Сначала закинем вас к ней домой, потом я на свою точку.       В салоне такси было темно и пахло застоявшимся табаком. Асема, чья энергия внезапно иссякла, мгновенно привалилась головой к стеклу на переднем сиденье и затихла. Яна и Тимур остались в густой тишине заднего ряда. За окном проносились редкие огни ночной Астаны — холодные, далекие, безразличные. — Ну? — не выдержал Тимур, когда машина выехала на пустой мост. Его голос в замкнутом пространстве звучал глухо и тяжело. — В понедельник на лед, Мавцен? Или во вторник, чтобы ты успела акклиматизироваться?       Яна сжала кулаки в карманах. Холодный металл Сатурна через тонкую ткань лонгслива колол кожу прямо над сердцем. — Я не могу, Тимур, — голос был едва слышным шепотом. — я не хочу туда. Там… там всё кончилось. Если я сейчас выйду на лед, я просто разобьюсь, и ты это знаешь.       Тимур долго молчал, глядя на отражение фонарей в стекле. В темноте его лицо казалось высеченным из камня. Он медленно снял очки, потер переносицу и тяжело вздохнул, так, будто на его плечи только что опустился весь груз её поражений и сомнений. — Значит так, Яна, — он наконец повернулся к ней, и в его глазах за линзами, которые он снова надел, больше не было привычного тренерского льда. — я не буду тебя уговаривать.       Он сделал паузу, глядя на черную, скованную льдом реку за окном. — Даю тебе две недели, ровно четырнадцать дней. Не пиши мне, не звони, забудь, как выглядят коньки. Гуляй со своей Асемой, спи до обеда, делай что хочешь. Но через две недели, в десять утра, ты придешь на каток и скажешь мне в лицо: мы работаем дальше или ты заканчиваешь. И это будет окончательно, без вторых шансов и «я подумаю». Поняла?       Яна посмотрела на него. В этом ночном такси он больше не был строгим наставником или «айпад кидом» из японского самолета. Он был человеком, который просто дал ей возможность отдышаться перед прыжком в пропасть. — Поняла, — ответила она, чувствуя, как внутри разрастается тревожный рой бабочек, предвещающий что-то странное. — Вот и всё. Снимай уже эту куртку, Мавцен, — проворчал он, отворачиваясь. — печка кочегарит, еще простудишься на таком контрасте. Мне больной пенсионер в группе не нужен.       Яна не сняла. Она только сильнее вжалась в жесткую ткань, впитывая остатки чужого тепла и запаха, который был её единственной связью с тем миром, где она еще умела летать.       Такси мягко затормозило у знакомой многоэтажки. Фары на мгновение выхватили из темноты облупившуюся скамейку и ржавые качели, которые сиротливо поскрипывали на ледяном мартовском ветру. Астана спала, укрытая плотным серым небом, но в окнах на четвертом этаже горел тот самый мягкий, кухонный свет. Яна смотрела на него, и в груди становилось тесно — так смотрят на маяк после долгого и штормового плавания.       Тимур молча помог вытащить чемоданы. В ночной тишине звук захлопывающегося багажника прозвучал как выстрел. Он поправил очки, которые в свете тусклого фонаря казались двумя холодными монетами, и посмотрел на Яну. — Иди, Мавцен, — буркнул он, и в его обычно сухом голосе впервые проступила какая-то отеческая надломленность. — Спасибо, Тимур, — прошептала Яна. Она хотела сказать что-то еще, но слова застряли в горле комом.       Асема, которая всю дорогу в такси подозрительно тихо сопела на переднем сиденье, стоило им выйти, тут же воскресла. Она подхватила пакет с сувенирами, стараясь не мешать Яне волочить основной чемодан, который теперь казался неподъемным, словно в нем лежал весь груз прошедшего чемпионата. Лифт, поскрипывая и вздыхая на каждом этаже, поднял их на четвертый.       Дверь открылась еще до того, как Яна успела дотронуться до звонка. — Янка! — звонкий, сорванный от долгого ожидания крик Илюхи разорвал сонную тишину подъезда.       