Координаты льда

7 мая 2023. Ирвайн. 14:43.

      Неделя в доме обернулась затяжным, изнурительным удушьем, когда стены, прежде казавшиеся временным пристанищем, начали методично высасывать из комнат остатки кислорода, оставляя в легких лишь пыль и вязкое молчание. Каждый совместный ужин превращался в выверенную ритуальную пытку, где мерный стук вилок о тарелки в абсолютной тишине гремел подобно ударам тяжелого молота по наковальне, а Роман, сидящий во главе стола, лишь хмуро сверлил взглядом столешницу, давно оставив тщетные попытки пробить эту возведенную между ними бетонную стену. Напряжение почти оседало на коже серой, трудносмываемой копотью, которую не удавалось соскрести ни ледяным душем, ни короткими вспышками беспокойного сна, приносившего лишь новые образы той ночи.       На тренировке время окончательно застыло неподвижной, мутной дымкой над изрезанным лезвиями льдом, сквозь которую Яна скользила по бесконечному кругу, не чувствуя привычного бодрящего холода, который лишь прошивал её насквозь, вымораживая последние крохи тепла в груди. Ощущение одиночества в этой толпе смутно знакомых лиц было особенно уродливым. Она видела и Мэдисон с Эваном, и Торгашева, и Изабо через толстое, грязное стекло, не имея сил пробиться обратно к нормальному человеческому общению.       Илья раскатывался поодаль, и его неестественно надрывный хохот в ответ на какие-то шутки Эндрю резал гулкую тишину катка, точно острая бритва по живому мясу. Это было слишком громко, слишком напоказ — вымученная, кричащая демонстрация абсолютной свободы, которая на деле отдавала бессильной агонией и попыткой заглушить собственный страх перед реальностью. Мэдисон Чок и Эван Бейтс синхронно проносились мимо, едва заметно сбавляя темп, и их взгляды, наполненные тем самым тяжелым пониманием, жгли Яну куда сильнее, чем ледяная крошка, летящая в лицо. Джейсон и Эмбер, обычно легкие на подъем, искоса наблюдали за этим публичным крушением, стараясь держаться как можно дальше от зоны высокого напряжения, которую Малинин таскал за собой повсюду, точно раскаленную цепь.       Его эгоцентризм сегодня обрел форму лома, которым он пытался крушить собственную растерянность, но тело, лишенное внутреннего покоя, начало необратимо сбоить прямо на глазах у всех. Заходя на обычную перебежку, Илья вдруг со скрежетом сорвался с ребра, лезвие его конька безнадежно зацепилось за малейшую неровность, и он буквально споткнулся на ровном месте, нелепо и судорожно взмахнув руками в попытке удержаться. Это был позорный развал человека, который всегда считался эталоном координации, а теперь выглядел растерянным и неуклюжим подростком. — Илья! — голос Рафаэля, подкрепленный резким ударом ладони по борту, выстрелом разорвал пространство арены, заставляя всех присутствующих вздрогнуть. — Ты что творишь? Что это за позорище на льду? У нас здесь рабочий процесс, а не ясельная группа для мальчиков!       Илья даже не обернулся на окрик, лишь сильнее стиснув зубы так, что на скулах опасными буграми заиграли желваки, и с остервенением рванул в новый разбег. В каждом его движении теперь сквозила злая, дерганая тяжесть, будто он вел бессмысленную войну с собственными мышцами, которые наотрез отказывались подчиняться разуму, ослепленному уязвленным самолюбием.       Яна же зашла на вращение, и мир окончательно превратился для неё в серо-белую воронку, из которой не было выхода. Она видела боковым зрением, как Мэдисон и Эван снова обменялись многозначительными взглядами, и это безмолвное признание её печали казалось почти невыносимым унижением. Илья наказывал её своим ледяным молчанием, наказывал этим нелепым цирком с другими ребятами, но в конечном итоге пожирал только самого себя.       Надежда Канаева, до этого момента молча наблюдавшая за раскаткой, медленно выехала на середину, жестом приказав музыке замолкнуть. Тишина, ударившая по ушам, оказалась тяжелее любого грохота. — Достаточно этих одиночных конвульсий, — её голос, усиленный акустикой катка, прозвучал слишком сухо и бесцветно. — Илья, Яна, к центру. Нам нужно собрать общую связку, а не смотреть на то, как Малинин воюет с коньками.       Когда Рафаэль скомандовал всем собраться в круг для отработки парных элементов постановки, воздух вокруг окончательно стал непригодным, набавляя плотность. Надежда встала рядом с ним, скрестив руки на груди. Её профессиональный взгляд цеплялся за каждый лишний зажим в их плечах, выискивая ту самую «химию», которой сегодня не было и в помине. — Сейчас пробуем синхронный заход и переход в парную спираль через смену рук, — Надежда ударила в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел. — Илья, берешь Яну на третьем счете. Работаем.       Малинин подъехал к Яне, так и не подняв глаз, и от его движений веяло такой ершистой аурой, что она невольно задержала дыхание. Когда пришло время для контакта, его пальцы сомкнулись на её ладони жестко и безразлично, словно любые касания сейчас были лишены всякого смысла. Он рванул вперед, задавая темп, удобный только ему одному, совершенно не заботясь о том, успевает ли она за его неестественно широким шагом. Канаева раздраженно хлопнула ладонью по бедру, видя, как Илья снова не рассчитал наклон и едва не впоролся лезвием в лед, заставляя Яну буквально выдергивать его из опасной позиции всем своим весом. — Стоп! Снова стоп! — Надежда выехала на траекторию их движения, прерывая этот мучительный танец. — Раф, здесь совсем нет контакта. Илья, ты её вообще чувствуешь? Ты в паре работаешь или сольно прыгаешь?       Эван и Мэдисон притормозили неподалеку, обменявшись коротким взглядом. Глядя на то, как Бейтс едва заметным, почти выученным движением коснулся талии партнерши, просто обозначая свое присутствие, Яна почувствовала, как где-то под хрупкими ребрами до боли сжимается сердце. В их паре была та тихая надежность, которой Илья со своим слепым напором даже не пытался научиться. Эндрю и Изабо тоже искоса наблюдали за этим техническим насилием, и в этом всём сквозила тяжелая неловкость — здесь было не принято вываливать личное так открыто. — У него сегодня вместо головы болванка, Надь, — бросил Рафаэль, и его голос прозвучал по-настоящему жестко. — Илья, еще одна такая выходка, и ты пойдешь отрабатывать фонарики с малышнёй.       Малинин даже не шелохнулся, лишь сильнее стиснул челюсти. На следующем заходе он перехватил руку Яны еще мощнее, почти до боли в запястье, превращая простое касание в акт подавления.       