Координаты льда

2 мая 2023. 2:32. Астана

      Ночь в Астане выдалась изнурительной. В начале мая город внезапно накрыло тяжелой, липкой жарой, какая обычно бывает только в июле. Воздух в квартире застыл, плотный и пыльный; он не двигался даже у открытого настежь окна, за которым догорал оранжевым маревом проспект. Сквозь москитную сетку доносился сухой стрекот и далекий, приглушенный гул машин, но в самих комнатах царило чемоданное оцепенение.       Яна наконец-то затихла в своей комнате. Усталость от десятичасовых тренировок и нервных сборов в конце концов перевесила мандраж, и она провалилась в сон, даже не задернув шторы. Ее массивный чемодан, обклеенный старыми бирками «Almaty», «Saitama», «Tallinn», замер в коридоре, загородив проход к зеркалу.       На кухне, под единственным пятном желтого света от вытяжки, сидели родители. Виктор сутулился на табуретке, его футболка прилипла к спине. Он выглядел совсем измученным: под глазами залегли глубокие тени, а лицо казалось серым в этом скудном освещении. На столе перед ним лежала синяя папка. Сверху на документах Яны покоились его собственные старые рентгеновские снимки в темном конверте — он достал их зачем-то вечером, проверяя полку с бумагами, да так и оставил, глядя на причудливые тени своих позвонков, которые теперь ныли на каждое изменение погоды. — На, — Лена бесшумно поставила перед ним стакан воды, от которого по стеклу тут же побежала мутная капля конденсата. — выпей цитрамон. Вижу же, что голова сейчас лопнет. Еще и духота эта… дышать нечем.       Виктор молча взял таблетку, запил ее и прикрыл глаза, чувствуя, как по шее стекает капля пота. — Всё равно болит, Лен. — Это нервное, Вить. Еще и жара эта аномальная. В Астане всегда так, вчера в куртках, сегодня асфальт плавится. — Да причем тут жара? — он наконец поднял на нее глаза, и в них была какая-то детская, растерянная обида. — Семнадцать лет ребёнку. Я сегодня у нотариуса подпись ставил и чувствовал себя так, будто я ее предаю. Мы, по сути, передаем дочь чужому человеку. Этот Скорняков… мы же его толком не знаем, видели пару раз в эфире, а теперь он ее официальный опекун в Штатах. — Вить, он сам вышел на связь, — Лена села напротив, подперев голову рукой. Ее лицо было бледным, но она старалась держаться за здравый смысл. — он же всё нам объяснил. У неё ни с жильем, ни с едой проблем не будет. На те деньги, что мы наскребли, она бы там в первый же вечер в хостеле разревелась. — Я знаю, — буркнул Виктор, ковыряя край конверта со снимками. — но всё равно… одно дело Илья, они ровесники, им весело. Другое — взрослый мужик, тренер. А если в Федерации недовольны будут? Скажут, что Мавцен оформил доверенность на американского представителя. Меня же здесь по судам затаскают за нарушение условий контракта. — Не затаскают. Ты отец, она несовершеннолетняя. Ты имеешь право решать, где ей жить по состоянию здоровья или по учебе. Скорняков просто берет на себя быт, чтобы Арутюнян мог ее тренировать. Ты же слышал, что он по зуму говорил? Просто: «Приезжай, мы ждем».       Виктор криво усмехнулся. — Ждут они… У него свой «Бог четверных» под боком, ему Янка нужна, чтобы Илья на месте не стоял. Но то, что он предложил ее забрать к себе, чтобы она копейки не считала — это да, это по-человечески. Хоть какая-то почва под ногами. — Вот именно. Будет у нее там дом. И Малинин рядом. Илюха наш от тёзки передал, что они уже там приставку к телевизору притащили, ждут ее, чтобы в игры по вечерам рубиться. Ты представь, Калифорния, океан где-то рядом, а они в играх своих сидят. — Представляю, — Виктор прикрыл глаза, чувствуя, как таблетка начинает понемногу отпускать тиски в затылке. — ты Илюху сегодня видела? Бутсы тер так, что искры летели, а сам чуть ли не плакал, что теперь некому будет его финты снимать. Янка улетает, а у мелкого будто глаза потухли совсем. Она же их обоих на себе тащила всё это время, Лен. Вечно за всех всё решала. — Теперь ее очередь, чтобы ее кто-то подхватил, — тихо сказала Лена. — Скорняков, Малинин… пусть помогают. Ей нужно просто подышать без этого всего. Отдохнуть ребёнку надо после соревнований. — В четыре вставать, — Виктор посмотрел на часы. — такси заказала уже? — Заказала на четыре пятнадцать. Иди приляг, Вить. Хоть часик поспи. — Не усну, буду лежать и думать, положила ли она кофту теплую в самолет.       Они посидели еще немного в полумраке, слушая, как надсадно гудит старый холодильник и как за окном пролетает редкий ночной автобус, полоснув фарами по потолку. Виктор поднялся, тяжело опершись о стол. Он убрал рентгеновские снимки в папку и на мгновение задержал руку на плече жены. — Завтра давай без сцен, — буркнул он, направляясь к выходу. — ей только наших слез не хватало, всего на месяц уезжает. — Не будем, — выдохнула Лена в темноту. — иди. Еще пара часов, и всё.       Тишина на кухне стала совсем прозрачной, когда Виктор, тяжело шаркая по ламинату, ушел в спальню. Лена осталась одна в окружении густой астанинской духоты и немых свидетельств завтрашнего расставания. Она постояла минуту, глядя на пустой стакан из-под воды, а потом решительно потянулась к шкафу за мукой.       