Брат вылетел в прихожую прямо в пижаме, босиком, едва не поскользнувшись на ламинате. Он порывисто обнял её, зарываясь носом в жесткую ткань чужой одежды. — Приехала… наконец-то приехала, — бормотал он, прижимаясь к ней так крепко, словно боялся, что она сейчас снова растворится в свете аэродромных огней. — Тише, мелкий, задушишь, — выдохнула Яна, и сердце вновь отозвалось привычным теплом.       Она зарылась пальцами в его лохматые волосы, ощущая их привычную мягкость. Он был такой теплый, живой, пахнущий домом и сном — этот запах был сильнее любого успокоительного.       Из глубины квартиры вышли родители. Отец, обычно сдержанный и спокойный, сейчас выглядел непривычно суетливым. Он молча перехватил тяжелый чемодан, но прежде чем унести его, на секунду крепко, до хруста костей, прижал дочь к себе. Его щетина кольнула её щеку, и в этом объятии было столько невысказанной боли за слезы своего ребенка в Токио и облегчения от того, что она просто вернулась, что Яна наконец почувствовала: она в безопасности.       Мама стояла чуть поодаль, прижимая ладони к лицу. На ней был домашний фартук, видимо, до последнего что-то подогревала, не в силах уснуть. Её взгляд мгновенно выхватил всё: и мертвенную бледность лица дочери, и её лихорадочно блестящие глаза, и… эту куртку.       Черная, тяжелая броня сидела на Яне почти по фигуре, и этот крой превращал её в бесформенную палатку, мягко обволакивая, словно сам Илья всё еще обнимал её со спины, защищая от астанинской стужи. — Ого! — Илюха, который уже вовсю крутился вокруг сестры, замер, указывая пальцем на вырез куртки. — Это что, планета? Настоящая? Изумрудная?       Яна замерла с наполовину снятым рукавом. В желтом свете прихожей Сатурн на шее блеснул так ярко и вызывающе, что скрывать его было бессмысленно. Мама подошла ближе, её пальцы, пахнущие домом и уютом, осторожно коснулись холодного металла. Она перевела взгляд на легкий пуховик, который Яна теперь бережно, почти благоговейно прижимала к груди, и в глазах матери промелькнуло то самое женское понимание, от которого не спрячешься — в очередной раз её ребенок привозит с собой частичку любви и дома, скрывающегося за океаном.       Елена просто погладила Яну по плечу и тихо, так, чтобы не слышали мужчины, произнесла: — Главное, что ты здесь, а остальное мы переживем. Раздевайся, родная.       Яна повесила куртку на вешалку. Среди привычных папиных пуховиков эта вещь смотрелась инородным телом, живым напоминанием о том, что её сердце теперь живет по другим координатам.       На кухне было жарко. На столе дымились манты, в вазочке лежали любимые конфеты, а чайник свистел, созывая всех к столу. Асема уже вовсю развлекала Виктора какими-то байками, а Илюха всё-таки выудил заветную коробку и теперь с восторгом рассматривал легендарного зеленого покемона, наконец-то чувствуя себя абсолютно счастливым.       Яна села на свой привычный стул у окна. Она коснулась пальцами зеленого камня, чувствуя, как ледяная корка, которой она покрылась в Японии, начинает медленно подтаивать. Весь этот холодный ночной город, злой ветер и тяжелые слова Тимура про «две недели на раздумья» — всё это отступило на второй план. Здесь её любили не за аксели и лутцы и не за статус «ледяной ведьмы». Здесь, в кругу семьи, она снова была просто Яной.       Она посмотрела на красную ниточку на запястье. Где-то там, за океаном, сейчас было совсем другое время. Но здесь, под тихий голос мамы и восторженный шепот брата, изучающего своего дракона, Яна впервые за долгое время по-настоящему выдохнула. — Кушай, доченька, — мама поставила перед ней тарелку. — время еще есть. У нас теперь много времени. — Блин! Асема! — Яна резко подорвалась со стула, едва не задев локтем кружку с чаем. — Стой, иди сюда! Я же чуть не забыла! Асема, которая уже вовсю уплетала манты, удивленно вскинула брови. — Янчик, ты чего шумишь? Я тут уже почти прописалась, никуда я не денусь.       