В этот момент на каток, неспешно лавируя между стойками, вошел Роман, неся в руках картонный подстаканник с тремя порциями дымящегося кофе — для себя, Рафаэля и Надежды. Аромат горького эспрессо, крепкого американо и карамельного латте на мгновение перебил дымящуюся между фигуристами бурю, но даже этот уютный жест не смог разрядить обстановку. Он остановился у борта, молча протягивая стаканы тренерам, и по тому, как тяжело он дышал, было ясно, что он наблюдал за этим ледовым побоищем уже не первую минуту.       Арутюнян принял напиток, но прикладываться не спешил, он стоял, навалившись грудью на поручень, и его взгляд, тяжелый и немигающий, был прикован к центру льда. — Спасибо, Ром, — Рафаэль наконец отхлебнул, даже не поморщившись от кипятка. — а теперь объясни мне, что это за дерганый балет. У меня на льду не главная пара постановки, а какая-то катастрофа. Пацан спотыкается на ровном месте, девчонка ждет подвоха в каждом движении. Что у них там происходит?       Скорняков на мгновение замер, разглядывая пластиковую крышку своего стакана. — Поругались, — коротко бросил он, избегая смотреть Рафу в глаза. — всю неделю за стол вместе не садятся, по комнатам расходятся раньше, чем я свет выключаю.       Арутюнян издал сухой, почти беззвучный смешок, в котором не было ни грамма веселья. — Поругались... Ром, они не поругались. Если они не вытряхнут этот мусор из голов до завтра, я их обоих из программы вычеркну. Мне не нужны здесь жертвы, мне нужна работа.       В этот момент Надежда скомандовала последний заход на связку. Илья рванул с места так, будто за ним гнались, закладывая вираж на бешеной, совершенно ненужной скорости. Когда пришло время брать Яну за руку, он сделал это не глядя, почти брезгливым рывком. На глубоком ребре его лезвие предательски лязгнуло, сорвавшись с траектории. Илья, вместо того чтобы инстинктивно сгруппироваться и удержать Яну, в каком-то глухом оцепенении просто разжал пальцы, спасая собственный баланс.       Яна, оставшись без малейшей опоры на такой скорости, по инерции вылетела вперед. Глухой удар об лед, затем сухой скрежет ткани о бортик прямо под ногами тренеров. Наступила удушающая тишина, от которой закладывает уши. Илья замер в паре метров. Его грудь ходила ходуном, он смотрел на свои коньки, и в этом застывшем взгляде читался не холод, а какой-то парализующий страх от того, что он только что сотворил. Он не мог сдвинуться с места. Просто не мог заставить себя к ней подъехать. — Яна! — Эмбер Гленн и Эндрю Торгашев сорвались с места одновременно.        Эндрю осторожно придерживал её за плечи, пытаясь понять, насколько всё плохо. Яна поднялась сама. Медленно, через тупую пульсирующую боль в бедре и жгучее, едкое унижение. Она отпихнула руку Эндрю и выпрямилась, вцепившись в поручень борта. Её лицо было белым как мел, но глаза горели такой концентрированной яростью, что Илья, наконец поднявший взгляд, невольно отпрянул. Она смотрела с глубоким, искренним отвращением, но не к его ошибке, а к этой его минутной трусости.       Рафаэль медленно поставил стакан на бортик. Его голос был тихим, ровным и от этого по-настоящему страшным:  — Всё. Мы закончили.       Он посмотрел на Илью, передавая через свои карие глаза окончательное разочарование тренера в ученике. — Малинин, ты её не просто уронил, ты её кинул, чтобы самому на ногах остаться. Это предел, Илья.       Он перевел взгляд на Яну, которая едва сдерживала дрожь, но упорно стояла на своих двух. — Оба со льда. Пока не научитесь оставлять свое дерьмо в раздевалке, ко мне не подходите. Убирайтесь.       Илья, не сказав ни слова, развернулся и рванул к выходу, грохоча коньками по резине так, что люди оборачивались. Яна побрела следом, игнорируя сочувственные взгляды Мэдисон и Эвана. Она чувствовала себя так, будто её выставили голой на мороз перед всей элитой мирового фигурного катания.       Роман остался стоять у борта, сжимая в руке стакан с кофе, который больше не грел.

***

      Яна зашла в квартиру, не включая свет. Ей не хотелось видеть, как в зеркале прихожей отражается её разбитое бедро и грязь на черной тренировочной форме. Она прошла на кухню и замерла у столешницы, обжигая свои пальцы её холодом. В голове всё еще стоял звук удара её тела о борт и то, как Илья в этот момент просто отъехал в сторону.       Малинин вошел через десять минут. Дверь захлопнулась так, что на полке звякнули ключи. Его шаги в коридоре были тяжелыми, будто он всё еще «докатывал» свою ярость в этом временном, ставшем вдруг тесным, общем пространстве. Илья замер в дверях кухни. — Довольна? — его голос прозвучал низко и зло. — Нас вышвырнули со льда как детей, перед всей группой. Ты этого хотела, когда прилетела сюда? Устроить это шоу с «не подходи ко мне»?       Яна медленно повернулась. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня. — Я этого хотела? — она почти прошептала это. — Я летела через полмира ради этого проекта, ради тебя, Илья. Чтобы ты уронил меня? Ты почувствовал, что теряешь баланс, и просто разжал пальцы. Ты даже не попытался меня удержать. Ты просто... избавился от помехи. — У меня сорвалось ребро! — выкрикнул он, шагнув к ней. — А сорвалось оно потому, что ты всю неделю ведешь себя так, будто я твой враг. Ты не даешь мне опоры, ты зажимаешься так, что мешаешь мне прыгать, Мавцен! Я не привык, что мне нужно думать о ком-то еще на льду, а ты только и делаешь, что ждешь от меня удара. — Мешаю тебе прыгать? — Яна коротко, зло рассмеялась. — То есть это я виновата в том, что ты не умеешь кататься ни с кем, кроме самого себя? Даже тогда ты не слышал, когда я просила притормозить, и сегодня на льду ты не услышал, что я не твоя игрушка, а живой человек. — Заткнись! — он ударил кулаком по столешнице. — Я пахал годы, чтобы быть лучшим, а не для того, чтобы подстраиваться под твои страхи! Ты приехала сюда этот месяц, а теперь строишь из себя жертву? Ты сама сделала всё, чтобы мы сегодня грохнулись! — Ты серьезно? — Яна сделала шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. — Да подавись ты своим величием. Ты трус, Малинин. Ты трус, который за своими оборотами не видит никого. Ты кинул меня на льду, потому что испугался, что упадешь сам. Ты выбрал свою красивую картинку вместо меня. — Уходи, — процедил он сквозь зубы. Его трясло. — скройся с глаз, пока я окончательно не сорвался. — Я уйду, — Яна толкнула его в плечо, прорываясь к выходу. — благо, мне осталось терпеть этот цирк всего ничего. Но ты останешься здесь один со своим эго и своими идеальными прыжками. И посмотришь, как тебе там будет кататься, когда рядом не будет никого, кто готов был тебе доверять. Ненавижу тебя.       