Сна не было ни в одном глазу. Ей казалось, что если она сейчас ляжет, то время просто остановится, так и не дотянув до рассвета. Руки сами потянулись к привычным делам. Это был её способ справляться с тем, когда мир рушился или менялся слишком круто.       Она достала тяжелую чугунную сковороду. Масло зашипело, наполняя душную кухню запахом дома — уютным, маслянистым и таким привычным, что на миг показалось, будто никакого отъезда нет. Лена аккуратно раскатывала тонкие круги теста для шельпеков. Семь штук, как положено, на удачу. Тесто в кипящем масле мгновенно пузырилось, становясь золотистым и легким. Она выкладывала их на бумажные полотенца, бережно промакивая лишний жир. — Там же еда самолетная… отвратительная, — прошептала она сама себе, переворачивая очередной блинчик. — разве ж она этим наестся? Пока до этого Стамбула долетит, пока пересадка…       Блинчики ложились один к одному, ровной стопкой. Лена пекла их тонкими, почти кружевными, как Яна любила с самого детства. Она представляла, как дочь, оказавшись где-то над океаном, откроет контейнер, и оттуда запахнет не пресной бортовой едой, а их домом, этой тесной кухней и маминой заботой. Это была её личная попытка удержать Яну еще на пару часов, защитить от холодного чужого мира самым простым и понятным способом.       Жара за окном будто отступила перед жаром плиты. Лена работала быстро и сосредоточенно. Она уже приготовила фольгу и плотные пакеты, чтобы всё дольше оставалось свежим. В голове крутились мысли: «Положит в рюкзак, под сиденье… Главное, чтобы не забыла достать». Когда последняя порция теста закончилась, Лена аккуратно сложила шельпеки в стопку. Они были еще горячими, мягкими. Рядом были блинчики, заботливо свернутые треугольниками.       В какой-то момент дверь на кухню тихо скрипнула. На пороге стоял заспанный Илюха, щурясь от яркого света вытяжки. — Мам? Ты чего, блины в два часа ночи? — он потянул носом воздух, и его глаза тут же округлились. — Шельпеки! Дай один! — Тише ты, отца разбудишь, — шикнула на него Лена, но тут же протянула сыну горячий золотистый круг. — это Яне в дорогу, ей же лететь долго.       Илья впился зубами в хрустящее тесто, довольно зажмурившись. — Офигеть… мам, ты ей целую сумку еды соберешь? Она же в Америку едет, а не в поход на Эверест. Там Малинин её бургерами завалит в первый же день. — Пусть заваливает, — отрезала Лена, упаковывая блинчики в контейнер. — а домашнее — это домашнее. Ешь давай и иди ложись. Тебе завтра сестру провожать, а ты как сонная муха будешь.       Илья дожевал, подошел к матери и неловко ткнулся лбом ей в плечо. — Она справится, мам. Она же Янка. — Знаю, что справится, — вздохнула Лена, погладив сына по жестким вихрам. — просто… пусть у неё хоть кусочек дома с собой будет.       Она дождалась, пока Илья уйдет, и закончила сборы. Шельпеки и блинчики, бережно упакованные, заняли свое место в самом верхнем отделении Яниного рюкзака, прямо поверх папки с документами. Лена вытерла руки о фартук и посмотрела в окно. Небо на востоке начало едва заметно светлеть, приобретая холодный жемчужный оттенок.       Лена бесшумно приоткрыла дверь в комнату дочери. Петли, которые Виктор всё обещал смазать, на удивление не издали ни звука, пропуская её в полумрак. В комнате царил беспорядок, который бывает только перед долгим отъездом: открытый шкаф с пустыми вешалками, кубки на полках, едва поблескивающие в свете уличных фонарей, и аккуратно разложенная на стуле одежда для перелета.       Яна спала беспокойно. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь тонкую тюль, её лицо казалось совсем маленьким, почти таким же, как десять лет назад, когда Лена укрывала её перед первыми важными стартами. Одеяло было сбито в ноги и одна рука Яны свешивалась с кровати, пальцы были слегка согнуты, будто даже во сне она сжимала шнурки.       Женщина замерла у порога. В груди всё сдавливало от мысли, как быстро пронеслось время. Еще вчера она заплетала ей тугие косы, чтобы волосы не мешали вращениям, а сегодня она пакует ей шельпеки в дорогу за океан.       Она подошла ближе и опустилась на край кровати, почти не касаясь матраса. Ей до боли в пальцах хотелось протянуть руку, поправить выбившуюся прядь или поцеловать её в лоб, но она сдержалась. Если Яна проснется и увидит слезы в маминых глазах, вся её железная броня, которую она так тщательно собирала по кусочкам последний месяц, рассыплется. А Яне сейчас нужно было улетать с ощущением, что дома всё в порядке и родители справятся.       Лена смотрела на тонкие запястья дочери, на заклеенные пластырем пальцы. Она вспоминала Романа Скорнякова, его спокойный голос в телефоне и его обещание «присмотреть». Верила ли она ему? Ей нужно было верить. Потому что оставить дочь здесь, в этом круговороте интриг и недомолвок, где её талант будто медленно душили, было еще страшнее. — Там Илья. Там она хотя бы выдохнет, — убеждала она себя. — она наконец-то начнет просто кататься, а не воевать за место под солнцем.       