Яна, не слушая, бросилась обратно в прихожую. Она лихорадочно начала копаться в глубоком внутреннем кармане куртки — там, где у самого сердца она прятала маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Пальцы наконец нащупали заветный футляр. — Вот, — Яна протянула коробочку подруге прямо через обеденный стол. — я обещала тебе привезти частичку той безумной недели.       Асема осторожно приняла футляр. Когда крышка откинулась, в мягком свете кухонной люстры вспыхнул такой же Сатурн, как у Яны, но в центре золотистой орбиты горел насыщенный, глубокий красный кристалл, похожий на каплю гранатового сока. — О боже… Янка… — голос Асемы сел.       Яна подошла ближе и сама застегнула тонкую цепочку на её шее. Красный камень идеально лег на ключицы Асемы. — Ты ведь моя Хати, — тихо сказала Яна, заглядывая подруге в глаза. — моя верная Хатико, которая ждала меня, даже когда я сама не знала, куда лечу. Это тебе, чтобы мы всегда были на одной орбите.       Асема шмыгнула носом и резко подалась вперед, обнимая Яну так крепко, что у той на мгновение перехватило дыхание. — Ну ты и дура, Мавцен, — пробормотала она. — конечно, Хати. Теперь мы официально дуэт. Тетя Лена, можно я сегодня у вас останусь? А то мне страшно оставлять эту женщину одну с такими подарками.       Лена рассмеялась, погладив Асему по голове. — Конечно, оставайся, твоя пижама в шкафу. Я и не думала, что ты уйдешь.       В эту ночь в квартире Мавцен долго не гас свет. Илюха заснул прямо в гостиной в обнимку с Рэйквазой. А Яна и Асема, устроившись в её комнате, до рассвета шептались обо всём на свете. И глядя на две планеты, мерцающие в темноте — изумрудную и красную — Яна впервые за долгое время почувствовала, что её координаты снова совпали с домом. Она дома. И две недели отдыха — это только начало.

***

      Первая неделя в Астане пролетела как один затяжной, невероятно счастливый сон. Это был период абсолютного спокойствия, когда мир фигурного катания с его баллами, диетами и бесконечным давлением остался где-то за горизонтом событий.       Утро начиналось не с ледяного душа и взвешивания, а с того, что в комнату вваливался Илюха. Он почти догнал Яну ростом, и теперь его присутствие ощущалось как прилив стихийного бедствия. Он запрыгивал на край кровати, бесцеремонно пихая спящую Асему, которая за неделю жизни у Мавцен стала здесь окончательно своей, и совал Яне под нос телефон. Паблик брата, который он вел с каким-то фанатичным азартом, официально признали «главным источником жизни»: сто сорок тысяч подписчиков ловили каждый кадр их домашних посиделок. Поклонники по пикселям разбирали эдиты из Токио, где Яна в костюме Наны Осаки стала символом самой обсуждаемой драмы сезона.       Днем они втроем устраивали вылазки в город. Астана в начале апреля была переменчивой, капризной: солнце уже по-весеннему припекало макушки, заставляя щуриться от невыносимо ярких бликов на стеклянных башнях, но снег в тенистых дворах и на обочинах всё еще лежал плотными, серыми пластами, неохотно поддаваясь весне. Воздух пах талой водой, влажным асфальтом и пылью, а колючий степной ветер по привычке пытался пробраться под куртки.       Они бродили по торговым центрам, затерявшись в бесконечных потоках людей. Яна, натянув капюшон и спрятав глаза за широкими темными очками, наконец-то чувствовала себя в безопасности. Здесь она могла быть просто старшей сестрой, идти рядом с братом и слушать его бесконечные истории про школу и мемы. Илья гордо вышагивал впереди, то и дело поправляя рюкзак со Спайком, а Асема, ставшая за эту неделю почти родной, весело шагала рядом, то и дело указывая на витрины. В эти моменты Яна видела, как брат буквально расцветает: сестра наконец-то принадлежала только им, а не льду, не Тимуру и не бесконечным камерам.       Но хрупкий купол анонимности лопнул мгновенно, прямо у входа в зону фуд-корта. — Смотри! Это же она? Да ну, не может быть… — пронзительный шепот за спиной разрезал гул толпы.       