Мавцен вылетела из кухни и закрыла дверь ванной на оба оборота. Щелчок замка в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Она не зажигала основной свет, оставив только тусклую подсветку у зеркала. В этом мутном сиянии её лицо вовсе казалось чужим, с резкими тенями под глазами.       Она стянула через голову футболку. На левом бедре, прямо над костью, уже начал расцветать уродливый багровый след, мысленно уносящий её на холодный лёд. Яна коснулась его кончиками пальцев и зашипела сквозь зубы. Боль была острой, почти дрожащей, и в этой пульсации ей слышался его хлёсткий голос:  — Ты стала балластом.       Вода ударила по плечам ледяным каскадом, она даже не дождалась, пока та прогреется. Яна стояла, вцепившись пальцами в смеситель, и ждала, когда кожу начнет саднить от холода. Ей нужно было это телесное онемение, чтобы заткнуть ту воющую пустоту, которая образовалась внутри после его разжатых пальцев.       Когда пошел пар, а вода стала почти невыносимо горячей, гнев начал медленно оседать, превращаясь в сгущающуюся вокруг неё тоску. Она прислонилась лбом к твердому кафелю. Здесь, в Калифорнии, даже вода пахла по-другому, не так, как дома.       Господи, как ей хотелось сейчас в Астану.       Туда, где на кухне пахнет подгоревшим маслом и маминой едой. Где Илюха сейчас наверняка сидит в своей комнате, рубится в приставку и даже не подозревает, как ей здесь страшно. Ей не хватало его простого, грубого «Янка, не ной». Не хватало отца, который молча отвозил её в аэропорт перед каждым стартом, вкладывая в эти действия больше любви, чем Илья во все свои сообщения за последний месяц.       Она вспомнила Тимура. Его шершавые, жесткие ладони на её плечах. Тимур никогда не отпускал её на льду, даже если она косячила, даже если он был в ярости. Он был её страховкой, её правдой.  — Мавцен, я держу.        Но здесь её никто не держал. Здесь она была деталью в чужом амбициозном механизме, которую можно было просто выкинуть, если она начала нещадно сбоить, как глюк в игре.        Яна сползла по стене вниз, садясь прямо на дно душевой кабины. Вода била по макушке, стекала по лицу, смешиваясь с горькими, злыми слезами. Она чувствовала себя обманутой. Девять тысяч километров. Две пересадки. Мечты о мировом шоу. И всё это ради того, чтобы сидеть в чужой ванной в Ирвайне и чувствовать себя сломанным инвентарем.       В Астане сейчас было утро. Там светило лучистое солнце, а по проспектам гулял ветер, мешающийся с песком. А здесь только пальмы за окном, фальшивые улыбки в раздевалке и парень за стеной, который за неделю умудрился уничтожить всё то доверие, которое они строили в переписках месяцами. Она обхватила колени руками, пытаясь сжаться в комок. Ей казалось, что если она станет совсем маленькой, то эта огромное, давящее затишье калифорнийского дома её не заметит. Но оно было везде. Оно пропитывало стены, полотенца, даже воздух.        Вода уже была выключена, и капли с её мокрых волос с тихим стуком падали на пластиковый поддон. Сквозь эту тишину пробился короткий, почти неуверенный, стук в дверь. — Ян?       Голос Ильи за дверью звучал иначе. В нем не было ни вызова, ни той глухой агрессии, с которой он выступал на кухне. Сейчас он звучал надтреснуто и как-то непривычно тихо для того, что было несколько минут назад. Но она не ответила, только крепче обхватила колени руками, чувствуя, как ноет ушибленное бедро. — Я знаю, что ты не хочешь меня слышать, — продолжил он через паузу. По звуку показалось, что он сполз по стене и тоже сел на пол по ту сторону двери. — я... я просто придурок, Яна.       Она прикрыла глаза. Сердце тяжело билось где-то в горле. — Когда мы пошли на этот элемент... — его голос дрогнул, и он замолчал, подбирая слова. Никаких оправданий про сорванное ребро или неправильный угол. — я понял, что мы падаем, и у меня сработали эти долбанные рефлексы. Я просто сгруппировался, чтобы спасти себя. Я даже не понял, что разжал руки, пока не услышал, как ты ударилась о борт.       За дверью повисла тяжелая пауза. Яна слышала его неровное дыхание. — Я испугался, Мавцен. До усрачки испугался, когда увидел, как ты лежишь, — тихо закончил он. — и вместо того, чтобы просто извиниться, начал орать и защищаться. Прости меня. Я реально... я не хотел, чтобы так вышло.       Яна медленно поднялась. Тело ломило, а в груди стоял такой ком тоски по дому, что слова Ильи, какими бы искренними они сейчас ни были, казались просто эхом из другого мира. Она накинула плотный махровый халат, туго затянула пояс и щелкнула замком.       Дверь приоткрылась. Илья действительно сидел на полу в коридоре, привалившись спиной к стене, опустив голову на руки. Услышав щелчок, он резко вскинул голову и поднялся на ноги. В свете коридорной лампы он увидел её бледное лицо с красными от слез глазами, с мокрыми, прилипшими к щекам волосами. Она выглядела такой измотанной, такой маленькой и чужой, что Илья физически ощутил, как внутри всё скрутило от чувства вины. Вся его бушующая спесь окончательно испарилась, оставив только горькое осознание того, что он чуть ли не сломал свою же девочку, которая пролетела полмира, чтобы стоять с ним на одном льду. Его взгляд невольно скользнул ниже, туда, где полы халата разошлись, обнажая край багрового синяка на бедре.       Илья судорожно сглотнул. — Сильно болит? — хрипло спросил он, делая нерешительный шаг к ней, но тут же останавливаясь.       Яна посмотрела на него высушенным взглядом. В ней больше не было ни злости, ни желания что-то доказывать. — Я просто хочу домой, Илья, — её голос был тихим, ровным и от этого еще более страшным. — я очень хочу домой.       Эти слова ударили его сильнее любой пощечины. Он замер, не зная, куда деть руки, как всё исправить, потому что впервые в жизни понимал — одними извинениями тут ничего не склеить. — Папа скоро приедет, — Илья опустил глаза, отступая на шаг назад, давая ей пространство. — я достал из аптечки мазь от ушибов и лед в пакете. Оставил на столе в твоей комнате.       Он не стал пытаться её обнять, не стал снова просить прощения. Просто развернулся и ушел в свою спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Яна осталась стоять в коридоре. Она пошла в свою комнату, где на тумбочке действительно лежал пакет со льдом, обернутый в чистое полотенце, и тюбик мази.        Она села на край кровати, прижимая холодный компресс к саднящему бедру, и уставилась в стену. Илья пришел в себя. Но от этого понимания почему-то не стало ни легче, ни теплее. Внутри звенела лишь остервенелая пустота.       Яна включила настольную лампу. Резкий электрический свет полоснул по глазам, выхватывая из полумрака комнаты стопку тетрадей с гербом на обложках. Они выглядели здесь как инородные тела, но из её настоящей, понятной жизни, заброшенные в этот калифорнийский рай.       