Но материнское сердце не знало логики. Оно видело только этот беззащитный изгиб шеи и чемодан, преграждающий путь в коридоре. Она вдруг почувствовала, что квартира пустеет заранее. Еще даже не уехала, а из дома будто уходит её главная опора. Илюха будет шуметь, Виктор будет ворчать из-за давления, но та негласная ответственность, на которой держался их семейный уклад, завтра исчезнет где-то над облаками.       Елена просидела так минут десять, просто слушая ровное, чуть прерывистое дыхание Яны. В этой тишине не было места ничему другому, только тревога матери, которая понимает, что больше не может защищать своего ребенка от мира. Всё, что она смогла сделать — это напечь блинов и подписать доверенность на чужого родителя.       Лена медленно поднялась. На прощание она всё-таки едва коснулась губами воздуха над головой дочери, беззвучно прошептав: — Лети, моя маленькая. Только будь счастлива, пожалуйста.       Она вышла, так же тихо прикрыв дверь. На кухне её ждали упакованные пакеты с едой и серый рассвет, который уже начал проявляться на горизонте. Время вышло. В соседней комнате зазвонил первый будильник.       В квартире тут же началось то самое суетливое движение, когда все стараются говорить шепотом, но постоянно обо что-то спотыкаются в полумраке коридора. Яна подскочила первой. Сон слетел с неё мгновенно, едва сработал будильник. Пока за окном стояла густая темень, Яна быстро натянула удобный трикотажный костюм, в котором предстояло провести почти сутки в перелетах, и затянула волосы в безупречно крепкий хвост. В последний раз она щелкнула замками чемодана, просто чтобы еще раз коснуться пальцами чехлов с коньками, без них она чувствовала себя безоружной.       На кухне мама уже разливала чай, стараясь не звенеть ложкой о фарфор. Она выглядела так, будто и не ложилась вовсе, только глаза в свете кухонной лампы казались непривычно красными. — Яна, я в рюкзак тебе пакет положила, самый верхний, — тихо сказала она, когда дочь зашла на кухню. — там шельпеки и блинчики. В самолете поешь, а то пока вас там покормят, пока доедете желудок себе испортишь. — Мам, ну какие блинчики в самолет, — Яна попыталась улыбнуться, но внутри всё мелко дрожало. Она обняла мать, на мгновение уткнувшись носом в её плечо. — спасибо, мамуль.       Виктор в это время воевал с чемоданом в прихожей, проверяя, плотно ли затянуты ремни. Он уже успел выпить таблетку от давления, но всё равно выглядел хмурым и каким-то притихшим. — Тяжелый, — проворчал он, выпрямляясь. — Янка, слушай внимательно, в Стамбуле из терминала ни шагу. И Скорнякову сразу набери, как только колеса коснутся полосы в Лос-Анджелесе. И Илье напиши. Поняла? Доверенность у тебя в папке, не потеряй. — Поняла, пап. Сто раз уже обсудили. Яна проверила уведомления. Пришло сообщение от Асемы, отправленное 5 часов назад: Янка, сорри, не приеду провожать. Если я сейчас встану, на математике просто усну, а завтра формативка. Буду ждать твоих кружочков из Ирвайна. И не забывай открывать зум, а то историчка тебя сожрет с говном.       Яна вздохнула. Месяц шоу в Калифорнии означал не только лед, но и бесконечные онлайн-уроки с учителями в неудобные часы из-за разницы во времени. Учеба хвостом тянулась за ней даже через океан. Из своей комнаты выполз заспанный Илья. Он был в одних шортах и безразмерной футболке, волосы торчали во все стороны, как у домового. Несмотря на ранний час, он выглядел бодрее всех. — Ну что, чемпионка, — он неловко обхватил сестру за плечи и сильно сжал, чуть не выбив из неё дух. — давай там, не позорь мою фамилию. И это... если увидишь Малинина раньше, чем он тебя, подножку ему не ставь сразу. Дай человеку хотя бы «привет» сказать. — Обойдется, — фыркнула Яна, но брата обняла очень крепко. — ты смотри тут, на тренировках не вздумай филонить. Чтобы к моему возвращению ты в основе «Астаны» бегал, а не за мячиками прыгал. — Обижаешь! — Илья победно вскинул кулак.       На телефон мамы пришло уведомление, такси уже ждало внизу. В прихожей сразу стало тесно. Виктор подхватил чемодан, Лена сунула Яне в руки рюкзак, лично проверяя, плотно ли закрыт замок в отделении с едой. Выход из подъезда обдал их всё той же жарой, от которой Астана не успела остыть. Асфальт отдавал накопленное за день тепло, и воздух казался густым, как сироп. Город был пустым и призрачным под желтыми фонарями. Пока таксист укладывал вещи в багажник, Яна обернулась и посмотрела на их окна. Всего месяц в Калифорнии, а ощущение было такое, будто она переходит границу в другую вселенную. — Ну, поехали, — Виктор открыл перед ней дверцу машины и на мгновение задержал её руку. — с богом.       Машина тронулась, оставляя позади Лену и Илью, которые стояли на тротуаре и махали вслед, пока красные габаритные огни такси не растворились в повороте. Яна откинулась на сиденье, чувствуя, как кондиционер в салоне приятно холодит кожу. В рюкзаке шуршала фольга с домашними блинчиками, а на экране телефона светилось сообщение: Илюша: Рейс не проспала? Мы с папой уже присмотрели тебе место в холодильнике под твои йогурты.       Яна усмехнулась, глядя на экран. Представить Илью и сурового Романа Скорнякова, которые вдумчиво проводят ревизию холодильника ради её йогуртов, было сложно, но это вызывало странное чувство защищенности.