Яна рефлекторно втянула голову в плечи, но было поздно. Группа девочек лет двенадцати, вооруженных смартфонами, уже неслась к ним, едва не сбивая с ног прохожих. — Ледяная ведьма! Яна! Это правда вы? — визг ударил по нервам. — Можно фото? Пожалуйста! Мы ваш прокат в Токио пересматриваем каждый день!       Вокруг мгновенно начало образовываться кольцо. Люди оборачивались, замедляли шаг, доставали телефоны. Яна почувствовала, как внутри всё сжимается от душного, липкого чувства паники. Ей не нужно было это внимание. Не здесь. Не сейчас. — Простите, вы ошиблись, — бросила она коротким, холодным тоном.       Она схватила Илью за руку и, не дожидаясь ответа, потащила его к выходу. Асема, испуганно озираясь на преследовательниц, едва поспевала за ними.       Только оказавшись в салоне такси, Яна смогла выдохнуть, сорвав очки с переносицы. Но тишина в машине была тяжелой. Илья сидел рядом, вцепившись в лямки рюкзака, и его лицо выражало высшую степень негодования. Он буквально кипел от злости, глядя в окно на удаляющийся ТРЦ. — Ну и зачем? — наконец выпалил он, резко повернувшись к сестре. — Зачем ты убежала? Ты видела, как они на нас смотрели? — Илюш, я просто хотела погулять как нормальный человек, — устало ответила Яна. — Тебе не нужно, а мне нужно! — он всплеснул руками, и Спайк на рюкзаке яростно закачался. — Ты хоть понимаешь, какой это был бы момент? Если бы пацаны из школы увидели, как фанатки за нами бегают, они бы просто челюсти побросали! Я только-только почувствовал эту популярность, что я брат самой Ледяной ведьмы, а ты всё испортила. Мне бы завтра все завидовали, понимаешь? Все!       Яна посмотрела на его надутое, абсолютно искреннее в своем возмущении лицо, и, не выдержав, негромко фыркнула, прикрывая рот ладонью. — Чего ты смеешься? — еще больше обиделся Илья, сдвинув брови. — Я серьезно! Ты лишила меня статуса главного краша школы на ближайшую неделю!       Яна тихо смеялась, глядя на то, как Спайк на его рюкзаке подпрыгивает в такт его жестикуляции. Ей было забавно наблюдать за этой детской, незамутненной жаждой признания. Пока она бежала от своего имени, как от проклятия, этот мелкий пацан готов был нести его как знамя, лишь бы утереть нос одноклассникам. — Прости, брат звезды, — сквозь смех выдавила она, легонько толкнув его плечом. — в следующий раз я надену корону и буду раздавать автографы прямо на твоем лбу, чтобы уж точно все заметили.       Такси подпрыгнуло на очередной выбоине, и грязная жижа из-под колес брызнула на стекло, на мгновение закрывая вид на серый город. Яна всё еще тихо посмеивалась, глядя на надутого Илюху, но внутри уже начинало оседать горьковатое послевкусие. Этот короткий момент искренности в машине был как глоток воздуха перед долгим погружением.       Вечера же были пропитаны совсем другой атмосферой. Дом наполнялся запахом маминых супов и запеканок, и бесконечным потоком уведомлений от Ильи. В их переписке с Малининым не было никакой натужной драмы или скучающей печали, только понятный им двоим хаос из сонных селфи, мемов и взаимных подколов, который удерживал Яну на плаву лучше любых успокоительных. Илюша: Видео: [Илья в раздевалке пытается сделать трюк с бутылкой воды и роняет её на ногу] Короче, координация сегодня вышла из чата. Как ты там, еще не превратилась в ленивца?

Яна:

Почти. Мама печет мне сырники и оладушки так, будто хочет, чтобы я не прошла в дверной проем. И не позорься, Малинин, бутылку он поднять не может, а 4А прыгает. Логика?

      Ответ прилетел почти мгновенно. Она кожей чувствовала его смех через тысячи километров. Илюша: Логика для слабых. Скинул тебе видео из Тик тока, там опять гадают, кто из нас первый выложит совместную фотку в пост. Ставлю на твоего брата)       Яна вспомнила лицо Илюхи в такси и невольно хмыкнула.

Яна:

Илюха может. Он сейчас считает себя нашим главным менеджером. Ладно, я спать, у нас уже ночь, а завтра в школу тащиться.