Она достала учебник алгебры. Ей нужно было занять руки, занять мозг, заставить нейроны переключиться с картинки падения на что-то логичное и холодное. Математика всегда была её убежищем: цифры не предают, они не меняют траекторию в последний момент, они предсказуемы. — СОР по алгебре через неделю... — прошептала она себе под нос, листая страницы. — системы тригонометрических уравнений. Ладно.       Она открыла тетрадь, вывела дату и замерла. Шарик ручки застыл над бумагой, оставив крошечную синюю кляксу. Она смотрела на уравнение, и оно вдруг начало расплываться. Буквы и цифры превращались в тонкие черные следы на льду. Синус казался дугой её захода, а косинус — тем самым моментом, когда Илья должен был перехватить её за талию.       Яна тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нужно просто сделать замену переменной. Она начала писать, но пальцы, привыкшие сжимать шнурки, не слушались, а мысли лишь путались, превращаясь в тревожный клубок мохнатых молей.  — Я просто хочу домой.        Фраза, брошенная Илье в коридоре, продолжала бить в висках в такт с саднящим бедром. Она представила, как сейчас в школе в Астане её одноклассники сидят на этом самом уроке: Асема наверняка рисует что-то на полях, а математичка снова грозится сожрать с говном тех, кто не сдал тетради на проверку. Там всё было просто. Там было больно от тренировок Тимура, но это была понятная боль, рабочая, ведущая к цели. А здесь ради чего она терпит? Чтобы быть тренажером для прыжков Малинина?       Яна закрыла лицо руками. Ей казалось, что если она сейчас решит эту систему, то хаос в её голове тоже как-то упорядочится, но формулы приведения выскальзывали из памяти. Она помнила, как Тимур учил её чувствовать ось в прыжке, но не могла вспомнить, чему равен синус двойного угла. — Черт... — она с силой захлопнула учебник.       В наступившей тишине Яна отчетливо услышала, как на кухне хлопнула входная дверь. Вернулся Роман.        Она замерла, вслушиваясь в каждый шорох. Ей до безумия не хотелось сейчас выходить, сталкиваться с кем-то взглядом, отвечать на дежурные вопросы. Но тишина в квартире вдруг стала слишком давящей, почти осязаемой. На кухне послышались низкие голоса: короткие, рубленые фразы Ильи и спокойный, глубокий бас его отца. Яна не разбирала слов, но сама интонация разговора заставляла её еще сильнее вжиматься в стул.       В дверь коротко, негромко постучали. Яна вздрогнула и натянула рукава кофты пониже, до самых кончиков пальцев. Она глубоко вдохнула, пытаясь подавить дрожь. — Да, — негромко отозвалась она, стараясь, чтобы голос не сорвался на шепот.       Дверь приоткрылась, и в комнату зашел Роман, который всё еще был в своей рабочей куртке. Он не стал проходить вглубь, замер у порога, внимательно оглядывая её: растрепанные после душа волосы, тетрадь по алгебре, напряженную, как натянутая струна, спину. — Математикой занимаешься? — спокойно спросил он, кивнув на стол. — Домашка, — Яна постаралась ответить буднично, но слова вышли какими-то сухими. — скоро СОР, надо подготовиться. Не хочу потом всё сдавать летом.       Роман промолчал несколько секунд, глядя на её сцепленные пальцы. Он слишком хорошо знал этот взгляд «в никуда» у спортсменов после тяжелых падений, когда болит не столько тело, сколько утраченное доверие. Он медленно подошел ближе, выдвинул второй стул и положил ладонь на его спинку. — Я видел всё на льду, Яна, — Роман сел напротив, не дожидаясь приглашения. — тут не нужно ничего обсуждать или пересматривать. Всё было предельно ясно.       Яна ничего не ответила, продолжая упорно изучать жирную синюю кляксу в тетради. Ей не хотелось слышать технический разбор полетов. Какая разница, под каким углом она летела, если синяк на бедре продолжает пульсировать, а уверенность в партнере рассыпалась в пыль? — Яна, посмотри на меня, — негромко, но твердо попросил Роман.       Она медленно подняла голову. В глазах тренера не было жалкой жалости. Там было понимание и какая-то старая, усталая мудрость. — Он поступил как трус, — прямо сказал Роман, и Яна даже вздрогнула от того, как легко отец признал это при ней. — в паре нет места инстинкту самосохранения за счет другого. Сегодня на льду мой сын повёл себя как законченный эгоист, и я сказал ему это сейчас на кухне. — Он сказал, что я балласт, — Яна не выдержала, и эта фраза вырвалась у неё с горьким смешком. — сказал, что я ему мешаю прыгать. — Он сказал это, потому что ему было невыносимо стыдно смотреть тебе в глаза, — Роман наклонился чуть вперед. — это глупая пацанская защита. Когда мой сын чувствует, что облажался, он начинает нападать первым. Но ты должна знать одно: Рафаэль не выгнал бы вас сегодня, если бы не видел в вас потенциал. И никто не ждал бы тебя здесь, если бы не знал, что ты сможешь с ним совладать. Только я не понимаю, почему всё это началось.        Роман замолчал, внимательно изучая её лицо. Он видел, что она едва держится, чтобы не сорваться. — Илья сейчас сидит в комнате и не знает, куда себя деть. Не из-за того, что его отчитал Рафаэль Владимирович, а из-за того, что он наконец понял, что он здесь не один. И что его ошибки теперь стоят кому-то другому здоровья.       Яна отвела взгляд. — Ты завтра можешь не выходить на утреннюю подкатку, — добавил Роман, поднимаясь. — отдохни, займись своей алгеброй, приди в себя. А с Ильей я поговорю еще раз, но уже как тренер, а не как отец. И еще... Яна.       Он замер у двери и обернулся. — Мы тут не на официальном приеме, поэтому называй меня просто Рома или дядя Рома, как тебе будет удобнее. Мы здесь в одной лодке, хочешь ты этого сейчас или нет.       Яна слабо кивнула. — Хорошо... дядь Рома.       Он уже взялся за ручку двери, когда Яна всё-таки решилась и тихо спросила: — А если я действительно не смогу ему больше доверять? Если я каждый раз буду ждать, что он снова отпустит руки?       Роман повернулся к ней с какой-то странной, печальной улыбкой. — Тогда это будет самое короткое шоу в истории фигурного катания. Но я почему-то думаю, Яна, что ты гораздо крепче, чем это падение. И ты сама это знаешь, иначе ты бы сейчас не уравнения решала, а паковала чемоданы.       Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Яна осталась в тишине. Она просто сидела, глядя на свет лампы, и чувствовала: она не балласт. Она единственное, что сейчас удерживает этот их «проект» от окончательного краха. И это осознание давало странную, холодную силу. По крайней мере, на сегодня этого было достаточно, чтобы не закрыть учебник алгебры окончательно.

