Координаты льда

21 мая 2023. 23:11. Ирвайн.

— Ты пойдешь в Бравл?       Экран телефона вспыхнул, разрезая темноту спальни резким светом. Лицо чрезвычайно энергичного Илюхи выглядело слишком бодрым для одиннадцати вечера в Ирвайне, хоть и в Астане в это время жизнь уже давно кипела. Яна поудобнее устроилась на подушках, стараясь унять гул в голове и наконец расслабиться. После бесконечных разговоров с Мишей и новостей от Тимура о переменах в руководстве Федерации звонок брата оставался единственной вещью, которая не вызывала желания немедленно выключить телефон. — Илюха, у меня режим, — максимально сухо бросила она, щурясь на яркое изображение. — ты вообще на время смотрел? — Да ладно тебе, всего пару каток в дуо шд, не будь занудой! — Илья заговорщицки прищурился. — Я вчера твоего Малинина опять учил за Эдгара прыгать, пока ты там свою домашку делала. Он сначала вообще не вдуплял, в какой момент ульту кидать, но я ему показал пару фишек по таймингам. В итоге мы три раза подряд топ-1 взяли, потому что он наконец-то начал делать то, что я говорю. Я Мортиса, кстати, брал.        Яна зашла в игру, наблюдая за подгрузкой лобби. Тот факт, что её Малинин уже давно и преспокойно берет уроки тактики у её двенадцатилетнего брата, стал привычной частью их быта. Пока на льду между ними стояло напряжение, в виртуальном мире пацан из Астаны был для него негласным авторитетом.  — А зачем ты его на Эдгаре мучаешь? — Яна едва заметно усмехнулась, принимая приглашение в группу. — Ну а на ком ему еще учиться? — Илья в Астане уже вовсю азартно клацал по экрану. — Давай нормальную связку возьмем. Я возьму Джекки и буду их стягивать в кучу, а ты бери Шелли. Только не бери Леона, под Джекки он вообще не катит. Мне нужно, чтобы ты их сразу выносила, как только я притяну. Малинин вчера вообще на Пайпер пытался меня прикрывать, так мы только кубки слили.       Яна открыла меню бойцов и выбрала Шелли. — Ладно, будет тебе Шелли. Только смотри, чтобы твоя Джекки не сдохла раньше времени.       Пока загружалась карта, Яна решила сменить тему. — Слушай, а у тебя там как дела? — голос стал чуть мягче. — Тренировки свои не пропускаешь? — Да нормально всё, тренер нагрузок добавил, — Илья на секунду отвлекся от экрана, став серьезным. — бегаем сейчас много, выносливость качаем. У нас, кстати, первый матч в начале июня. Так что я сейчас на режиме не хуже твоего. Илья вчера даже спрашивал, не страшно ли мне в защите стоять. — В начале июня, значит, — повторила Яна, запоминая дату. — постараюсь посмотреть, если по времени получится. — Посмотришь, конечно! Я там всех раскидаю, если на трибуне сидеть не буду, — он снова вернулся в игру. — всё, катка началась. Справа Эль Примо с ультой, не лезь на него, жди, пока я стяну!       Она ничего не ответила, концентрируясь на управлении. Брат не знал ни про их недавнюю ссору, ни про то, что Малинин втихую пишет Мише, пытаясь выведать секреты выживания рядом с ней. В виртуальном пространстве всё было проще: была цель, была перезарядка и понятный результат. — Видела? Видела, как я их притянул? — восторженно крикнул в наушники Илья, когда Яна одним ультимейтом вынесла сразу двоих. — Малинин вчера после такой же катки сказал, что я лучший учитель, который у него был. Сказал, что у меня терпения больше, чем у всех ваших тренеров. — Меньше слушай его и на карту смотри, — отрезала Яна, хотя в глубине души эта деталь её зацепила.       Катка закончилась быстрой победой. Яна играла жестко, выплескивая в виртуальные выстрелы всё накопившееся за эти дни напряжение. — Блин, ну ты даешь, — выдохнул Илья. — Илюха вчера говорил, что ты играешь как машина. Он реально ссытся, что если мы с ним сольем катку при тебе, ты нам обоим головы открутишь. — Правильно делает, — сухо заметила Яна, выходя в меню. — всё, Илюх, у тебя треня скоро, иди готовься. — Ладно-ладно, ухожу, — брат широко зевнул. — но ты это... завтра на катке поспокойнее будь. Илюха реально старается, он мне вчера все уши прожужжал, как хочет вашу новую программу не запороть. Спокойной ночи!       Экран мгновенной погас, а тишина в спальне казалась совсем плотной. Яна швырнула телефон на край широкой кровати и уставилась в потолок, где сквозь жалюзи отблески уличных фонарей Ирвайна рисовали на идеальной белой штукатурке ломаные, дерганые линии. В ушах всё еще стоял азартный, срывающийся крик мелкого и пиксельные звуки выстрелов Шелли, но на смену адреналиновому игровому драйву моментально пришел холодный, вымораживающий изнутри трезвый расчет.       Малинин. Опять этот чертов Малинин.       Даже здесь, в одиннадцать вечера, в её собственной постели, когда она имела законное право просто выдохнуть, он умудрился просочиться в её личное пространство. И как? Через двенадцатилетнего пацана из Астаны.       Яна с раздражением перевернулась на бок, с головой натягивая на себя тонкое одеяло, словно оно могло защитить от собственных мыслей. Её бесило не то, что он играет с её младшим братом в мобильную стрелялку — это-то как раз было терпимо, хоть какая-то отдушина для Ильи-младшего. Её выводило из себя то, что этот взрослый, амбициозный парень, с которым они сейчас замерли в опасном равновесии на грани срыва, настолько не вывозит её давление в реале, что ищет «чит-коды» к её характеру у ребенка.   — Лучший учитель, значит, — подумала она. — Терпения больше, чем у всех ваших тренеров.       Она сразу представила, как Илья-старший сидит сейчас где-нибудь в своей комнате, согнувшись над светящимся экраном телефона, и на полном серьезе, едва ли не конспектируя, слушает лекции мелкого про тайминги ульты Эдгара. Это было смешно и даже жалко. Но фраза брата о том, что Илья до одури боится сделать что-то не так при ней, кольнула где-то глубоко под ребрами.       Мавцен почти поймала себя на мысли, что это... мило. Что он действительно старается, не просто формально исполняет роль опоры, а пытается разобраться в ней, залезть в голову, найти способ сосуществовать с её колючим «я», не провоцируя новый взрыв. Что, может быть, она перегнула палку со своим вечным льдом во взгляде и действиях.         Но тут же одернула себя.       Милость — это для слабаков. Милость — это то, что в Сайтаме стоило ей золота. Там, где она позволила себе на мгновение расслабиться, довериться моменту, реальность ударила наотмашь. После их недавних стычек и того нервного напряжения, которое искрило между ними каждую секунду, любая мягкость казалась капитуляцией. Если она сейчас даст слабину, если позволит этому американцу почувствовать, что его «тайные ходы» через семью работают, и он решит, что подобрал к ней ключ. А Яна не была дверью, которую можно было просто открыть.         Она прекрасно знала, что она тяжелая. Знала, что её перфекционизм, умноженный на дикую усталость и новости из Федерации, превращал её в токсичный снаряд. Илью её бюрократические войны не касались, но именно поэтому ей сейчас был нужен человек, который не будет прощупывать почву, а просто выдержит её ток. Ей нужен был кто-то, кто не боится её оскала, а не школьник, ищущий одобрения. — Машина, — эхом повторила она про себя слова брата.       Быть машиной удобно. Машины не помнят, как он сидел у её кровати после срыва в Сайтаме, машины не анализируют, почему он втихую пишет Мише, пытаясь понять, как с ней выжить. Машина никогда не запомнит, как он уже вытворял подобное в январе, пытаясь следить за ней через Тимура. Машинам не нужно, чтобы их жалели или чтобы им искали обходные пути.         Яна с силой зажмурилась. Перед мысленным взором под закрытыми веками всё еще мелькали ядовито-яркие пиксели «Бравла», смешиваясь с образом Малинина, который упорно пытается пробить её броню самыми нелепыми способами.       Нет. Пусть докажет.       Пусть докажет, что его готовность терпеть выходки двенадцатилетнего геймера ради шанса быть к ней ближе — это не минутная слабость, а реальная сила. Спуска она ему завтра всё равно не даст. Ни на льду, ни здесь на съемной квартире. Она не станет облегчать ему задачу. Если он так хочет быть рядом с ней «на грани», пусть учится не падать в бездну, таща её за собой.       Но гул в голове всё же потихоньку затихал, уступая место тяжелой пустоте. Она заснула, когда фонари Ирвайна начали постепенно тускнеть перед рассветом, так и не решив, что делать с этим странным чувством, которое Малинин умудрился в ней разбудить через экран мобильной игры и слова мелкого брата.