Илюша: Спи давай. Я тут за тебя попрыгаю. Скучаю, Янка.       Но утро четверга бесцеремонно выдернуло Яну из этого кокона: началась четвертая, последняя четверть её десятого класса. Мама тихо вошла в комнату, когда за окном только-только начало брезжить серое апрельское небо, подсвечивая нерастаявшие мелкие сугробы во дворе. — Яночка, вставай, соня, — мама мягко погладила её по волосам. — сырники стынут. Сегодня первый день, нельзя опаздывать.       Яна простонала в подушку, нащупывая на тумбочке телефон. Экран светился от последнего сообщения: «I'll be thinking of you today. Stay strong, my Witch».       Школа встретила её привычным шумом, грохотом дверей и запахом столовской выпечки. Здесь она пыталась стать просто Яной Мавцен, которой нужно было закрыть долги по истории и не провалить тест по химии. Но фанаты, чей аппетит только подогревался очередным молчанием, требовали возвращения. Илюха, почуявший запах больших охватов, наседал весь вечер вторника, пока Яна наконец не сдалась.       Возобновление стримов по Доте на первой же неделе учебы стало для сети событием года. Вечером в её комнате снова горел мягкий неоновый свет монитора, отражаясь в темных окнах, за которыми медленно замерзали апрельские лужи. В чате творилось настоящее безумие: онлайн зашкаливал за двадцать тысяч, собирая не только русскоязычных ребят, а вопросы летели таким плотным потоком, что Яна едва успевала концентрироваться на карте. Она сидела в старой домашней футболке, с небрежным пучком на голове, и чувствовала, как азарт вытесняет школьную усталость. — «Яна, когда пятерной прыжок? Ты пробовала его на тренировках в Японии?» — прочитала она вслух очередной донат, сопровождаемый громким звуковым оповещением.       Яна на секунду замерла, глядя, как её герой замахивается для решающего удара, а затем хладнокровно прожала ультимейт, отправляя зазевавшегося врага прямиком в таверну. Она откинулась на спинку кресла и слегка закатила глаза, поправляя микрофон. — Ребят, серьезно? — усмехнулась она. — Вы явно адресом ошиблись. Вопросы про пятерные, левитацию и прочие нарушения законов физики — это к Малинину. Он у нас за это отвечает. А я сейчас занята гораздо более важными и приземленными вещами: мне нужно трон сломать и, если повезет, успеть выучить параграф по истории Казахстана до полуночи. Приоритеты, понимаете?       Илюха, сидевший рядом на полу и модерирующий донаты с планшета, довольно хихикнул. Он уже видел, как Твиттер взрывается нарезками этой фразы, а фанаты начинают штамповать мемы про «Министерство магии Малинина» и «Будни десятиклассницы Мавцен».       Это был другой фронт, финишная прямая этого безумного года. Но каждый раз, когда Яна чувствовала короткую вибрацию телефона в кармане худи, она знала, что это затишье лишь временная передышка. Семь дней до конца сделки. Семь дней до решения, которое изменит всё.       Вторая неделя медленно высасывала жизнь, оставляя после себя только вязкую, серую усталость, которую невозможно было смыть даже самым горячим душем. Астана в эти дни окончательно капитулировала перед весной: снег, еще недавно казавшийся незыблемым, стремительно оседал, превращаясь в рыхлую, грязную кашу. Повсюду стояла серая слякоть, в которой безнадежно тонули подошвы кроссовок, а воздух пропитался тяжелым запахом сырой земли, талого льда и бензина. Школьные коридоры давили многоголосым шумом, в котором Яна чувствовала себя лишним, искусственным элементом, словно её вклеили в этот пейзаж из совсем другой, более жесткой и холодной киноленты.       По ночам она часами лежала на холодной постели, до боли в суставах сжимая телефон. Разница во времени с Вирджинией превратилась в изощренную пытку, она караулила заветное «печатает…» как единственный сигнал того, что её мир еще не окончательно схлопнулся.       От стресса, от этой липкой неопределенности и ожидания Яне до дрожи в коленях хотелось сорваться. Выйти на балкон, ощутить кожей колючий воздух и закурить. Тяга была почти остервенелой, едкой, выжигающей легкие изнутри призрачным дымом. Старая зависимость, которую она так старательно маскировала мятной жвачкой и парфюмом, теперь скалилась ей в лицо, требуя своего. Но она обещала. Её клятва, что она бросит, что найдет в себе силы справляться с миром без этой горькой завесы. И это обещание сейчас казалось ей тяжелее, чем все четверные вместе взятые. Она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови, лишь бы не выскочить в магазин под домом. Она не могла подвести себя. Но цена этой верности была почти невыносимой.       