***

      Для Ильи эта неделя превратилась в медленную пытку тишиной. Каждый раз, проходя мимо запертой двери гостевой комнаты, он кожей чувствовал исходящий оттуда холод. Илья лежал на кровати, не включая свет, и слушал тишину огромного дома, которая казалась ему сейчас плотной, как вата. В этой тишине отчетливо проступали звуки: шорох страниц из комнаты Яны, редкое поскрипывание половиц, шум кондиционера. Еще пару недель назад он бы просто зашел к ней, завалился на кровать и начал рассказывать какую-нибудь чушь про новые коньки или планы Рафа, но сейчас между их комнатами пролегла невидимая граница.       Он смотрел в потолок и по инерции прокручивал в голове их прошлые встречи и понимал, что этот месяц после Сайтамы стал для него временем какой-то странной, лихорадочной слепоты. Там, в Японии, на фоне триумфа и безумного адреналина чемпионата мира, всё казалось неважным. Он помнил ту душную, пропитанную запахом её кожи и его собственного триумфа, душевую кабинку в отеле. А потом вечер, аптека и та самая таблетка, которую она выпила почти механически.       Тогда он списал всё на случайность. Бывает, — подумал он, не заметив, как в глазах Яны что-то погасло. Он решил, что если они приедут в Ирвайн, если начинают новую главу, то всё само рассосется. Но за этот месяц пустота между ними только росла, становясь осязаемой.       Он смотрел в потолок, и его накрывало осознание собственной глупости. Всё время в Калифорнии он вёл себя так, будто пытался перекрыть ту сайтамскую горечь новыми порциями своей настойчивости. Он хотел её внимания, её тепла, её согласия на всё прямо здесь и сейчас. Когда она просила подождать или просто хотела побыть одна, Илья чувствовал укол страха. Ему казалось, что если он не добудет это подтверждение её любви сейчас, то она окончательно ускользнет. И он давил. Давил, не понимая, что превращается для неё в угрозу, а не в опору.       На льду это напряжение копилось, как статическое электричество. Он чувствовал, что Яна рядом, но она была не с ним. Она будто была внутри себя, за запертыми дверями. А на тренировке всё просто сдетонировало. Когда они зашли на ту злополучную спираль, Илья на долю секунды потерял концентрацию. Ребро конька пошло не так, возникла та самая опасная вибрация, и в этот момент сработал не партнер, а одиночник, который десять лет выживал на льду сам по себе. Тело просто сбросило нагрузку. Он разжал руки, спасая себя, свою устойчивость — это был чистый эгоизм, выплеснувшийся на лед.       Увидев, как она влетает в борт, он не бросился к ней. Он замер, потому что в ту секунду он увидел в этом падении финал всей недели — он уронил всё то, что они так хрупко строили в переписках и коротких встречах.       Сейчас, на кухне, он резал лимон и чувствовал себя ничтожным. Эти прозрачные ломтики, этот мед в кружке — всё это выглядело как попытка заклеить пластырем открытую рану. Он слышал, как она за стеной захлопнула учебник, и в этом звуке было столько отчаяния и усталости, что Илье захотелось ударить кулаком в стену. — Идиот, — прошептал он, опираясь руками о столешницу.       Он понимал: она не просто хочет домой. Она хочет туда, где её не будут ломать через колено ни в постели, ни на льду. И самое страшное для него было то, что он, кажется, стал для неё главным источником этой боли. Илья взял кружку с чаем. Руки, которые уверенно крутили четверные, сейчас заметно дрожали. Он знал, что этот чай ничего не исправит. Но это было единственное, что он умел делать сейчас, чтобы не сойти с ума от тишины в этом доме.       Илья подошел к её двери, помедлил, борясь с желанием просто уйти. Тихо постучал по дереву, почти виновато. — Да, — её голос из-за двери был как лезвие ножа.       Он зашел всего на шаг и увидел её бледную, с завязанными в небрежный пучок волосами, утонувшую в его огромном худи — эта мелочь вроде была и облегчением, а вроде — приговором. Но ни на её шее, ни на столе не было Зеленого Сатурна. Илья быстро скользнул взглядом по полкам, но везде было пусто. Сердце неприятно кольнуло от осознания того, что она его спрятала. Стерла его подарок из своего пространства, как будто его и не было. — Я чай сделал, — выдавил он, стараясь не смотреть на её плечи, которые она инстинктивно напрягла при его появлении. — с лимоном. И меда две ложки… Яна даже не повернулась. — Поставь на тумбочку. — Там папа батончики привёз, — он замялся, чувствуя себя идиотом. — твои любимые, с шоколадом. Я в ящик положил. — Спасибо.       В этом «спасибо» было столько дистанции, что Илье захотелось подойти и просто встряхнуть её, заставить наорать на него, ударить, лишь бы не эта вежливая пустота. Он хотел сказать, что каждый раз, когда они заходят на элемент, он готов зубами за лед зацепиться, лишь бы она не качнулась. Что он теперь держит её так, будто от этого зависит его собственная жизнь. Но он просто стоял, глядя в её затылок. — Я не хотел тебя отпускать, Яна. Мое тело просто не знало, что ты там, — пронеслось у него в голове. Но вслух он только шумно выдохнул. — Спокойной ночи, — тихо сказал он и вышел.       Закрыв дверь своей комнаты, Илья упал на кровать прямо в одежде. В ушах всё еще звучало её: «Я просто хочу домой». Больше всего на свете он сейчас боялся, что она действительно уедет. Что этот месяц в Ирвайне закончится, и он так и останется для неё человеком, который разжал руки.       Он закрыл глаза, и перед ним снова возникло её лицо на льду — полное того самого ледяного, остервенелого спокойствия, которое пугало его больше, чем любой гнев. Он знал, что чай и протеиновые батончики — это просто пластырь на открытый перелом. А как сращивать кости, он не знал. Никогда не учился.       