***

      Утро обрушилось на Ирвайн бескомпромиссным, наглым светом, прошивая жалюзи насквозь и безжалостно выжигая остатки рваного сна. Яна открыла глаза, чувствуя тупую пульсацию в висках. Вчерашний адреналиновый угар от игры испарился, оставив после себя лишь мерзкое, тянущее осознание того, что Малинин не просто маячит на горизонте, а методично, шаг за шагом, пытается пролезть ей под кожу, используя для этого её малолетнего брата.       Впервые утро вечера не мудренее.       И это бесило её до судорог. Бесило сильнее, чем любые сорванные элементы. Потому что на льду всё подчинялось физике и правилам, а здесь он играл грязно, пытаясь взломать её защиту «в обход», через семью.       Она вышла на кухню, как выходят боксеры на ринг с осознанием невозможности проигрыша.       Роман, застывший в кресле гостиной с телефоном в руках, был привычной деталью интерьера — темной, молчаливой глыбой, не нарушающей баланс. Он что-то методично выискивал в телефоне, в котором мелькали новостные заголовки русскими буквами. Но за кухонным островом царил Илья. И его было слишком много.       От него разило бодростью и тем агрессивно-свежим мятным гелем для душа, который Яна уже ненавидела на каком-то наивысшем уровне. Илья двигался расслабленно, напевая что-то под нос, и весь его вид кричал о том, что жизнь удалась. Недавние катки в «Бравле», выигранные под руководством её брата, видимо, окончательно убедили Илью в том, что слепая зона найдена. Он явно решил, что нащупал рычаги, что теперь они «в одной лодке» и можно выдохнуть.       Яна молча опустилась на стул, демонстративно ввинчивая наушник в левое ухо. Экран телефона, прислоненного к стакану, тут же взорвался кислотными цветами — Влад А4 истошно заорал, проходя какой-то челлендж с коробками. Но Яне было плевать на суть видео. Этот концентрированный визуальный мусор был идеальным щитом, бетонной стеной, отсекающей её от чужого жизнерадостного присутствия. — О, доброе утро! — Илья обернулся, и его лицо озарилось той самой открытой, уверенной улыбкой, от которой у Яны внутри всё сворачивалось в тугой, колючий узел. Он плюхнулся на стул напротив, беспардонно вторгаясь в её пространство. — Слушай, а Рафаэль Владимирович вчера...       Он осекся, взгляд скользнул по её экрану, прищурился, и в глазах заплясала откровенная смешинка. — Это Мистер Бист? — Илья фыркнул, качнув головой. — Только почему он орет по-русски? Мавцен, я думал, ты там с утра разборы чужих прокатов смотришь или хотя бы новости читаешь, а ты деградируешь с картонными домиками. Тебе реально это заходит?       Он рассмеялся, открыто, по-свойски. Так смеются с друзьями, с которыми вчера тащили катки в дуо, с которыми можно не фильтровать слова и не ждать удара.       Яна медленно, с пугающим скрипом в шее, подняла голову.       Внутри ничего не дрогнуло. Никаких сомнений. Только холодное, кристально чистое бешенство от того, насколько он ничего не понял. Он решил, что пара удачных игр за Эдгара и решенное неделю назад уравнение — это индульгенция. Что можно просто перешагнуть через Сайтаму, через её нервный срыв и её страх, заменив всё это дурацкими шутками за завтраком. — Это не Мистер Бист, Илья, — её голос прозвучал ровно, без единой эмоции, но так, что смех Малинина моментально оборвался, словно ему перекрыли кислород. — и мне нихуя не смешно.       Он неловко повел плечами. Вся его утренняя уверенность начала осыпаться, обнажая растерянность. — Да ладно тебе, Ян. Я же просто подколол. Чего ты опять бесишься? Мы же нормально общаемся. Недавно вон мелкий рассказывал... — Не смей приплетать сюда моего брата, — отрезала Яна. Она выдернула наушник, и вопль блогера на секунду прорезал тишину кухни, прежде чем она жестким касанием заблокировала экран. — то, что ты используешь пацана как справочник по выживанию со мной, не делает тебя моим другом. Это делает тебя трусом, который боится шагу ступить без подсказки.       Грохот отодвинутого стула заставил Романа в гостиной замереть и напрячься. Яна поднялась, нависая над столом. — Ты думаешь, раз мы в Калифорнии и ты научился нажимать на ульту в нужный момент, то всё в порядке? Что у нас всё в порядке и можно       расслабиться?       Она схватила тарелку и швырнула её в раковину. Металл глухо и жалобно звякнул, подведя черту под любыми попытками примирения. Скорняков так и не поднял головы, услышав металический звон, но его пальцы, замершие на экране телефона, не двигались. — Мне не нужен твой уютный мирок, Илья. Мне не нужен веселый сосед по квартире, который ищет подход к моему настроению через посторонних. Мне нужен партнер, который будет держать меня на льду, а не прятаться за спиной моего брата и Миши, выспрашивая, как бы меня не разозлить.       Илья сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, а его челюсть заходила ходуном. Взгляд потемнел, наполнившись той самой тяжелой, острой обидой, которую она и хотела в нем разбудить. Вся его расслабленность испарилась, оставив на своем месте только сжатую, готовую сорваться пружину. — У тебя два часа до льда, — бросила она, отворачиваясь. — хватит пытаться меня меня понять через кого-то. Попробуй просто доказать, что ты стоишь моего времени.       Она развернулась и зашагала по коридору в свою комнату. Дверь закрылась слишком тихо, оставляя за собой кухню, в которой повисла густая тишина, готовая вот-вот взорваться его шагами.       Яна стояла, прислонившись лбом к прохладному дереву двери, и слушала, как в коридоре Илья рвано, с присвистом дышит. Злость от него исходила почти физическая, густая, как некогда алматинский смог. Она ждала, что он уйдёт, просто сорвётся, хлопнет дверью и укатит на каток, но тишина затягивалась, становясь по-настоящему душной.       Вместо шагов раздался глухой, короткий стук костяшками без какого-либо намека на вежливость. — Ты всерьёз думаешь, что это так работает? — голос Ильи за дверью был непривычно низким, лишённым всякого намёка на вчерашнее ребячество. — Что если ты сейчас демонстративно выльешь на меня всё своё раздражение из-за дебильного видео, я на льду стану надёжнее?       Яна рывком открыла дверь. Илья стоял вплотную — взъерошенный, с тёмными тенями под глазами, которые не смог скрыть даже яркий свет коридора. Он больше не походил на «золотого мальчика» из ютуба. — Это работает так, что ты перестаёшь расслабляться, — отрезала она, глядя ему прямо в переносицу. — мне плевать, что ты там чувствуешь после моих слов. Мне нужно, чтобы у тебя руки не гуляли, когда ты меня швыряешь. А они будут гулять, если ты будешь забивать голову и думать, что мы здесь в отпуске. — Да при чём тут отпуск? — он подался вперёд, и Яна почувствовала исходящий от него гнев. — Я пытаюсь с тобой просто быть, Яна. Чтобы мы не дохли от напряжения каждый раз, когда оказываемся в одной кухне. Ты же сама себя заживо в этот гроб заталкиваешь. Перед кем ты так выслуживаешься? — Перед собой, Илья. Потому что в Сайтаме ты решил, что «просто быть» — это достаточно. И мы оба помним, чем это закончилось.       