В одну из таких ночей, когда до конца срока оставалось всего несколько часов, дверь в её комнату едва слышно скрипнула. Илюха зашел босиком, по-кошачьи ступая по ламинату. Он не стал включать свет, просто молча сел на край кровати, подтянув колени к подбородку. В скудном свете ночных фонарей он казался совсем маленьким — тем самым мальчиком из её кошмаров и самых светлых снов, который когда-то сказал ей с серьезным, почти мужским лицом: — Я продаю приставку, Янка. Тебе нужны новые лезвия. Тебе нужно побеждать.       Яна тогда пыталась спорить, пыталась его переубедить, но это было бесполезно. Она просто ушла в свою комнату и тихо, захлебываясь от собственного бессилия, рыдала в подушку. Она ненавидела себя за то, что её успех строится на руинах его детских радостей, на подорванном здоровье отца и слезах матери. Она помнила, как через день заглянула к нему и увидела эту пугающую пустоту на столе. Место, где стояла консоль, казалось выжженным пятном. Он отдал своё детство за её прыжки, и это знание теперь навсегда засело в её позвоночнике стальным штырем.       Сейчас в его комнате сияла синим индикатором новенькая PS5, купленная ею с первых же серьезных призовых. Она надеялась, что этот дорогой пластик вернет ему те эмоции, закроет старую рану. Но глядя на его поникшие плечи сейчас, она чувствовала лишь горечь. Она купила ему игрушку, но снова забирала у него сестру. — Янка, — тихо позвал он, не оборачиваясь. — хватит.       Яна вздрогнула. В комнате, казалось, всё еще витал фантомный запах табака или это просто её собственный мозг так изощренно издевался над ней? — Чего хватит, мелкий? — Хватит строить из себя нормальную, тебе на лёд пора. — Илюш… — она сглотнула вязкую слюну. — я не знаю, готова ли я.       Илюха резко повернулся к ней, и его глаза в темноте блеснули опасным, совсем не детским упрямством. В этом взгляде было что-то пугающее — подобно фанатичной вере и жестокости. — Ты чего затихла? Твой трон там, на катке, а не на кровати. Тимур звонил? — Нет. Но я кожей чувствую, как он набирает номер — Ну и пусть, — Илюха прилег рядом с ней. — иди и прыгай, делай то, что умеешь. Ты же моя гордость       Яна почувствовала, как по щеке катится обжигающая, злая слеза. Илюха буквально выталкивал её на амбразуру, не давая выдохнуть. В этом была странная, искаженная любовь: он не хотел для неё покоя, он хотел для неё величия любой ценой. — Поняла, — выдохнула она, касаясь его ледяных пальцев.       Когда он ушел, Яна потянулась к телефону. Ей нужно было за что-то ухватиться, чтобы не сойти с ума от этой смеси вины и жажды никотина. Там висело сообщение от Малинина. Илюша: Сегодня заходил на 4А и почему-то вспоминал твою злую мордашку. Как ты? Уже начались тренировки? Жду от тебя магию на льду, babe.       Тишина в комнате после ухода Илюхи стала осязаемой, почти физической. Яна сидела на кровати, обхватив колени руками и уткнувшись подбородком в холодную ткань домашнего худи. Сон не шел — он и не мог прийти в ночь перед казнью или перед новым рождением. На прикроватной тумбочке тускло светился экран телефона. Новое сообщение висело немым напоминанием о том, что где-то на другом конце света в нее верят так же неистово, как и в соседней комнате. — Я сильная, — прошептала она в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — я сильная.       Она повторяла это как проклятие. Каждое «я сильная» отнимало частичку той Яны, которая любила мамины завтраки. Она должна была стать этой силой ради Илюхи, который не принимал её слабости. Ради Ильи, который ждал от неё совершенства. И ради самой себя. Но здесь, в Астане, под запах маминых булочек и ворчание брата, эта броня дала течь. Она снова почувствовала себя просто Яной — девчонкой, которой больно, которая хочет плакать от усталости и просто вести стримы по Доте до рассвета. — Я сильная, — снова повторила она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.       Но короткое перемирие закончилось. Впереди был лед, ледяной голос Тимура и бесконечное одиночество на вершине. Яна медленно поднялась и подошла к окну. Внизу, в свете фонарей, блестели грязные лужи — отражение её разрушенного покоя. Она коснулась пальцами зажигалки, лежащей на подоконнике, а затем перевела взгляд на сумку с коньками, стоявшую в углу. Экран телефона снова вспыхнул — входящий вызов от Тимура разрезал тишину комнаты. Она смотрела на вибрирующий аппарат, чувствуя, как внутри закручивается та самая, смертоносная пружина. Рука потянулась к телефону, но замерла в миллиметре от экрана.       Победа это или окончательное поражение — она больше не знала. Она просто сделала глубокий вдох, в котором не было ни капли кислорода, и нажала на кнопку.

Она должна быть сильной.