Яна:

Уже выехали в аэропорт. Купи мне лэйс с каким-нибудь прикольным вкусом. Я вчера в тик токе видела, у вас их дохрена.

      Ответ прилетел почти мгновенно, будто Илья только и ждал повода продолжить диалог. Илюша: С лимоном? С барбекю? Тут есть даже со вкусом жареного цыпленка и вафель. Короче, приготовься к гастрономическому шоку. Мы возьмем всего понемногу, устроим тебе дегустацию в первый же вечер.

Яна:

Только без фанатизма, мне на лед выходить, а не в двери не пролезать. Все, мы приехали. Не скучай там без меня.

— Дегустация чипсов с американским богом четверных и его папой-тренером. Сюрреализм какой-то, — подумала Яна, убирая телефон.       Она прижалась лбом к прохладному стеклу такси. Ей вдруг стало смешно и одновременно страшно. Ещё вчера она выслушивала претензии Тимура на льду за кривой-косой сальхов, а через сутки будет обсуждать вкус жареных вафель в Ирвайне. Эта мысль помогала не провалиться в тоскливое осознание того, что она оставляет родителей и брата одних в этой удушливой жаре.       Такси мягко затормозило у терминала вылета. Виктор молча вышел, обходя машину, и начал выгружать чемодан из багажника. Ночной воздух аэропорта был таким же плотным, как в городе, но здесь с ним смешался керосин и какая-то особенная дорожная лихорадка. Огромный стеклянный фасад терминала светился изнутри, обещая прохладу и совсем другую жизнь на время. — Всё, приехали, — Виктор тяжело поставил чемодан на плитку и выпрямился, потирая затылок. — Яна, бери тележку. Не таскай на себе, спину береги.       Внутри терминала было прохладно, кондиционеры работали на полную мощность, и после уличного пекла Яна даже невольно поежилась. Огромное табло вылетов светилось холодным белым светом. Её рейс на Стамбул был в самом верху списка: «On time».       Пока они шли к стойке регистрации, Яна представляла себе квартиру в Ирвайне. Наверняка там всё было завалено коньками, чехлами и геймпадами от приставки. Илья, вечно раскидывающий свои вещи, и Скорняков, пытающийся навести среди этого хаоса хоть какой-то порядок. И она со своим чемоданом, блинчиками и онлайн-уроками. Ей предстояло сидеть на кухне, пока за окном заходит солнце, и слушать, как они спорят о прыжках и хореографии. Это должен был быть странный месяц. Месяц, где вместо тренировок с Тимуром — смех Малинина, а вместо контроля Федерации — просто лед и музыка.       Они встали в очередь на регистрацию. Виктор стоял рядом, сжимая в руках ту самую синюю папку с документами, будто боялся, что если он её отпустит, то всё это путешествие окажется сном. — Помни про уроки, — вдруг сказал он, глядя куда-то поверх голов людей. — ты там в Калифорнии не забывай, что у тебя одиннадцатый класс на носу. Доверенность покажешь, если в аэропорту прицепятся, но вообще они там на границе обычно спокойные. — Пап, я всё помню, — Яна мягко взяла его за локоть. — я буду учиться в перерывах. Илья же как-то справляется, и я смогу.       Когда очередь подошла, девушка на стойке быстро оформила багаж до самого Лос-Анджелеса. На чемодан наклеили ярко-желтую бирку, и он с глухим стуком уехал по ленте в недра аэропорта. У Яны осталось только ощущение пустоты в руках и тяжелый рюкзак за спиной. — Ну, вот и всё, — Виктор остановился у зоны паспортного контроля. Дальше провожающих не пускали.       Он вдруг как-то резко, по-медвежьи, притянул её к себе. Яна почувствовала, как он уткнулся подбородком ей в макушку. — Месяц, Янка. Всего месяц, — глухо сказал он. — смотри там... не лихачь на тренировках. Нам твои четверные нужны в Астане, а не на шоу. — Поняла, пап. Я буду осторожна. Береги себя, маму с Илюхой тоже.       Она быстро отстранилась, потому что видела, как у отца начинают краснеть глаза. Помахав ему рукой в последний раз, Яна шагнула в очередь на досмотр.       Уже стоя в стеклянном накопителе у гейта, она снова достала телефон. Асема, видимо, так и не уснула, забыв про предстоящую формативку. Главная фанатка Чжун Ли: Забыла сказать. Когда будешь в Лос-Анджелесе, возьми мне автограф у Тимоти Шаламе. Они же там все по улицам ходят.       Яна фыркнула, убирая телефон в карман. Она посмотрела в огромное окно, за которым медленно разгорался рассвет. Небо уже становилось нежно-сиреневым, и в этом свете её самолет казался огромной стальной птицей, готовой вырвать её из привычной жизни.       В рюкзаке всё еще ощущалось приятное тепло от маминых шельпеков. Яна поправила лямки, выпрямила спину и, когда объявили посадку, уверенно пошла к рукаву. Месяц. Тридцать дней. И бесконечное количество чипсов с дикими вкусами, которые ей пообещали на другом конце планеты.

***

      Стамбул встретил Яну бесконечным потоком людей и оглушающим гулом. Аэропорт казался не зданием, а отдельной планетой, где все куда-то бежали, перекрикивая друг друга на десятках языков. Она вышла из самолета, чувствуя себя абсолютно разбитой после первого перелета, и по привычке потянулась к телефону, чтобы написать в семейный чат.