Илья замолчал. Его лицо на мгновение окаменело, словно она ударила его наотмашь по незажившей ране. Он уже набрал воздуха, чтобы выдать что-то окончательное, после чего они бы точно не смогли сегодня работать, как вдруг из глубины квартиры донеслось короткое, сухое: — Достаточно.       Оба замерли. Роман стоял в проёме гостиной, сложив руки на груди. Он не повышал тона, но в этом спокойствии было столько тяжёлого, подавляющего авторитета, что спорить было бессмысленно. — Вы сейчас либо оба заткнётесь и сядете на диван, либо я звоню Рафаэлю и отменяю лёд, — Роман обвёл их взглядом. — я не собираюсь везти на тренировку двух людей, которые ведут себя как подростки в разгар гормонального сбоя. — Пап, я не... — начал было Илья, но Роман пресек его коротким жестом. — На диван. Оба.       Яна почувствовала, как внутри всё сжалось от унизительного ощущения, будто её, взрослую девушку, отчитывают как школьницу. Но перечить Роману в таком состоянии не рискнул бы даже самый отбитый экстремал.       Они прошли в гостиную. Илья рухнул на один край дивана, уставившись в ковёр. Яна села на край с другой стороны, чувствуя между ними физическую преграду из невысказанных обид.       Роман сел в кресло напротив, внимательно изучая их обоих. — Вы можете ненавидеть друг друга сколько угодно, это ваше право, — начал он тихим, вкрадчивым голосом. — но вы партнёры. А сейчас вы два эгоиста, которые тянут одеяло на себя, пока оно не начнёт трещать по швам. Яна, ты пытаешься вытравить из него человека, надеясь получить идеальный инструмент. Илья, ты ищешь тепло там, где сейчас его нет вовсе.       Он замолчал, давая тишине заполнить комнату. — Мы не сдвинемся с места, пока вы не начнёте говорить о деле, а не швыряться тарелками. Я вообще не понимаю, что с вами двумя творится, вы ещё в Сайтаме будто головой поехали. Илья, начинай, говори как есть. — Как есть? — Илья запнулся, и Яна увидела, как у него поплыл взгляд.       Он посмотрел на отца. Роман сидел неподвижно, сложив руки на груди, и его молчание давило сильнее, чем любая критика после неудачного проката. В гостиной было слышно только тиканье часов, которое сейчас напоминало обратный отсчет перед взрывом. — Мы не просто поругались, пап, — голос Ильи прозвучал как хруст сухого льда. — в Сайтаме... после её короткой. Мы были идиотами… не использовали защиту.       Роман не шелохнулся, но его взгляд стал еще острее. Яна почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она замерла, уставившись в одну точку на ковре, надеясь только на то, что сейчас пол под ней просто разойдется. — Мы поняли всё сразу же, — продолжал Илья, и каждое слово давалось ему с трудом. — сразу после. Поздно вечером, как раз когда у нас тренировка закончилась. Мы... мы побежали в аптеку. Вместе.       При этих словах Роман медленно, очень медленно поднял брови. Его лицо начало менять цвет от обычного легкого загара к мертвенно-бледному, а затем к багровому. — Вы вдвоем, — чеканя каждое слово, произнес Роман. — поздно вечером в чужой стране, в разгар Чемпионата мира, бегали по аптекам в поисках экстренной контрацепции?       Илья судорожно кивнул. — Яне пришлось пить это прямо там. Перед сном. Пап, её травило гормонами весь следующий день. Её выворачивало в раздевалке, у неё перед глазами всё плыло, когда она выходила на лед. Тот провал в произвольной... это была побочка. Она не чувствовала ног, а я... я просто смотрел, как она умирает на льду, зная, что я сам её до этого довел.       В гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит кровь в ушах. Роман медленно, очень медленно опустил руки. Его лицо, до этого просто строгое, начало меняться. Брови поползли вверх, а в глазах отразилось такое чистое, незамутненное изумление, смешанное с ужасом, что Яне захотелось раствориться в воздухе. — Вы... вы хоть понимаете, что вы натворили? — голос Романа стал неестественно тихим, и это было страшнее крика. — Яна, ты понимаешь, что у тебя могло сердце встать на четверном? На такой нагрузке, под такими препаратами... ты могла не просто программу завалить, ты могла там остаться, на этом льду!       Роман тяжело вздохнул, приложив ладонь к лицу, но это вышло слишком резко и жестко. — И вы оба молчали. Вы вместе бегали по Сайтаме, вместе покупали эту дрянь, а потом вышли на старт как ни в чем не бывало? Илья, ты же её парень! Ты должен за неё головой отвечать! Ты должен был прийти ко мне, к её тренерам, к врачу, к кому угодно! — И что бы ты сделал, пап? — сорвался Илья. Его колотило. — Снял бы нас? Опозорил бы на весь мир? Я хотел всё исправить сам! И теперь она меня не подпускает. Каждый раз, когда я пытаюсь её коснуться, она чувствует всё то, что произошло там. Она боится, что я угроза для неё, и она будет права.       Яна сидела, закрыв лицо руками. Краска стыда заливала шею и уши. Обсуждать детали той ночи и совместного похода в аптеку перед отцом Ильи было невыносимо. Это было унизительно до физической боли. Роман молчал несколько минут. Он смотрел на них — двух молодых, талантливых и совершенно сломленных людей — и по его лицу было видно, что он пытается осознать масштаб их легкомыслия. — Я не знаю, как мне теперь выпускать вас на лед вместе, — наконец произнес Роман, и его голос был пугающе пустым. — как отец и мужчина, я хочу тебе, Илья, просто врезать. А как тренер... я в ужасе. Вы сознательно поставили жизнь Яны на кон ради одной ночи.       Он встал. Его движения были тяжелыми, будто он внезапно постарел на десять лет. — Стыд, неловкость, страх — всё это забирайте с собой на каток. Раз вы такие взрослые, что сами решаете вопросы с вашим здоровьем, значит, будете достаточно взрослыми, чтобы кататься вместе. И не дай бог я увижу хоть один намек на ваши триггеры во время шоу. Если вы не можете доверять друг другу из-за того, что произошло в постели — вы не пара. Вы просто два случайных человека на льду.       Когда за Романом захлопнулась дверь, в гостиной не осталось кислорода. Яна медленно поднялась с дивана. Её лицо напоминало посмертную маску, и только пальцы, судорожно скомкавшие край домашней футболки, выдавали ту бурю, что рвала её изнутри. — Собирайся, — бросила она так тихо, что Илье пришлось напрячь слух. — а то мы опоздаем.       Она не смотрела на него. Больше не могла. Тот хрупкий мост, который они пытались выстроить над этой пропастью, Илья только что взорвал собственными руками, просто потому что ему стало тяжело нести эту вину одному.       Дорога от их калифорнийского кондо до арены «Great Park Ice» превратилась в изощренную, тягучую пытку. Черный внедорожник Романа плавно глотал мили хайвея, но внутри салона стоял такой звенящий холод, что калифорнийское солнце за тонированными стеклами казалось злой насмешкой.       Роман вел машину, вцепившись в руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а кожаная оплетка тихо поскрипывала под его хваткой. Он не включил радио, не опустил стекла, чтобы впустить свежий воздух. Он дышал тяжело, размеренно, как человек, пытающийся унять тахикардию. Внутри него сейчас бушевал ураган из ужасающих мыслей. Как отец, он чувствовал жгучую, парализующую смесь ярости и стыда. Его сын. Его гордость. Тот самый Илья, которого он учил просчитывать каждый миллиметр в воздухе, на земле повел себя как трусливый, безответственный мальчишка. Поставить жизнь и здоровье девчонки на кон ради пятнадцати минут, а потом трусливо бегать по чужому городу в поисках таблеток, которые едва её не убили...       