Но дни в Ирвайне начали сливаться в один бесконечный, изматывающий прогон, не давая никому выдохнуть окончательно. На катке «Great Park Ice» атмосфера накалилась до предела: Рафаэль больше не делал скидок на адаптацию, а Надежда требовала, чтобы каждый жест в «Ромео и Джульетте» был пропитан либо фатальной страстью, либо отчаянием. Постепенно лёд между Ильёй и Яной перестал трещать под ногами с таким пугающим звуком, и на тренировках они наконец-то перестали быть двумя одиночниками, запертыми в одной связке. Илья стал тише, внимательнее, он больше не пытался жать её своей силой или скоростью. В поддержках он и правда держал её так бережно и сосредоточенно, словно Яна была сделана из тончайшего стекла. Джейсон и Эндрю больше не переглядывались с тревогой, когда пара заходила на выброс, а Эмбер даже пару раз одобрительно хлопнула по борту, глядя на их идеальную синхронность. Алекса Книрим и Брендом Фрейзер, ставшие на эти мгновения семьей Монтекки, пару раз оставались с ними после тренировок для отработки связок и параллельных вращений, пока Изабо бегала от одного угла к другому в поисках розетки для зарядки, а Джимми Ма отрабатывал свои попытки четверных.        Но дома по-прежнему царил вооруженный нейтралитет. Чай с лимоном на тумбочке стал привычкой, короткие дежурные фразы в коридоре заменяли разговоры. Они сосуществовали в одном пространстве, тщательно огибая острые углы.       Вечер четверга выдался особенно тяжелым. За обычным двустворчатым окном комнаты Яны уже стемнело, глухой гул машин сменился стрекотанием калифорнийских цикад. Яна сидела над учебником физики, подперев голову рукой, и ей казалось, что буквы просто издеваются над ней. Законы термодинамики мешались в голове с траекториями прыжков. Завтра СОР, нужно было отправить сканы решений в Астану, а в голове гулкая пустота. Лист перед ней оставался девственно белым.       Она с силой потерла виски. Из коридора доносился приглушенный звук какой-то стрелялки. Илья, судя по всему, пытался отвлечься от льда привычным способом, сжигая адреналин за играми. Яна глубоко вздохнула. Гордость кричала, что нужно разбираться самой, но здравый смысл напоминал, что если она получит двойку, классуха вынесет мозг не только ей, но и маме. Она взяла тетрадь, ручку и, преодолевая внутреннее сопротивление, вышла в коридор. У двери Ильи она помедлила секунду, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем коротко постучать.       Звуки выстрелов мгновенно стихли. — Да? — голос Ильи прозвучал удивленно и как-то настороженно.       Она приоткрыла дверь. Комната была погружена в полумрак, только большой монитор освещал лицо Ильи резким неоново-синим светом. Он сидел в геймерском кресле, сдвинув наушники на шею. Одет он был в обычную серую футболку и домашние штаны, а в воздухе неуловимо звучал аромат его шампуня и дикой усталости. При виде неё он замер, убрав руки от клавиатуры. — Слушай... — Яна замялась на пороге, инстинктивно прижимая тетрадь к груди как щит. — я знаю, что уже поздно. И что мы... ну, не особо сейчас общаемся. Но у меня завтра физика, СОР, а я вообще ничего не соображаю. Поможешь?       Илья пару секунд просто смотрел на неё, словно не веря, что она сама переступила этот порог. В его взгляде не было ни капли чемпионской заносчивости или снисхождения. Только какая-то робкая, почти спрятанная радость. Он быстро кликнул мышкой, закрывая игру, и отодвинул стул от стола, освобождая место. — Проходи, — он кивнул на край своей разобранной кровати. — физика — это нормально. Это почти как лёд, только на бумаге.       Яна прошла и села на край матраса, стараясь не занимать много места. Илья подкатился к ней на стуле, оказавшись совсем рядом. Он забрал у неё тетрадь и пробежался глазами по темам. — Что там? Законы сохранения? Импульс, кинетическая энергия? — Всё сразу, — Яна устало выдохнула. — я смотрю на задачу про неупругое столкновение, а вижу нашу вчерашнюю подкрутку. У меня цифры в башке не сходятся.       Илья невольно мягко улыбнулся уголком губ. — Ну, импульс — это и есть мы. Смотри, — он взял ручку из её пальцев, случайно мазнув по её коже своей теплой рукой, и начал быстро чертить векторы прямо на полях. — закон сохранения импульса. Представь, что я тело m1, а ты тело m2. Когда мы делаем заход на выброс, я передаю тебе часть своей скорости.       Он начал объяснять, и, к удивлению Яны, делал это совсем не так, как школьные учителя. Илья раскладывал сухую теорию через механику их собственных тел. Кинетическая энергия, центробежная сила на вращениях, векторы ускорения — всё это вдруг обрело плоть и кровь. — Понимаешь? Если скорость увеличивается, то кинетическая энергия растет квадратично, — он нарисовал параболу. — поэтому, когда ты входишь в поворот на такой дуге, тебе нужно в два раза больше мышечного усилия, чтобы удержаться в воздухе.        Яна слушала, следя за тем, как быстро и четко он выводит уравнения. В этот момент он не был «Ромео», не был Богом четверных и даже не был тем чужаком, который разжал руки и отпустил её в борт. Он был просто её Ильей — умным, сфокусированным парнем, который сейчас тратил свой вечер отдыха, чтобы спасти её от завала в школе. — Вроде... начинает доходить, — тихо сказала она, когда он закончил расписывать длинную задачу. — я просто не могла собрать это в систему. — Ты просто слишком много думаешь о том, как бы не ошибиться, — Илья поднял на неё глаза. В тусклом свете монитора его взгляд казался теплее, глубже. — ты зажимаешься на бумаге так же, как зажимаешься на льду. Физика про то, как вещи работают на самом деле.       