Координаты льда

23 мая 2023. 10:03. Ирвайн.

      Илья осторожно толкнул дверь, которая так и осталась не запертой с ночи. В комнате стоял полумрак: плотные шторы не пропускали солнце, удерживая Яну в коконе из прохлады и спокойствия. Она спала глубоко, по-детски подтянув колени к груди и всё так же крепко сжимая край одеяла, словно это была единственная точка опоры во всем этом нестабильном мире.       С его осветленных волос срывались тяжелые холодные капли. Они разбивались о ламинат, оставляя за собой неровную цепочку темных пятен, тянущуюся из коридора прямо к её кровати. Илья замер у изножья, чувствуя, как горит кожа на лице после ледяного ветра в холмах и как ноют мышцы от кросса, который Роман превратил в экзекуцию.       Отец не орал. Он вообще не повышал голос с самого момента, как в пять утра бесцеремонно стянул с Ильи одеяло, заставив натягивать ледяные после кондиционера кроссовки. На холмах Ирвайна, окутанных предрассветным туманом, Роман просто бежал впереди — молчаливый, неумолимый, задающий темп, от которого легкие Ильи уже на четвертой миле начало выжигать изнутри. Земля уходила из-под ног, подошва скользила по влажной траве, а отец все увеличивал отрыв, словно проверяя, на каком километре сын сломается, упадет в дорожную пыль и попросит пощады.       Илья не попросил. Он цеплялся за этот рваный ритм зубами, глотал холодный воздух со вкусом крови и добежал до вершины. Там, у деревянного ограждения смотровой площадки, он едва не рухнул на колени, но отец резко развернулся и перехватил его за плечо, силой удерживая на ногах и заставляя дышать.       Роман долго молчал, глядя на тяжело, со свистом вздымающуюся грудь сына. Его собственное дыхание было пугающе ровным, а лицо под козырьком бейсболки казалось серым и осунувшимся в рассветных сумерках. Вся его фигура выражала не столько злость, сколько глубокое, выматывающее разочарование человека, которого предали самые близкие люди. — Ты считаешь меня тираном, — не спросил, а утвердительно произнес Роман, наконец отпуская его плечо. — думаешь, я привез тебя сюда, только ради того, чтобы устроить показательную порку? Растоптать всё, что вы там себе настроили за моей спиной?       Илья молчал. Из зажатого спазмом горла не выходило ни звука, но он упрямо, из последних сил держал взгляд, отказываясь опускать голову. — Ответь мне на один вопрос, — Роман сделал шаг ближе, вынуждая Илью смотреть на себя снизу вверх. Голос отца прозвучал странно тихо на этой пустынной, обдуваемой ветром вершине. — ты видел когда-нибудь, за все эти годы, чтобы я хоть раз обидел твою маму? Чтобы я повысил на неё голос, проявил неуважение, заставил её чувствовать себя никем? Чтобы я бросил её разбираться с проблемами в одиночку?       Илья на секунду опешил. Вопрос ударил наотмашь, совсем не туда, откуда он ждал удара. Защитные барьеры, которые он выстраивал в голове всю дорогу, рассыпались. Он вспомнил их дом, вечные тихие разговоры родителей на кухне по вечерам, то, как отец всегда первым подавал матери пальто и как мгновенно затихал его жесткий, непререкаемый голос, стоило ей просто войти в комнату. — Нет, — выдавил Илья сквозь сухие, потрескавшиеся от ветра губы. — не видел. — Вот именно, — Роман тяжело вздохнул, и в его глазах, подернутых утренней дымкой, промелькнула какая-то застарелая, глубокая усталость. — потому что мужчина так себя не ведет. Мужчина защищает свою женщину, а не прячется за её спину. А ты… перед главным стартом года ты видел, в каком состоянии девочка, которая выходит с тобой на один лед. Она доверила тебе свою карьеру, свою безопасность, Илья. И вместо того, чтобы оберегать её, ты допустил то, что произошло. А потом молча смотрел, как она глотает эту дрянь, пока у нее на четверных прыжках от дикого давления сосуды в глазах лопались. Ты вообще соображал, чем это могло закончиться на льду? Ты понимаешь, что ты мог привезти её домой в гробу?       Роман отвернулся к раскинувшемуся внизу Ирвайну, который в этот момент медленно окрашивался в нежно-розовые, обманчиво мягкие тона калифорнийского утра. — Мы с матерью приняли её в семью, Илья. Терпим её колючки, возимся с ней, закрываем глаза на её характер. Опекаем её здесь, чтобы её родители не переживали. И мы любим Яну не потому, что она какая-то невероятно хорошая, удобная девочка или гениальная фигуристка. Нам плевать на её медали и титулы, поверь мне. Мы любим её только по одной причине — потому что её любишь ты. Потому что она — твой выбор.       