Нет сети

      Яна замерла посреди широкого коридора. Она знала, что связь пропадет совсем, но сейчас, стоя в одиночестве без Тимура и Айгуль, она не была к этому готова. В голове тут же всплыли слова отца: «В Стамбуле из терминала ни шагу». Но терминалов было слишком много, и они все выглядели одинаково: глянцевые полы, бесконечные ряды магазинов и указатели, которые в глазах Яны сливались в пестрое пятно.       Она пошла вперед, надеясь найти свой гейт по старинке, но через десять минут поняла, что забрела куда-то не туда. Вокруг были только выходы на внутренние рейсы, а её рейс до Калифорнии будто испарился из расписания.             Паника подступила резко, обдавая всё тело изнутри тревожным огнем. В этом огромном стеклянном лабиринте она вдруг почувствовала себя беспомощным ребенком. Без связи, без карт, одна в чужой стране. — Спокойно, Мавцен. Просто найди вайфай, — прошептала она себе под нос, чувствуя, как начинают дрожать пальцы.       Она присела на край металлического кресла и снова открыла телефон. Список доступных сетей был длинным, но каждая требовала либо местный номер, либо сложную регистрацию через киоски, которые еще нужно было найти.       Яна лихорадочно тыкала в экран.       «Free Wi-Fi Istanbul Airport».       Крутилось колесико загрузки. Секунда, пять, десять. Страница авторизации вылетала с ошибкой. — Блять, да почему сейчас-то? — Яна едва не швырнула телефон в рюкзак.        Перед глазами стояла картинка: мама в Астане сейчас смотрит на экран, ждет галочек «доставлено», а их нет. Отец наверняка уже начал мерить шагами кухню, накручивая себя. А Илья с отцом в Калифорнии могут подумать, что она вообще не села на рейс.       Она подняла голову и увидела высокий столб с надписью «Wi-Fi Center». Чтобы получить заветный час бесплатного интернета, нужно было отсканировать паспорт в специальном автомате. Яна рванула туда, едва не сбив по пути мужчину с тележкой.       Руки тряслись так, что паспорт никак не ложился в сканер. «Place your passport on the glass», — сухо высветилось на экране.       Яна прижала документ, затаив дыхание. Автомат зажужжал, выдал тонкий чек с кодом. Она тут же вбила его в телефон.       Счетчик авторизации замер. И вдруг победный звук уведомлений. Телефон взорвался от сообщений. Мама: Яна, ты села? Почему не пишешь? Мы места себе не находим! Илюша: Мелкая, ты где застряла? Папа уже мониторит твой борт, говорит, вы сели 20 минут назад.       Яна привалилась спиной к холодной колонне автомата и быстро застучала по кнопкам.

Яна:

Живая я. Просто вайфай тут найти целый квест. Заблудилась немного, но уже нашла, где паспорт сканировать. Не паникуйте, иду искать свой гейт. Люблю вас, всё норм!

      Она сделала глубокий вдох и разослала всем одинаковое сообщение. Паника начала отступать, сменяясь привычным спокойствием. Яна поправила рюкзак, в котором всё еще лежали мамина выпечка, и, сверившись с табло на экране телефона, уверенно зашагала в сторону международных вылетов. До рейса оставалось три часа и она засела в какой-то кафешке.        Яна нашла свободный столик у самого окна, выходящего на внутренний перрон аэропорта. За стеклом огромные лайнеры медленно подползали к рукавам, напоминая неповоротливых белых китов. Она достала из рюкзака один из маминых свертков. Фольга была изрядно помята, а шельпеки уже совсем остыли, но стоило откусить кусочек, как во рту разлился вкус дома. Это было лучшее лекарство от паники, которую она только что пережила у вайфай-центра.       В телефоне снова пискнуло. Илья, видимо, решил, что теперь, когда связь налажена, можно не сдерживаться.  Илюша: Вижу, что ты в сети. Не вздумай там уснуть в кафе, а то проснешься, когда твой самолет уже над Атлантикой будет. Мы с папой решили выехать пораньше. Пока до аэропорта доползем через все пробки. Короче, будем ждать тебя.       Яна фыркнула, напряжение окончательно ушло. Представить Илью, который подгоняет Романа в три часа ночи, было проще простого.

Яна:

Угомонись, Малинин. Тебе еще ехать два часа. Иди лучше лед погрызи для бодрости. Я на связи, сижу ем мамину еду. Завидуй молча.