Роман смотрел на серую ленту асфальта, но перед глазами с пугающей ясностью всплывали кадры из Сайтамы. Он вспомнил, как Яна сидела в отеле, потом на арене, вся зеленая, покрытая липким потом. Отдаленно вспоминал, как её штормило, а её тренера носились вокруг неё, особенно Айгуль, уверенные, что девчонку просто сожрали нервы перед главным стартом в её жизни. Он вспомнил её трясущиеся ноги на льду. Оказывается, он смотрел не на спортивный мандраж. Он смотрел на то, как организм ребенка борется с лошадиной дозой гормонов, пока его собственный сын просто стоял за бортиком и... молчал, смотря в глаза Тимура Турсынбаева, своей матери и отца.       Ему до одури хотелось ударить по тормозам, свернуть на обочину, вытащить Илью из машины за шкирку и просто встряхнуть так, чтобы у того зубы лязгнули, чтобы он наконец понял, чего стоят подобные ошибки. Но вместо этого Роман лишь глубже вдавил педаль газа. Он был тренером, и через двадцать минут им нужно было выйти на лед к Арутюняну.       Яна сидела на пассажирском сиденье позади Романа, вжавшись в кожаную обивку двери. В салоне пахло ароматизатором и тем самым цитрусовым парфюмом Малинина, который сейчас вызывал у неё физическую тошноту, как когда-то в Колорадо. Она смотрела в окно на проносящиеся мимо ряды идеальных пальм, стараясь дышать через раз. Но каждый раз, когда её взгляд случайно цеплял отражение Ильи в зеркале заднего вида, внутри всё сжималось. Илья сидел неподвижно, сгорбившись, спрятав руки в карманы худи, и в этом застывшем силуэте было столько вины, что она казалась до дрожи осязаемой. Но Яне не нужна была его вина. Ей нужна была безопасность, которой он её лишил своими руками.       На арене их уже ждали. Холодный воздух бил в лицо наотмашь, заставляя легкие болезненно сжаться под его натиском. Рафаэль Арутюнян стоял у бортика, о чем-то переговариваясь с Надеждой Канаевой. Атмосфера была будничной, рабочей, создавая чудовищный контраст с тем адом, который они только что привезли с собой из дома.       Роман подошел к пульту управления музыкой. Рафаэль бросил на него короткий взгляд, но Скорняков лишь коротко и сухо кивнул. Его лицо оставалось каменным, непроницаемым. Ни единым мускулом он не выдал ту правду, которая сейчас выжигала его изнутри. Это была его ноша, его семейный позор, и он собирался нести его один, пока они не откатают этот чертов контракт. — Сегодня первый прогон полного шоу, — голос Рафаэля разнесся под сводами катка, заставив Яну вздрогнуть. — от начала и до конца. Никаких остановок. Даже если упадете, встаете и продолжаете. Мне нужна ваша история, мне нужны эмоции. Покажите мне то, что вы нащупали за эту неделю. Роман, готов?       Скорняков молча поднял руку, ложась пальцами на ползунок громкости. — Начинаем.       На лед вышли не те Яна и Илья, что вчера осторожно, шаг за шагом, выстраивали хрупкое доверие. На лед вышли два человека, с которых содрали кожу. Им больше нечего было скрывать.       Зазвучали первые скрипичные такты балета Сергея Прокофьева.       Илья подъехал к ней для первой связки. Когда его пальцы сомкнулись на её талии, Яна невольно напряглась, ожидая той самой осторожности, с которой он обращался с ней последние дни. Но осторожности не было. Хватка Ильи снова стала стальной, отчаянной, почти грубой. Он вцепился в неё, словно она была единственным, что удерживало его на этом льду, спасательным кругом в шторме, который он сам же и вызвал. И Яна ответила ему тем же. Её мягкость снова исчезла. В каждый заход на дугу, в каждый поворот головы она вкладывала всю свою первобытную, клокочущую злость. Злость на него за его длинный язык, злость на себя за Сайтаму, злость на Романа, который теперь знает, как низко она пала. Надежда Канаева за бортиком медленно опустила планшет, её глаза расширились. — Раф... ты посмотри на них.       Когда они зашли на параллельный тройной лутц, их синхронность была пугающей. Они вылетели в воздух, ведомые одной лишь яростью, и приземлились так четко, что звук удара лезвий прозвучал как выстрел в тишине арены. На выбросе Яна даже не подумала зажмуриться или сжаться. Илья толкнул её с такой силой, вложив в этот бросок всё свое отчаяние, что она пролетела на метр дальше обычного. Приземление вышло жестким, на глубочайшее ребро, но она выстояла. Она выгрызла этот выезд льдом и зубами, только чтобы доказать ему: я не сломаюсь, даже если ты меня отпустишь.       Роман стоял у пульта, не сводя с них глаз. В момент выброса он рефлекторно подался вперед, готовый перепрыгнуть борт, если она упадет. Но она не упала. Роман видел, как эта боль, эта уродливая, грязная правда переплавляется в их телах в чистую, дикую энергию. И ему стало страшно от того, насколько гениально это выглядело со стороны.       Когда отзвучал финальный, тяжелый аккорд, они замерли в центре катка. Грудь Ильи ходила ходуном, он тяжело хватал ртом ледяной воздух. Яна стояла в полуметре от него, в финальной позе, тяжело дыша. Она смотрела на него снизу вверх, и в её черных глазах не было ни капли прощения, только констатация того факта, что они выжили. Над ареной повисла тишина. — Вот оно, — голос Рафаэля прозвучал почти благоговейно. Арутюнян медленно похлопал по пластику борта. — не знаю, какую черную кошку вы сегодня утром съели, но это было... феноменально. Эта агрессия, этот надрыв, сохраните это. Выглядело так, будто вы готовы убить друг друга, но не можете разнять рук. Роман, что скажешь?       Роман Скорняков медленно убрал руки с пульта. Он посмотрел на Рафаэля, затем перевел тяжелый взгляд на застывшую пару на льду. У него дернулся мускул на скуле. — Технически грязно, — ровным, ничего не выражающим голосом произнес Роман. — эмоционально... эмоции оставьте. Это то, что нужно. Свободны.       Яна первой сорвалась с места, покатив к выходу так быстро, будто за ней гнались. Илья поехал следом, но у самого бортика Роман сделал неуловимо быстрый шаг и жестко перехватил сына за предплечье, останавливая.       Илья поднял на отца глаза. В них плескалось изнеможение. — Рано выдыхаешь, — прошептал Роман так тихо, чтобы слышал только Илья. Его пальцы на куртке сына сжались как тиски. — то, что вы сегодня не убились и впечатлили Рафа, не значит, что я всё забыл. Вечером мы продолжим этот разговор.       Илья лишь коротко кивнул, не найдя в себе сил даже на дерзость. Яна в это время уже сидела в раздевалке. Руки дрожали так сильно, что она не могла с первого раза расшнуровать коньки. Адреналин отступал, оставляя после себя сосущую пустоту. Рядом на скамейке завибрировал телефон. На экране светилось сообщение от Илюхи-младшего: Как ваша тренировка? Я в Фифу играю, завтра у меня она будет на поле[смайлик демоненка].       Яна горько усмехнулась. Её смешок эхом отлетел от кафельных стен пустой раздевалки, прозвучав жалко и надломленно. Она стерла каплю пота со лба и медленно набрала ответ:

Нормально. Спать иди, идиот, у тебя уже час ночи.

      Мавцен заблокировала экран, и раздевалка вновь погрузилась в звенящую тишину, нарушаемую лишь монотонным гудением вентиляционной системы. Она наконец справилась с узлами шнурков, стянула жесткие ботинки и с наслаждением вытянула гудящие ноги в одних носках на холодном кафеле.       Ей хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть. Раствориться в этом калифорнийском воздухе, чтобы не возвращаться в машину к Роману, не ехать в их идеальное, но теперь такое удушливое съемное жильё, где каждый взгляд будет ранить, как осколок стекла.       Дверь раздевалки с шумным стуком распахнулась, впуская внутрь целый вихрь голосов и звенящего смеха. В помещение ввалилась Эмбер Гленн, на ходу стягивая с себя тренировочную олимпийку, а следом за ней вошли Алекса Книрим и Мэдисон Чок. Последней мышкой проскользнула Изабо Левито, уже привычно сжимая в руках клубок из зарядного провода. Гнетущая, тяжелая аура, которую Яна выстроила вокруг себя, моментально разбилась вдребезги об эту яркую, шумную калифорнийскую реальность. — Боже, Яна! — Эмбер с размаху бросила свою сумку на соседнюю скамейку и плюхнулась рядом, обдавая Мавцен волной энергии. — Это было просто какое-то сумасшествие! Вы с Ильей там что, реально решили поубивать друг друга?       Яна внутренне подобралась, готовая защищаться, но в глазах американки светился только чистый, незамутненный восторг. — Серьезно, мы с Брэндоном стояли у борта и вообще забыли, как дышать, — поддержала Алекса, присаживаясь напротив и начиная расшнуровывать свои коньки. — этот ваш выброс... я думала, он швырнет тебя прямо в Рафаэля. И то, как ты вгрызлась в этот выезд! У вас такая дикая, мрачная химия в этой программе, аж мурашки по коже. Надежда там чуть не плакала от счастья. — Да, выглядело так, словно это не Ромео и Джульетта, а Бонни и Клайд, — со смешком добавила Мэдисон, поправляя волосы перед зеркалом. — но Рафаэль был в полном восторге, я сама слышала.       Яна натянула на лицо слабую, кривоватую улыбку. — Спасибо. Просто... день сегодня такой. Эмоциональный.       Она опустила глаза на свои руки, надеясь, что девочки не заметят, как мелко дрожат её пальцы. Как же иронично это звучало. Они приняли их неконтролируемую ярость, их отчаянную попытку не сорваться в пропасть за гениальную актерскую игру. — В общем, эмоциональный день требует правильного завершения, — безапелляционно заявила Эмбер, хлопая ладонями по коленям. — мы пережили первый полный прогон шоу, мы все выжили, никто не сломал ноги. И это значит только одно: нам нужны углеводы. — Мы тут подумали, — Мэдисон повернулась к Яне, опираясь бедром о столик. — не хотите всей толпой сходить в ту корейскую барбекюшницу? Собираем всю банду. Мы с Эваном, Джейсон, Джимми, Эндрю... В общем, все наши. Будем сами жарить мясо, объедаться кимчи и ни слова не говорить о фигурном катании. Вы с Ильей ведь в деле?       Яна замерла. Сердце пропустило удар.       Пойти в ресторан. С Ильей. Сидеть с ним за одним столом, передавать тарелки, делать вид перед ребятами, что они просто пара. Еще утром эта мысль показалась бы ей невыносимой. Но потом её мозг быстро обрисовал альтернативу. Если она откажется, им придется вернуться домой. Вдвоем с Ильей. Под тяжелый, невыносимо давящий взгляд Романа. Представив эти кухонные разборки, липкое чувство вины и густую тишину гостиной, Яна почти физически почувствовала, как ей на горло ложится невидимая удавка. Ресторан, полный громких, смеющихся фигуристов, запаха жареного мяса и чужих разговоров, внезапно показался ей идеальным спасательным плотом. Там, в толпе, им не придется выяснять отношения. Там Илья будет просто одним из парней, а она — просто частью команды. Это была легальная возможность отсрочить неизбежное. — Корейское барбекю? — Яна подняла глаза на Мэдисон и почувствовала, как её плечи впервые за этот день немного расслабляются. — Звучит отлично. — Супер! — Эмбер радостно подпрыгнула. — Я тогда сейчас напишу Джимми, пусть он резервирует большой стол. Передай Илье, чтобы не вздумал сливаться, скажи, Джейсон обидится, если он не придет. Выдвигаемся через сорок минут прямо отсюда!       Девочки тут же переключились на обсуждение того, кто с кем поедет в машинах, и раздевалка наполнилась привычным бытовым гулом. Яна медленно стянула с себя влажную тренировочную майку. — Передай Илье, — эхом отозвалось в голове.       Она достала из сумки чистое худи и накинула его на плечи. Что ж, это будет долгий вечер. Но, по крайней мере, сегодня ей не придется прятаться в своей комнате. Сегодня они спрячутся в толпе.