Отец снова повернулся к нему, и в его взгляде больше не осталось той уничтожающей ярости — только холодное, давящее требование. — Но то, как ты «любишь» её сейчас — это чистый эгоизм. Юношеский, глупый эгоизм. Ты ломаешь её под себя, лишь бы не признавать собственные ошибки перед взрослыми. Если ты не научишься отвечать за свои поступки и беречь человека, который идет за тобой на лед, ты потеряешь и её, и карьеру.       Илья так и не нашел ответа. Слова отца выбили последние зачатки мыслей в голове и вытолкнули остатки воздуха из легких, намертво заклинив любые слова в гортани. Он стоял на этой продуваемой вершине, чувствуя себя абсолютно голым и беспомощным. Вся его привычная уверенность, статус чемпиона и взрослая спесь испарились, оставив только пульсирующий стыд в висках. Ему хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в этом плотном утреннем тумане, сделать что угодно, лишь бы не продолжать этот кошмарный и гнетущий монолог, в котором каждое слово отца било точно в цель. Ему впервые в жизни было нечем защищаться. Никакие спортивные амбиции, никакое упрямство больше не работали против сухой, безжалостной правды Романа, который за пару минут вывернул его «любовь» наизнанку и показал её истинную, эгоистичную цену. — Я сейчас поеду на каток к Рафаэлю, нам надо прогнать остатки программы с остальными фигуристами, — он вновь нарушил молчание. — а вы поговорите, но без меня. Только прошу тебя, без ссор. И больше никогда… слышишь, никогда не скрывайте ничего от нас. Больше я вашу самодеятельность покрывать не стану.       Илья моргнул, возвращаясь из воспоминаний в полумрак спальни. Капля воды, сорвавшаяся с его челки, бесшумно упала на ковер, мгновенно впитавшись в ворс.       Он осторожно, стараясь не издать ни единого шороха, опустился на самый край матраса. Пружины даже не звякнули. Влажная футболка неприятно холодила кожу между лопатками, по телу то и дело пробегала мелкая дрожь, но внутри у него всё горело от отцовских слов. Они теперь намертво, словно клеймо, выжглись где-то под коркой головного мозга.       Илья перевел взгляд на Яну. В этом тусклом свете её лицо казалось непривычно спокойным, из него ушла вся та оборонительная, жесткая гримаса, которую она напускала на себя перед чужими людьми. Она спала, едва заметно дыша, по-прежнему подтянув колени и крепко сжимая пальцами несчастный край одеяла.       Осознание того, что отец прав, придавило Илью к кровати сильнее, чем вся физическая усталость после семи миль бега по холмам. Ему до боли, до зуда в ладонях захотелось протянуть руку и просто коснуться её растрепанных волос, прижать к себе и пообещать, что больше никто и никогда не заставит её проходить через этот ад. Но он не шевелился. Он просто сидел рядом в мокрой одежде, слушая её ровное дыхание и понимая, что сегодня им дали один день передышки. Один день в тишине этой квартиры, чтобы попытаться заново научиться доверять друг другу.       Яна шевельнулась. Её тонкие пальцы медленно разжались, наконец выпуская измятый край одеяла, и слепо заскользили по простыне. Спросонья, еще не до конца вынырнув из тяжелого, вязкого забытья, она чисто машинально искала то тепло, которое согревало её полночи. Ей казалось, что если она протянет руку, то снова наткнется на его плечо, услышит мерное дыхание и почувствует себя в безопасности. Но ладонь наткнулась лишь на остывшую, пустую ткань.       Память возвращалась неохотно, по крупицам. Илья ушел к себе в комнату часа в три ночи, когда песни в наушниках давно доиграли, а тяжелый сон после долгих, выматывающих разговоров наконец сморил её.       Так и не найдя того, кого искала, Яна повела рукой дальше по постели, пока её ладонь не наткнулась на бедро Ильи — он сидел на самом краю матраса, спиной к ней, низко опустив голову и ссутулив плечи. От этого внезапного прикосновения к чужой, ледяной от сырости ткани Яна вздрогнула. Одеяло соскользнуло с её плеча, впуская под ткань комнатную прохладу. Она резко открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой вспышки боли в висках — голова после вчерашнего эмоционального тупика и давящего баса в наушниках всё еще оставалась налитой чугунной тяжестью.       Фокус вернулся не сразу. Кое-как переборов слабость, Яна повернула голову к прикроватной тумбочке, где тусклым синеватым светом слабо мерцал экран телефона. Девять утра. Их выходной, выбитый скандалом, наконец наступил. Вот только вместо долгожданного облегчения и легкости в квартире стояла оглушительная, давящая тишина, какая бывает только в пустых домах.       