      Оставшиеся два часа пролетели в странном состоянии. Яна пыталась читать учебник истории, но даты реформ Чингисхана никак не хотели укладываться в голове, они постоянно вытеснялись мыслями о предстоящем месяце. Она представляла лед катка в Ирвайне, Рафаэля Арутюняна и те самые чипсы, которые ей пообещали.       Когда объявили посадку, Яна уже стояла у гейта. Огромный «Боинг» до Лос-Анджелеса казался бесконечным.        В салоне царил полумрак, нарушаемый только синим свечением мониторов и редкими вспышками фонариков над головами пассажиров. Яна сидела, подтянув колени к груди, и смотрела, как на карте мультимедиа маленькая иконка самолета медленно-медленно ползет над ледяной пустыней Гренландии.       Время здесь потеряло всякий смысл. Организм, привыкший к астанинскому часовому поясу, требовал сна, но адреналин и шум двигателей не давали провалиться в глубокое забытье. Она то засыпала на двадцать минут, роняя голову на плечо, то резко открывала глаза, когда самолет вздрагивал, попадая в зону турбулентности. В такие моменты ей казалось, что она всё еще в том кафе в Стамбуле, и всё это лишь долгий, реалистичный сон.       Когда стюардессы в очередной раз развезли напитки, Яна взяла томатный сок. Холодный, соленый вкус немного привел её в чувство. Она достала учебник, пытаясь вникнуть в тему реформ, но его строчки просто расплывались перед уставшими глазами.       За два часа до посадки салон ожил. В иллюминаторы ударил ослепительный, почти белый свет калифорнийского утра. Яна прильнула к стеклу. Сначала под крылом показались зазубренные горы, выжженные солнцем до цвета охры, а потом бесконечная, уходящая за горизонт сетка дорог и кварталов Лос-Анджелеса. Город казался бескрайним, он не заканчивался, а просто перетекал из одной долины в другую, пока не упирался в ровную синюю полосу Тихого океана.       Приземление было жестким. Гул реверса, резкое торможение, и вот самолет уже медленно катится мимо огромных терминалов LAX.        Когда Яна наконец вышла из самолета, её встретил не привычный воздух, а какая-то густая, стерильная смесь из кондиционированного холода и запаха авиационного топлива. Паспортный контроль тянулся мучительно долго. Офицер в синей форме долго изучал её визу, перелистывал страницы паспорта и, наконец, лениво шлепнул штамп. — Welcome to the United States.       Эти слова прозвучали как стартовый выстрел. Яна почти бегом забрала свой чемодан, который чудом не потерялся, и направилась к выходу. Тяжелые автоматические двери терминала Тома Брэдли разъехались, и её буквально вытолкнуло в калифорнийский полдень.       Жар ударил в лицо мгновенно. Воздух был сухим, пах раскаленным асфальтом и выхлопами сотен машин. Лос-Анджелес обрушился на неё лавиной из криков таксистов, шумом шаттлов и многоголосием туристов. Она на секунду замерла, поправляя рюкзак, и стала судорожно оглядываться. — Мавцен! Ну ты и соня!       Голос Ильи прорезал этот хаос. Он стоял у колонны, размахивая руками так, будто сигналил садящемуся самолету. На нем была белая майка, широкие шорты и неизменная кепка. Он выглядел здесь настолько органично, загорелый, взъерошенный и шумный, что Яна невольно улыбнулась. Рядом с ним Роман, щурясь от солнца, сдержанно кивнул ей, делая шаг навстречу. — Живая? — Илья подскочил к ней, в два счета перехватывая тяжелый чемодан. — Ты выглядишь так, будто тебя через океан не самолетом везли, а в багажном отделении в ящике с коньками. — Почти так и было, — выдохнула Яна, чувствуя, как подкашиваются ноги от усталости и резкой смены климата. — Илья, тут... очень ярко. — Это Калифорния, малыш, привыкай, — он подмигнул ей и потащил чемодан в сторону парковки. — давай, шевели ластами. У нас в машине кондер на полную, и бутылка ледяной воды специально для тебя. Папа уже ворчит, что мы тут стоим на платной стоянке дольше, чем твоя пересадка в Стамбуле длилась.       Они двинулись к многоуровневому паркингу. Яна шла за ними, глядя на пальмы, которые лениво покачивались на фоне невероятно синего, без единого облачка неба, и понимала: она это сделала. Девять тысяч километров. Две пересадки. Паника в Стамбуле. Всё это осталось позади. Она наконец-то могла облегченно выдохнуть, потягиваясь на задних сидениях черного внедорожника Скорнякова.       Машина плавно неслась по 405-му хайвею. Яна смотрела в окно на бесконечные ряды пальм и щиты с рекламой, которые пролетали мимо, как кадры из кино. Кондиционер в салоне работал на полную, вытесняя липкую духоту, и в какой-то момент мерное покачивание внедорожника всё-таки усыпило её.       Она пришла в себя, когда звук мотора изменился, они съехали с трассы и теперь петляли по тихим, идеально чистым улицам. — Почти на месте, — не оборачиваясь, произнес Скорняков.       Они въехали на территорию жилого комплекса в Ирвайне. Это был типичный калифорнийский кондо: невысокие дома песочного цвета, утопающие в зелени, безупречные газоны и обязательный бассейн за невысоким забором. Тишина здесь была такой густой, что после аэропорта казалась почти ощутимой. — Приехали! — Илья первым выскочил из машины и потянулся так, что хрустнули суставы. — выгружайся, Ян.       Квартира оказалась на втором этаже. Пока Роман и Илья в два захода поднимали её тяжелые чемоданы с коньками и экипировкой, Яна стояла посреди светлой гостиной. Здесь было всё, что нужно: большой диван, пушистый ковер, открытая кухня с барной стойкой и окно, выходящее на внутренний дворик с пальмами. — Твоя комната направо, — Илья затолкнул её багаж в спальню. — там есть свой душ, так что можешь закрыться от нас и прийти в чувство. Мы сейчас сообразим что-нибудь съедобное. Пап, ты же не заставишь её есть чипсы на пустой желудок? — Я приготовлю нормальный ужин, — отозвался Роман из кухни, уже вовсю изучая содержимое холодильника. — а ты, Илья, помоги Яне с вещами, если нужно, и не болтай нам под руку.       Яна зашла в свою комнату. Она была небольшой, но очень уютной: широкая кровать с белоснежным бельем, пустой рабочий стол и шкаф, который ей предстояло заполнить. Она села на край кровати и просто закрыла глаза.       Через десять минут в дверь коротко постучали. — Эй, ты там не уснула окончательно? — в проеме показалась голова Ильи. — Мы решили, что сначала едим папину стряпню, он там какую-то ПП-курицу с овощами варганит, а потом достаем секретное оружие. Чипсы сами себя не съедят.       Яна улыбнулась. Усталость всё еще висела на плечах тяжелым грузом, но здесь, в этой тихой квартире, под присмотром ворчливого, но надежного Романа Скорнякова и неугомонного Ильи, она наконец-то почувствовала себя в безопасности. — Иду, — ответила она, вставая. — только умоюсь, а то сейчас с концами усну. — Давай быстрее, — Илья подмигнул ей. — Рафаэль Владимирович завтра в десять утра ждет. А он, если ты не знала, не очень любит, когда на его льду кто-то зевает.       На кухне уже вовсю шкварчала сковородка. Роман профессионально орудовал ножом, нарезая салат, а Илья уже разложил на барной стойке те самые пачки чипсов, гордо поглядывая на них, как на трофеи.