***

      Зал корейского барбекю на Калвер-драйв жил своей шумной, раскаленной жизнью, совершенно не заботясь о том, что у двоих людей за угловым столом мир только что разлетелся на куски. Под низко свисающими вытяжками шипело мясо, а едкий дым, пропитанный ароматом чеснока и кунжутного масла, мешался с бодрым корейским попом, бьющим из динамиков.       Яна сидела в самом углу, притиснутая плечом Ильи к стене. В тесном пространстве диванчика у неё не было возможности даже отодвинуться — каждый раз, когда Илья тянулся к решетке, чтобы перевернуть кусок говядины, его рука задевала её предплечье. Это касание было почти электрическим, болезненным после утреннего ледяного прогона, но парадоксально приземляющим. — Так, Малинин, не спи, говядина сама себя не перевернет! — Джимми ловко орудовал щипцами, жонглируя плошками с соусами. — Яна, бери кимчи. Оно термоядерное, как раз чтобы мозги прочистить после Рафаэля.       Яна выдавила подобие улыбки, принимая тарелку. Она чувствовала себя так, будто её выставили на витрину: вокруг были ребята, Алекса и Брендон что-то весело обсуждали с Мэдисон, Джейсон смеялся над очередной шуткой Эмбер, а Эндрю о чем-то перешептывался с Эваном. Этот привычный, шумный мир фигурного катания служил им с Ильей идеальной ширмой. Здесь, под прикрытием звона посуды и общего хохота, они могли не говорить о главном.       Илья молчал, но его присутствие ощущалось как тяжелый, теплый груз. Он методично занимался жаркой мяса на пару с парнями. Яна боковым зрением видела его пальцы — те самые, что сегодня на льду впивались в её талию с отчаянной, почти грубой силой. Сейчас они действовали иначе. Он выбирал с решетки самые сочные, идеально прожаренные кусочки и, не спрашивая, перекладывал их в её тарелку раз за разом. — Ешь, — негромко произнес он, едва склонившись к ней, чтобы слова не улетели к остальным. — я видел, что ты нормально не позавтракала.       Яна посмотрела на гору мяса в своей тарелке. Гордость всё еще жгла изнутри, требуя отказаться, показать, что его забота ей не нужна, что его признание отцу перечеркнуло всё. Но запах еды внезапно пробил глухую оборону её тошноты. Организм, измотанный многочасовым стрессом и жесткой тренировкой, предательски требовал топлива. Она взяла палочки и медленно отправила кусок в рот. Острая, пряная сладость маринада заставила её на мгновение зажмуриться. Илья, заметив это, едва уловимо расслабил плечи. — Мы выглядим как нормальные люди, да? — тихо спросил он, продолжая переворачивать свиную грудинку. — Сидим, едим мясо. Никто и не догадается, что дома нас ждет инквизиция в лице моего отца.       Яна коротко взглянула на него. В свете оранжевых углей лицо Ильи казалось старше. Усталость залегла глубокими тенями под глазами, и та привычная маска самоуверенного «бога четверных», которую он носил на публике, здесь, в полумраке ресторана, дала трещину. — Мы просто очень хорошо умеем притворяться, — ответила она, обмакивая мясо в соевый соус. — Рафаэль Владимирович же сказал оставить эмоции. Вот мы и оставили. Там, на льду. — Я не притворяюсь, когда кормлю тебя, — Илья наконец повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Расстояние между ними было таким коротким, что она видела отражение ламп в его зрачках. — и я не притворялся, когда говорил отцу правду. Я просто больше не мог видеть, как ты несешь это одна. Даже если ты меня за это возненавидишь.       Яна почувствовала, как к горлу подступил комок, но это была не тошнота, а что-то другое, более сложное. Она до сих пор вспомнила ту липкую панику в аптеке и то, как Илья закрывал её собой от всего мира. И вот он снова это делал — в своей странной, порой разрушительной манере. — Ты невыносим, Малинин, — выдохнула она, но в её голосе уже не было утренней стали.       Она потянулась к общей тарелке и положила ему на рис несколько листиков маринованного редиса, который он всегда любил. Илья замер на секунду, глядя на её жест, а потом уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Эй, смотрите! — Эмбер Гленн вскинула свой стакан с колой. — Наша парочка наконец-то занялась делом. За лучший прогон недели! Ребята, если вы так будете катать на шоу, зрителей придется откачивать, потому что такая химия просто незаконна.       Джейсон и Джимми подхватили тост, и стол взорвался одобрительным гулом. Мавцен почувствовала, как краска заливает щеки. Она знала, что никакой «химии» в обычном смысле там не было — была только общая боль и страх, сплавленные в единый порыв. Но под этим столом, где их ноги случайно соприкасались, а напряжение постепенно сменялось выматывающей, тихой близостью, начинало прорастать что-то новое. — Нам всё равно придется с ним говорить, — прошептала она, когда шум снова заполнил зал. — Да, — кивнул Илья. — но не сейчас. Сейчас просто ешь. Пусть это будет нашим коротким перерывом.       Изабо Левито, до этого тихо сидевшая в конце стола, вдруг поднялась и начала озираться по сторонам с видом человека, потерявшего в лесу компас. Она прошла вдоль диванчиков, заглядывая под столы и отодвигая пустые тарелки, пока не оказалась прямо возле Яны. — Яна, извини, — Изабо робко коснулась её плеча, сжимая в кулаке несчастный белый провод. — у тебя нет с собой пауэрбанка? Или, может, ты видела здесь хоть одну свободную розетку? Мой телефон снова сдох, прямо на пяти процентах, а мне нужно ещё вызвать такси до отеля.       Яна моргнула, стряхивая с себя оцепенение тяжелого разговора с Ильей. Вид Изабо, которая вечно сражалась с техникой и искала подпитку для своего гаджета в самых неподходящих местах, подействовал на неё отрезвляюще. — У меня нет, — Яна покачала головой, чувствуя странную благодарность за это вторжение. — но посмотри вон там, за колонной, кажется, я видела там блок розеток для персонала. Изабо тяжело вздохнула, наматывая провод на ладонь. — Опять... Я клянусь, этот аккумулятор живет своей собственной жизнью. Я успела только выложить одно фото в сторис, и всё. Джейсон говорит, что мне нужно меньше сидеть в тик-токе, но я ведь просто проверяла расписание на завтра!       Илья, до этого хранивший молчание, вдруг полез в карман своего рюкзака и выудил оттуда компактный черный блок. Он протянул его Изабо через плечо Яны, даже не оборачиваясь. — На, Изабо. Тут полный заряд. Только верни, когда оживишь своего покойника.       Изабо просияла так, будто ей только что вручили золотую медаль. — Илья, ты просто спаситель! Я верну его, обещаю!       Она быстро схватила устройство и, радостно напевая что-то под нос, упорхнула обратно на своё место, оставив после себя легкий шлейф детской непосредственности. Этот короткий эпизод с розеткой и вечно севшим телефоном на мгновение сдул ту удушающую серьезность, которая сковала их с Ильей. Яна проводила Изабо взглядом и невольно хмыкнула. — Удивительно, как её волнуют такие простые вещи. Телефон, зарядка, сторис... — Каждому своё, — Илья снова вернулся к жаровне, но теперь его движения казались более плавными. — кому-то нужна розетка, кому-то, чтобы отношения перестали трещать по швам. — И что из этого сложнее найти? — тихо спросила Яна, наблюдая, как он ловко подцепляет щипцами последний кусок мяса.       Илья посмотрел на неё долго, не мигая, игнорируя шумный смех Эмбер и звон стаканов с другого конца стола. — Розетку найти проще, Мавцен. Её хотя бы видно. А вот то, что мы с тобой ищем... для этого фонарик в телефоне не поможет.       Он снова положил мясо ей в тарелку и на мгновение задержал палочки на краю её посуды. — Но, судя по тому, что ты всё ещё не ушла к Изабо искать розетки, у нас есть шанс.       