Между ними повисла тишина. Слова Ильи прозвучали с двойным дном, и они оба это поняли. Яна опустила взгляд на свои руки. Ей хотелось ответить что-то колкое, восстановить привычную за эти недели защитную стену, но сейчас, в полумраке его комнаты, среди исписанных листов, у неё не было на это сил. — Ян, — начал Илья, чуть подавшись вперед. Его голос стал тише, почти бархатным. — я правда... очень рад, что ты зашла.       Яна почувствовала, как по спине пробежал нервный холодок. — Мне просто нужно сдать этот СОР, Илья, — ответила она, хотя голос предательски дрогнул. — Сдашь. Ты всё понимаешь, — он не стал давить. Только легонько коснулся края её тетради. — хочешь, разберем еще закон Гука? Про силу упругости. Это про то, как деформируются предметы и как они возвращаются в прежнюю форму после того, как на них надавили.       Яна посмотрела на него. В его глазах было столько невысказанного сожаления, что ей стало тяжело дышать. — И всё возвращается? — спросила она почти шепотом. — Как было?       Илья выдержал её серьезный взгляд, без тени улыбки или попытки отшутиться. — Если не превысить предел прочности, — медленно ответил он, тщательно подбирая слова. — если не сломать окончательно... то возвращается. Пружина восстанавливается. Иногда для этого просто нужно время, и чтобы тот, кто давил, перестал давить.       Он опустил глаза на тетрадь, давая ей возможность не отвечать на это прямо.       Они просидели над учебником физики еще полтора часа. Илья терпеливо объяснял ей графики, а она решала задачи, чувствуя его спокойное, надежное присутствие рядом. И в этот вечер впервые за долгое время стало по-настоящему тепло. Не так обжигающе, как раньше, но достаточно, чтобы Яна поняла: предел её прочности он всё-таки не превысил. Пружина могла выровняться.

***

16 мая 2023. Ирвайн. 20:24.

      Май уже перевалил за середину. Калифорнийское солнце становилось всё наглее, выжигая зелень вокруг зданий, но внутри, под сводами арены, по-прежнему царила вечная мерзлота. После того вечера с учебником физики между Яной и Ильей установилось странное, хрупкое перемирие. Они больше не шарахались друг от друга, но и не пытались форсировать события. Они двигались по тонкому льду своего нового общения, боясь лишним словом проломить наст.       В тот день Яна сидела на полу в своей комнате, раскинув ноги бабочкой, и тянула спину после вечернего льда. Телефон, брошенный на кровать, коротко завибрировал. На экране высветилось: «Тимур». Она тут же потянулась за телефоном, чувствуя, как внутри привычно теплеет. Редкие звонки из Астаны от родителей и Асемы, а теперь и от Турсынбаева, были для неё кислородными баллонами в этой американской изоляции. — Привет, — выдохнула она, прижимая трубку к уху. — как вы там без меня? — Привет, Мавцен, — голос Тимура звучал глухо, с каким-то металлическим лязгом на заднем фоне. Судя по всему, он был в тренажерном зале. — нормально. Скучаю по твоему кислому лицу на тренировках. Ты как? Лосины там американские еще не протерла? — До дыр, — усмехнулась Яна. — устала нереально. У нас тут с Рафаэлем Владимировичем не отдохнешь. — Это да, Арутюнян из вас всю дурь выбьет, — Тимур замолчал на пару секунд. Звяканье железа на его конце провода стихло. Тон его голоса резко изменился, став серьезным и собранным. — слушай, Ян. Я вообще чего звоню. Тут у нас дома кардинальные сдвиги пошли.       Яна рефлекторно выпрямилась, забыв про растяжку. — Что случилось? — В Федерации всё поменялось. Президента сняли, поставили нового. Сейчас там в кабинетах такая мясорубка идет за места, что на катке дышать страшно. Все делят бюджеты и квоты.       Яна нахмурилась. В памяти тут же всплыли слова Миши, брошенные им еще до её отъезда в Штаты. Он тогда сидел у себя в Сочи и бросил фразу, которой она тогда не придала особого значения. Оказывается, и Миша, и дядя Стас знали, о чем говорили.  — И как это на нас отразится? — напряженно спросила она. Смена власти в спорте всегда означала перетасовку любимчиков и тех, кого спишут со счетов. — Пока неясно, — выдохнул Тимур. — но планы у нового руководства грандиозные, как я понял... — он понизил голос так, словно боялся, что его подслушают даже через океан. — Слушай внимательно, сейчас ведутся очень серьезные переговоры. — О чем? — О переходе Софьи Самоделкиной под флаг Казахстана.       Яна замерла. Самоделкина. Ультра-си, сложнейшие каскады, сумасшедшая русская школа фигурного катания. Если Софа действительно перейдет в их сборную, ландшафт фигурного катания в стране изменится навсегда. Уровень внутренней конкуренции взлетит в стратосферу, а квоты на международные старты станут на вес золота. И это уже будет не жалкое подобие борьбы с Анькой Левковец за пьедестал внутри страны, а побоище между своими же за медаль на мировом уровне.  — Ого... — только и смогла выдавить Яна. — Это же... это официально? — Пока нет. Всё на уровне высших кабинетов. Никто ничего не должен знать, пока не утрясут вопросы с карантином и бумагами от их стороны, — отчеканил Тимур. А затем добавил с нажимом, от которого у Яны холодок пробежал по коже. — Мавцен, только не смей кому-то это рассказать. Слышишь? Вообще никому. Даже своему Илье.       Яна прикусила губу.       Даже своему Илье.       Если бы Тимур только знал, насколько этот Илья сейчас не её. Что они живут в соседних комнатах, но между ними пропасть размером с Тихий океан, которую они только-только начали осторожно забрасывать формулами по физике. — Я поняла, Тимур. Могила, — твердо ответила она. — Вот и умница. Ладно, давай, иди работай. И помни, что бы там у нас в Астане ни происходило, твоя задача сейчас — это шоу. Держись за Малинина, терпи Арутюняна и не вникай в наши разборки. Поняла? — Поняла. Спасибо, что позвонил.       