***

      Ужин прошел под аккомпанемент рассказов Ильи о том, как «Great Park Ice» отличается от любого катка, который она видела раньше. Роман только изредка вставлял дельные замечания о графике и режиме, следя, чтобы Яна съела свою порцию до конца. Когда с основной едой было покончено, Яна вспомнила про свой рюкзак. — Чуть не забыла, — она вытащила из сумки аккуратный сверток. — это от мамы. Еще свежие были, когда вылетала.       На стол легли золотистые, завернутые в фольгу шельпеки и стопка домашних блинов. Илья тут же оживился, выхватывая одну лепешку. — О-о-о, вот это я понимаю, сервис! Пап, смотри, настоящие.       Роман одобрительно кивнул, пробуя угощение. — Вкусно. Спасибо, Яна. Только Илье много не давай, ему завтра прыгать, а не колобком по льду кататься.       Как только с импровизированным чаепитием было покончено, а Илья втихую от отца всё-таки доел последний блин и скормил Яне пачку чипсов, они переместились в её комнату.       Яна вытащила из недр чемодана увесистую стопку тетрадей и учебник по всемирной истории за десятый класс. Илья, который как раз собирался помочь ей закинуть пустой баул на шкаф, замер, глядя на это бумажное нагромождение. — Это что, всё твоё? — он осторожно взял в руки учебник, перелистывая страницы. — Мавцен, ты прилетела в Калифорнию тренироваться или учиться? У тебя тут макулатуры на целый грузовик. — Это важно, Илья, — вздохнула Яна, выуживая из чемодана сборник задач по физике. — у нас просто так оценки не рисуют. Если я приеду через месяц с хвостами, меня классная живьем съест, и никакие медали не помогут.       Илья присел на край кровати, разглядывая обложки с гербом Казахстана. — Дико странно. Почему у вас вообще столько предметов? Две истории, алгебра, биология, география... У нас в Штатах в старших классах всё как-то... прицельнее. Ты выбираешь то, что тебе реально нужно для колледжа, и не паришься над остальным. А тут ощущение, что из тебя хотят сделать ходячую энциклопедию. — Это называется «всестороннее развитие», — усмехнулась она, забирая у него учебник. — хотя по факту это просто способ довести нас до белого каления. У нас не делают скидок на то, что ты полдня проводишь на льду и выигрываешь медали. Либо ты сдаешь СОРы, либо у тебя проблемы.       Илья вдруг замолчал. Он перестал крутить в руках тетрадь и посмотрел на Яну. В комнате было уютно, за окном медленно сгущались синие калифорнийские сумерки, а свет настольной лампы делал обстановку какой-то слишком личной, домашней. — Слушай, — он мягко перехватил её руку, когда она потянулась за очередной пачкой контурных карт. — оставь ты это. Хотя бы на сегодня. Ты полмира пролетела, Мавцен.       Яна подняла на него глаза. Илья сидел совсем близко. У него был такой вид, будто он сам только сейчас осознал, что она наконец-то здесь, в его реальности, а не просто лицо на экране смартфона. Его ладонь была теплой и шершавой — привычные мозоли спортсмена. — Я просто боюсь, что если расслаблюсь, то ни один учебник не открою, — тихо призналась она. — Я не дам тебе превратиться в заучку, не бойся, — он улыбнулся, но на этот раз не своей обычной дерзкой улыбкой, а как-то очень нежно, почти осторожно. — и утонуть в этих бумажках не позволю.       Илья потянулся вперед и медленно убрал прядь волос, выбившуюся из её растрепанного после перелета хвоста. Его пальцы коснулись её щеки, и Яна почувствовала, как по коже пробежал настоящий электрический разряд, куда мощнее, чем всё статическое электричество в аэропорту.       Она замерла, почти перестав дышать. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она видела, как в его глазах отражается мягкий свет лампы. Илья медленно наклонился и коснулся губами её виска, а потом, едва ощутимо, словно спрашивая разрешения, уголка губ. — Я так ждал, когда ты приедешь, — прошептал он ей в самое ухо, заставляя сердце пропустить удар. — все эти недели... без тебя мне было слишком тихо.       Яна закрыла глаза и уткнулась носом в его плечо. Она чувствовала, как его руки крепко, но очень бережно обхватили её со спины, притягивая ближе, чувствовала как под её щекой мерно бьется его сердце. В этой тишине Илья прижимал её к себе так, будто всё еще не до конца верил, что она не исчезнет, если он ослабит хватку. — Знаешь, — его голос прозвучал глухо, — я каждое утро проверял время в Астане. Думал: так, сейчас у неё тренировка, сейчас она, наверное, злится на очередную задачу по физике, а сейчас ложится спать.       Он чуть отстранился, заставляя её посмотреть ему в глаза. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на каждой детали. — Иногда казалось, что ты мне снишься, — признался он. — что я просто придумал себе девчонку, которая спорит со мной до трех ночи.       Яна слабо улыбнулась. — Я здесь, Илюш, хотя мой мозг до сих пор летает где-то над Атлантикой. — Иди сюда, — выдохнул он.       Он наклонился, и поцелуй вышел совсем несуразным. Сначала они неловко столкнулись носами, Илья чуть мазнул по подбородку, прежде чем они наконец нашли друг друга. Это было странно, немного сумбурно, но так реально, что у Яны перехватило дыхание. Она запустила пальцы в его лохматую шевелюру, притягивая ближе, и Илья наконец перестал напрягаться, просто навалившись на неё всем весом.       Мир за пределами комнаты перестал иметь значение. Не было его отца за стеной, не было завтрашних тренировок и режима. Была только эта тишина.       Илья потянул её на себя, и они вместе завалились на кровать. Прямо под спиной Яны жестко впился в ребро угол учебника «Всемирной истории», но ей было лень даже пошевелиться. Она тихо засмеялась, когда Илья, запутавшись в ногах, чуть не спихнул её на пол. — Эй! Тише, — прошептала она сквозь смех. — твой папа сейчас придет и скажет, что мы разнесли квартиру в первый же час. — Пусть говорит, — Илья навис над ней, тяжело дыша и опираясь на локти по обе стороны от её головы. — главное, что ты здесь, Мавцен. Я за этот месяц тебя никуда от себя не отпущу. — Посмотрим, — парировала она, но уже без привычного вызова.       