Мавцен ничего не ответила, но впервые за весь вечер она не почувствовала желания возразить. Она просто начала есть, ощущая, как тепло от раскаленных углей и присутствие человека рядом, пусть и причинившего ей боль, постепенно делают этот бесконечный, изматывающий день чуть менее невыносимым. Под столом Илья снова коснулся своим кроссовком её ноги, и на этот раз Яна не отодвинулась. Она просто позволила этой тихой, невидимой поддержке существовать здесь, среди запаха жареного мяса и чужого смеха. — Ребята, внимание! — Эмбер Гленн вскочила с места, вскидывая телефон. — Групповое фото для истории! Малинин, Мавцен, изобразите, что вы не собираетесь поубивать друг друга хотя бы три секунды! Джейсон, пригнись!       Яна почувствовала, как Илья придвинулся еще ближе, почти прижимаясь к ней боком для кадра. Его рука тяжело легла на спинку дивана за её головой, создавая иллюзию объятия. Вспышка ослепила на мгновение, запечатывая их фальшивые улыбки и реальную, выматывающую близость. На фото они наверняка выглядели идеально — золотая пара, триумфаторы, будущее мирового льда. Никто из тех, кто увидит этот снимок в соцсетях через десять минут, не почувствует запах гари от их сожженных мостов. — Пора ехать, — негромко сказал Илья, когда официант принес счет.       Слово «ехать» прозвучало как приговор. Перемирие за столом заканчивалось вместе с последним кусочком говядины. За стеклянными дверями ресторана их ждала густая калифорнийская ночь и черный внедорожник Романа, который неизбежно вез их к моменту истины. Яна медленно поднялась, чувствуя, как внутри снова всё стягивается от волнения. — Пошли, — ответила она, поправляя капюшон худи. — Давай закончим этот день, пока он не закончил нас.       На ресторанной парковке было по-калифорнийски влажно. Вечерний воздух Ирвайна, пропитанный солью океана и запахом остывающего асфальта, мгновенно выветрил из легких тяжелый, чесночный дым корейского барбекю. Машина стояла у самого края тротуара. Двигатель работал на холостых, из-под капота доносилось глухое, ровное рычание, а в свете уличных фонарей вился сизый выхлопной дым.       Эмбер, уже запрыгнувшая на переднее сиденье своей машины, высунулась в окно: — Мавцен, Малинин! Мы к бассейну, вы с нами?       Илья даже не повернулся. Он неотрывно смотрел на лобовое стекло отцовской машины, за которым в темноте угадывался неподвижный силуэт отца. — Нас ждут, — бросил он. В его голосе не было ни капли сожаления о пропущенной вечеринке.       Когда они подошли, центральный замок щелкнул с сухим, металлическим звуком. В салоне их встретил ледяной, мертвый воздух из кондиционера. Роман сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой. — Садитесь, — коротко велел он.       Яна скользнула на заднее сиденье. Кожаная обивка под ней противно скрипнула, и этот звук показался оглушительным. Илья занял свое место впереди, и как только тяжелая дверь захлопнулась, шум ночного города исчез, сменившись вакуумным давлением.       Всю дорогу до кондо Скорняков не проронил ни слова. Но в отличие от утренней поездки, он не рвал машину с места и не вжимал педаль газа в пол. Он вел внедорожник пугающе ровно, идеально соблюдая скоростной режим, плавно притормаживая на каждом светофоре. И от этой почти безупречной правильности Яне становилось еще страшнее. Это была не вспышка гнева, которую можно переждать, а холодный расчет человека, который уже всё для себя решил.       Илья смотрел в боковое окно на мелькающий неон вывесок. В отражении стекла его лицо казалось обесточенным, совсем серым. На парковке жилого комплекса Роман заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно лишь, как остывает металл под капотом. — Поднимайтесь.       Они вошли в квартиру. В гостиной не горел верхний свет, только один торшер в углу выхватывал из темноты край дивана и стеклянный журнальный столик. Роман снял куртку, бросил ключи в тумбочку у двери и прошел в центр комнаты. Он устало потер переносицу, сняв очки. Утренний шок прошел, оставив после себя тяжелое, вязкое похмелье. — Я думал об этом весь день, — наконец нарушил тишину Роман. Голос его был хриплым и тихим. Он посмотрел на Илью, потом перевел взгляд на Яну. — утром эмоции взяли верх. Но сейчас, когда я всё взвесил... мне стало по-настоящему страшно.       Он медленно подошел к спинке кресла и оперся на нее обеими руками. — Вы завалили свои прокаты из-за этой глупости. Яна... — Роман посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было злости, только глубокое, профессиональное потрясение. — это невероятная доза гормонов. Ты вышла на произвольную программу, находясь в состоянии, Бог знает какого, медикаментозного удара.        Яна опустила глаза на свои сцепленные в замок пальцы. Краска стыда залила шею, но Роман сейчас говорил вовсе не о морали. — Я стоял за бортом в Сайтаме и видел, как ты шатаешься на льду, — продолжал он, и каждое слово падало в тишину комнаты как камень. — я думал, это предстартовый мандраж. А ты выходила на четверной прыжок, пока твой организм пытался переварить яд. У тебя могло не выдержать сердце прямо в воздухе. Ты понимаешь это? Твой пульс, твои сосуды, всё работало на износ. — Я понимаю, дядь Ром, — едва слышно выдавила Яна. — Нет, не понимаешь, — он покачал головой. — ваше тело — это ваш главный инструмент. А вы отнеслись к нему, как подростки, которые решили скрыть двойку от родителей. Ты терпела это всё и молчала. И ради чего? Ради того, чтобы доказать, что вы всё контролируете?        Роман резко повернулся к сыну. Вот здесь его голос дрогнул, обнажая тщательно скрываемую ярость. — А ты. Ты всё это знал. Ты стоял рядом со мной у бортика и смотрел, как она выходит на лед. Твоя девушка, за которую ты, по идее, должен нести ответственность. Ты смотрел, как её трясет, и ни слова мне не сказал. — Пап, если бы я сказал, вы бы её снял с соревнований! — Илья вскинул голову, его челюсть упрямо сжалась. — Она бы потеряла всё! — Мы бы спасли ей жизнь! — рявкнул Роман так, что стекла в окнах едва уловимо дрогнули. Он тут же осекся, глубоко вдохнул и снова понизил голос до обжигающего шепота. — Я бы спас ей жизнь, Илья. И спас бы остатки нашей чести. Вы не контролировали ситуацию. Вы играли в русскую рулетку на льду.       В комнате повисла пауза. Яна слышала только собственное сбитое дыхание. Роман не пытался её унизить или растоптать, он просто показал ей реальную цену их взрослой тайны. И от этого было в сто раз больнее. — На льду сегодня была агрессия, потому что вы пытаетесь защититься от самих себя, — Роман выпрямился, застегивая пуговицу на манжете рубашки, давая понять, что разговор окончен. — Рафаэлю нужна была драма для шоу, он её получил. Но мне нужны живые и здоровые спортсмены. Завтра выходной, я с ним поговорю. Яна, отдохни. Илья, в шесть утра жду тебя на парковке. Будем бегать кросс по холмам, пока из тебя не выветрится эта юношеская дурь.       Он развернулся и ушел в свою спальню, не дожидаясь ответа. Яна стояла посреди темной гостиной, чувствуя, как мелко дрожат колени. Илья так и остался у входа. Он тяжело оперся затылком о стену и закрыл глаза. — Он прав, — тихо сказала Яна, не оборачиваясь к нему. — мы идиоты, Малинин.       Илья ничего не ответил, лишь глухо выдохнул. Яна прошла в свою комнату и закрыла дверь. Она легла поверх покрывала, прямо в джинсах и худи. Экран телефона на тумбочке коротко мигнул, разрезая темноту спальни. Изабо: Спасибо за пауэрбанк! Вы с Ильей на фото просто супер, такие искры! Сладких снов :)       Яна горько усмехнулась, отбрасывая телефон в сторону. Если бы Изабо знала, из чего на самом деле высекаются эти искры, она бы никогда не захотела стоять с ними рядом.