Она сбросила вызов и опустила телефон на колени. Мысли закружились с бешеной скоростью. Смена верхушки, Самоделкина... Её родной, понятный казахстанский лед внезапно превратился в поле для большой шахматной игры, где ставки возросли многократно.       Она выдержала ровно пять минут. Пять минут она мерила шагами комнату, кусая заусеницы и слушая, как на кухне Илья гремит посудой. А потом пальцы сами, вопреки здравому смыслу и запрету Тимура, набрали знакомый номер. Яна нажала на вызов, и пошли длинные гудки, разрезая вечернее безмолвие её комнаты. В Сочи было около семи утра, то самое время, когда Миша либо только открывал глаза, либо уже натягивал кроссовки для пробежки. — Алло... Мавцен? Бля, ты время видела? — голос Миши был хриплым и заспанным. На фоне слышался какой-то шорох, будто он пытался нащупать стакан воды на тумбочке. — У меня подъем через пятнадцать минут. Что у вас там стряслось? Опять новую короткую придумала? — Миш, проснись. Это важно, — Яна заговорила быстро, но голос её был ровным и сухим. — Тимур звонил. У нас в Федерации президента сняли. Прямо сейчас там всё руководство перетряхивают.       В трубке повисла тишина. Слышно было, как Миша возится, видимо, усаживаясь в кровати. Сон с него слетел моментально. — Та-ак... — уже бодро протянул он. — всё-таки дожали. Мы слышали, что под него копали, но я думал, до конца сезона хотя бы дотянут. Ну, готовься, сейчас начнутся реформы. Ты там в Штатах далеко, тебя сразу не заденет, но в списках точно что-то поменяют. — Это не всё. Они Самоделкину забирают, переговоры ведут.       Миша присвистнул. — Серьезно? Софа к нам? Ничего себе трансфер... это же какая медийка сейчас попрет. — Миш, объясни мне одну вещь, — Яна прикусила губу, глядя в окно на спящий Ирвайн. — ты же понимаешь, что это значит? Софа не Аня, выше уровнем. Но зачем им такой ход, если я и так приношу медали?       Миша вздохнул, и в трубке послышался щелчок, видимо, он включил лампу. — Ян, выдохни. Софа переходит не потому, что ты не тянешь, она переходит, потому что хочет на мир и Олимпиаду, а у нас открытые двери. Но для новой верхушки в Астане это идеальный кейс. Понимаешь? Она не конкурентка тебе на льду в плане техники, ты сама знаешь, на что способна, она политический инструмент для наших.  — То есть внимание теперь будет делиться на двоих? И ресурсы тоже? — Именно, — подтвердил Миша. — тебе сейчас нельзя давать ни одного повода усомниться в себе. Нужно быть вне конкуренции, чтобы даже мыслей не возникало кого отправить. Поэтому Тимур и сказал, что Илье про это всё знать не надо. — Почему? — Потому что Малинин твой главный щит. Пока ты в паре с ним под крылом Арутюняна, ты для нашей новой верхушки неприкасаемая. Они не захотят портить отношения с американским штабом. Илье об этом знать не надо, если услышит про проблемы в Федерации, начнет дергаться, решит, что у тебя фокус сместился. А тебе сейчас надо, чтобы он был уверен в тебе на все сто. Тем более... — Миша усмехнулся, и в его голосе прорезались искры прежнего ехидства. — наш дружок мне на днях в личку писал.       Яна замерла. — В смысле? Илья тебе писал? — Ну, да. Спрашивал: «Слушай, как сделать так, чтобы Яна не снесла мне голову нахуй?». Видимо, он тебя периодически доводит до ручки. Так что не грузи ни себя, ни его этими войнами, он и так тебя боится как огня. Если он начнет сомневаться в твоей стабильности, вашей паре конец.       Яна непроизвольно улыбнулась, представив, как Малинин старательно формулирует этот вопрос, чтобы отправить сообщение Мише. — Совсем дурак, — пронеслось в её мыслях. — Поняла, — уже мягче ответила она. — просто работать дальше и делать вид, что ничего не происходит. — Именно, Мавцен, спокойно катай свою Джульетту и не еби себе мозг. Если вы сделаете это шоу мировым хитом, никакой президент не рискнет тебя тронуть. Поняла? — Поняла. Миш... — она помедлила. — а ты сам как? Только честно.       Миша долго молчал. Было слышно, как он потирает лицо ладонями. Когда он заговорил, голос был спокойным, но пугающе лишенным всяких эмоций. — Нормально, Ян. Всё нормально. Форму держу, раскатываюсь. Просто... пусто как-то после Сайтамы, после этого провала... Будто всё, к чему шел, оказалось просто ничем. Тренируюсь, всё как обычно, а внутри... Но ничего, это пройдет, как раз увидимся скоро.       Яна почувствовала, как горло перехватило от этого его «пусто». Она знала это состояние, прекрасно знала, и полностью понимала, потому что перед её глазами до сих пор всплывали те жуткие кадры с Чемпионата Мира, будто они втроем попали не на соревнования, а в эпицентр духовного апокалипсиса.  — Увидимся, Миш. Иди собирайся.       Она сбросила звонок, и спокойствие вернулось к ней окончательно. Это была просто еще одна вводная в задаче, которую ей предстояло решить. Яна встала, поправила худи и вышла из комнаты. На кухне Илья уже разливал чай по белым кружкам. Он выглядел почти довольным — редкое зрелище. — Ты чего так долго? — спросил он, не оборачиваясь. — Я думал, ты там уже уснула.       Яна подошла и взяла свою кружку. Её взгляд был прямым и ясным. — Миша звонил, — спокойно ответила она. — решил обсудить планы на межсезонье. — И как? — Илья прислонился к столу, глядя на неё с интересом. — Говорит, конкуренция растет, — Яна едва заметно усмехнулась и сделала глоток чая. — но мы-то с тобой знаем, что когда мы выходим на лед, конкуренция заканчивается, верно?       Илья хмыкнул, явно оценив её настрой. В этот момент Яна точно знала, что именно он её лучшая страховка, и она сделает всё, чтобы их пара стала безупречной. Не потому, что она боится перемен в Астане, а потому, что она лучшая.