Яна потянула его за ворот майки, заставляя снова наклониться. Учебники на кровати были окончательно забыты. Илья, усмехнувшись, послушно поддался. Сначала всё шло правильно: знакомое тепло, его руки, уверенно легшие на талию, и то самое чувство защищенности, ради которого она летела через океан. Но по мере того, как поцелуй становился глубже, Илья начал действовать в своей привычной манере — напористо, не оставляя ей пространства.       Он перехватил её запястья, фиксируя их на матрасе, и навалился сверху, пытаясь устроиться поудобнее среди разбросанных тетрадей. В каждом его движении сквозила та самая стихийная, эгоистичная уверенность, которая всегда была его фирменным знаком на льду, когда препятствия просто обязаны исчезнуть под напором его воли.       Внутри у Яны всё медленно покрывалось тонкой коркой льда. Этот напор, лишенный сомнений, ударил прямым попаданием в то место, которое она так тщательно пыталась игнорировать последнее время. Сайтама вернулась не вспышкой памяти, а тяжелым, вязким чувством внизу живота, тем самым, когда осознание сделанной ошибки накрывает раньше, чем успеваешь перевести дыхание.       Для неё близость теперь была не романтикой, а горечью аптечных таблеток и тем липким, серым ужасом. Илья же действовал так, будто эта страница в их истории была вырвана и сожжена. Его тяжелое дыхание и то, как он блокировал её движения, считывались организмом как сигнал тревоги: снова риск, снова бесконтрольность, снова её тело лишь плацдарм для его «я соскучился». Безответственность, с которой он игнорировал присутствие отца за тонкой стеной, только добавляла этому моменту привкус неминуемой катастрофы.       Яна резко, с какой-то сухой, ломкой силой, уперлась локтями ему в грудь, обозначая между ними жесткую дистанцию. — Илья, стой. Хватит, — голос прозвучал тише обычного, но в этой тишине было слишком много металла. Малинин замер. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша, и в его глазах, подернутых туманом азарта, медленно проступало раздражение. Он смотрел на неё сверху вниз, и это искренне, почти детское, непонимание задевало сильнее, чем если бы он разозлился. — Что? — выдохнул он, сглатывая. — Яна, ты чего? Что опять не так? Мавцен рывком села, машинально одергивая футболку, которая казалась теперь совсем неудобной. Она смотрела не на него, а на стопку тетрадей в ногах, видя в этой бумажной горе куда больше смысла и безопасности, чем в его руках. — Ты опять это делаешь, — проговорила она, и каждое слово казалось неподъемным. — опять этот режим, в котором существуешь только ты и твое «хочу». У тебя отец за стенкой, Илья. Ты хоть на долю секунды представил, как это выглядит с моей стороны?       Илья раздраженно взъерошил волосы и отсел на самый край кровати, глядя в окно на синие калифорнийские сумерки. Его спина была напряжена, как крепкая ниточка на их запястьях. — Да при чем тут отец? — огрызнулся он, и в его голосе прорезалась обида человека, которого прервали на полуслове. — Мы месяц не виделись, Мавцен. Ты сама меня потянула, а теперь я должен согласовывать каждое движение? Ты ищешь подвох, будто я враг какой-то. — Ты не враг, ты просто безответственный эгоист, — Яна наконец подняла на него глаза, и в этом взгляде было слишком много выгоревшей, усталой правды. — для тебя это драйв, а у меня внутри всё парализует. Потому что последний секс с тобой для меня был адом. Ты хоть раз за эти полгода вспомнил, что я чувствовала после Японии? Нет. Ты просто снова прешь, ожидая, что я просто всё забыла.       Илья молчал. Но в его молчании слышалось лишь тупое упрямство и чувство несправедливости. Он ждал этой встречи как триумфа, как доказательства того, что всё вернулось на круги своя, а он наткнулся на стену из её страхов, которые он искренне считал преувеличенными. — Я просто хотел, чтобы всё было нормально, — бросил он, не оборачиваясь. Голос был сухим и колючим. — думал, ты приедешь, и мы наконец-то будем просто парой, а не двумя людьми с кучей проблем. А ты привезла с собой ещё больше дерьма и теперь тычешь им в меня, будто я самый хуевый парень в этом мире. — Иди к себе, Илья, — тихо попросила она, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. — я не хочу с тобой разговаривать…       В дверь коротко, по-деловому постучали. Голос Романа за дверью прозвучал буднично, но в этой будничности была скрыта железная дисциплина: — Ребята? Всё в порядке? У вас там тетради по всей комнате летают или вы решили программу в спальне репетировать?       Илья вздрогнул, но даже не посмотрел в сторону Яны. Он замер, зажатый между собственной злостью и необходимостью отвечать отцу. — Да! — Яна выдавила из себя подобие спокойствия, поправляя плед. — Всё хорошо. Просто тетради рассыпались, когда чемодан двигали. Мы уже ложимся. — Ну, добро, — отозвался Роман. — Илья, выходи. Вам завтра вкалывать на льду, дай Янке выспаться. Полчаса и отбой.       Илья посидел еще минуту, сжимая кулаки то ли от злости, то ли от раздражения. Он встал, и в каждом его движении сквозила та самая холодная отчужденность, которая обычно предвещала шторм. — Понял. Больше не донимаю, — бросил он через плечо, не удосужившись даже кивнуть на прощание.       Дверь закрылась с негромким, но отчетливым щелчком, который для Яны прозвучал как финальный гонг. Она осталась одна в тишине, нарушаемой только гулом кондиционера. Илья так и не понял, что она защищала не «правила приличия», а остатки своего доверия. Он увидел её отказ, но не увидел её боли, и это осознание давило сильнее, чем любой учебник истории. Она легла на спину, глядя на тени пальм на потолке, и только сейчас почувствовала, как бешено колотится сердце. Это было не то начало, о котором она мечтала, но зато теперь между ними не было фальшивого «всё хорошо». Была только правда, с которой им обоим завтра предстояло выйти на лед.