***

      Квартира погрузилась в тихую спячку, которую нарушало лишь монотонное гудение кондиционера и рокот тикающих часов на кухне. За стеной, в главной спальне, уже давно стихли шаги — Роман спал, вымотанный тяжелым днем и собственным гневом.       Яна лежала на спине, натянув одеяло до самого подбородка, и неотрывно смотрела в темный потолок. Сон не шел, глаза жгло от усталости, но мозг продолжал методично прокручивать утренний разговор на кухне, ледяной тон Романа и то липкое чувство унижения, которое преследует её ещё с первого дня её пребывания в Ирвайне.         Щелчок дверной ручки прозвучал в темноте оглушительно громко.        Яна замерла, задержав дыхание. Дверь приоткрылась, впуская в комнату бледную полоску света из коридора, а затем снова бесшумно закрылась. Тень отделилась от стены и скользнула к кровати. Матрас прогнулся под тяжестью чужого тела. Илья лег рядом, прямо поверх одеяла, закинув руки за голову. Он не пытался коснуться её, между ними оставалось несколько безопасных сантиметров, но от него исходило такое ощутимое живое тепло, что Яна кожей чувствовала его присутствие. — Я придурок, — прошептал Илья в потолок. Его голос был хриплым, надтреснутым, лишенным малейшего намека на ту броню, которую он носил днем.       Яна молчала, слушая его прерывистое дыхание. — Я думал, что если скажу правду, то этот груз исчезнет, — он сглотнул, и кадык на его шее дернулся. — я убедил себя, что делаю это ради нас. Чтобы тебе больше не приходилось шарахаться от каждого моего движения. А в итоге… я просто снял вину с себя и швырнул её в тебя. Из-за меня он смотрел на тебя так сегодня. Из-за меня тебе снова больно. Я всё разрушил, Ян. Я просто трус.       В его словах было столько неприкрытого, кровоточащего отчаяния, что глухая злость, которая душила Яну весь день, вдруг начала осыпаться сухой штукатуркой. Он лежал рядом, её «Бог четверных», её чемпион, человек, который на льду не знал сомнений, и сейчас он был абсолютно сломлен тем фактом, что не смог её защитить.       Она медленно вытащила руку из-под одеяла. Потянулась к тумбочке, нащупала в темноте телефон и спутанный моток проводных наушников. Пластик тихо звякнул в тишине комнаты. Яна распутала узел, вставила один наушник себе в правое ухо, а второй молча протянула Илье. — Илюш… — прозвучало совсем тихо.       Он повернул голову. В полумраке его глаза казались черными провалами. Илья неуверенно взял предложенный наушник, его ледяные пальцы на секунду мазнули по её горячей коже. Он вставил динамик в ухо. Яна разблокировала экран и нажала на Play.       Гитарные аккорды ударили по барабанным перепонкам. Непрерывный, почти тревожный ритм ирландского пост-панка заполнил их общее пространство. Голос Грина Чаттена звучал как исповедь висельника — мрачно, надрывно, балансируя на грани между любовью и ненавистью. Эта песня не была извинением или романтической балладой, она была просто ими.        Илья шумно выдохнул и закрыл глаза. Он чуть повернул голову, утыкаясь носом в подушку совсем       рядом с её плечом.       Яна повернулась к нему лицом. Расстояние между ними сократилось до минимума. В темноте она видела напряженную линию его челюсти и темные тени под глазами. Вокалист в наушниках перешел на крик, захлебываясь собственным отчаянием, повторяя «I love you» не как признание, а как приговор.

I love you, I love you, I told you I do

      Она не сказала ему «я прощаю» или «всё нормально». Ничего не было нормально. Завтра их ждал суровый взгляд Романа, а послезавтра лёд и выматывающая необходимость доказывать свое право быть там. Но сейчас, под этот пробирающий до костей бас, Яна просто придвинулась на несколько миллиметров ближе, позволяя их плечам наконец-то соприкоснуться.

It's all I've ever felt, I've never felt so well

      Илья замер на долю секунды, а затем осторожно, словно боясь, что она исчезнет, накрыл своей большой ладонью её пальцы, сжимающие край одеяла, и едва коснулся красной ниточки на тонком запястье.

And if you don't know it, I wrote you this tune

      Музыка пульсировала в них обоих, заменяя слова, на которые у них сейчас не было ни сил, ни права. Они лежали в темноте чужой квартиры, два человека, сломавшие друг друга, и просто слушали, как чужая боль в наушниках заглушает их собственную.

To be here loving you when I'm in the tomb