В сером свете спальни силуэт Ильи казался нереальным, словно сошедший со стен фантом. Но цепочка темных, неровных мокрых пятен на ламинате, тянущаяся из самого коридора, и резкий, ни с чем не сравнимый запах свежего утреннего ветра и дорожной пыли, принесенный им с улицы, говорили об обратном. Он уже успел сбегать на пробежку, вернуться и наспех встать под душ, пока она спала без задних ног. Выходной для него начался слишком рано и, судя по его виду, обернулся очередной казнью. — Илья? — её голос прозвучал совсем тихо, надтреснуто, со спросоночной хрипотой.       Яна приподнялась на локтях, кутаясь в остатки тепла, и всматривалась в его поникшую фигуру. С его волос всё еще падали тяжелые капли, с тихим стуком разбиваясь о ламинат, а серая футболка на спине полностью потемнела от влаги, облепив лопатки. Илья выглядел так, будто его только что вытащили из ледяного омута, и эта мелкая, судорожная дрожь, которую он безуспешно пытался скрыть, сжимая кулаки, вибрацией передавалась даже матрасу под ней. — Ты почему в мокром? — она окончательно сбросила остатки сна и медленно села, подтягивая колени к подбородку и не сводя с него встревоженного взгляда.       Илья ощутимо вздрогнул, её негромкий хриплый голос выдернул его из какого-то глубокого, пугающего транса. Он медленно, через силу преодолевая сопротивление затекших мышц, повернул к ней голову. В его глазах она не увидела ни привычного мальчишеского вызова, ни колючего упрямства, которым он обычно отгораживался от любых проблем. Там было пустое, мутное пепелище. Губы были бледными, а кожа на лице горела нездоровым румянцем после ледяного ветра на холмах. — Сходил в душ, — его гортань спазматически сжалась, и голос прозвучал непривычно сухо, чужой и безжизненный. — извини. Думал, ты еще спишь, не хотел тебя будить.       Мавцен, проигнорировав его слова, медленно пододвинулась ближе к краю кровати. Её босые ступни коснулись прохладного ламината, заставив сжаться пальцы ног. Она протянула руку и осторожно, мягко перехватила его пальцы, которые безвольно лежали на его коленях. Рука Яны, согретая постелью, сейчас казалась почти горячей по сравнению с его совершенно онемевшими, ледяными кистями. — Малинин, ты весь ледяной, — тихо сказала она, подаваясь вперед и заглядывая в его бледное лицо, пытаясь поймать ускользающий взгляд. — тебя же трясет. Иди переоденься нормально, вытри голову, а то заболеть не хватало в наш выходной. Что с тобой такое? На тебе лица нет.       Илья посмотрел на их сцепленные пальцы — её ладонь была такой горячей, живой, а его собственная казалась чужой и окоченевшей. Внутри него всё еще ворочался тот холодный утренний туман с холмов Ирвайна, смешанный со стыдом и тяжелым, отрезвляющим осознанием. Правда отца не просто выбила из него всё дерьмо, она заставила его наконец-то посмотреть на всё, что происходило между ними в последнее время, без эгоизма.       Вместо ответа он просто подался вперед. Неуклюже, порывисто, словно ища у неё спасения от собственного стыда, Илья уткнулся лбом в её плечо и обнял, крепко прижимая к себе. От него всё еще пахло ледяным ветром, сыростью и гелем для душа, но Яна не отстранилась. Она лишь замерла, чувствуя, как его судорожно трясет. — Прости меня, — глухо, едва разжимая губы, произнес он ей куда-то в шею, и его пальцы сильнее впились в ткань её пижамы на спине. — за всё прости, малыш. За Сайтаму… за то, что ты там с ума от боли сходила. И за… за то, что здесь повел себя как последний эгоист. Полез к тебе с этим сексом, когда ты только-только пыталась в себя прийти. Я просто… я так зациклился на том, как сильно соскучился, как сильно хочу тебя, что совсем забыл, через какой ад ты прошла. Забыл, как тебе до сих пор тяжело. Я дебил… конченый придурок, просто уебок.       Он отстранился резко, точно испугался, что заморозит её своей мокрой футболка, и заглянул ей в глаза. Илья запустил пятерню в полувлажные волосы, взъерошив их, и попытался сбить градус напряжения, натянув на лицо подобие своей привычной улыбки. Получилось немного криво. — Короче, ладно, нам надо поесть, — он шмыгнул носом и перевел дыхание. — я тут подумал… у нас же выходной. В общем, я по дороге заскочил и взял бургеры. Они на кухне в пакете, наверное, еще теплые. Ну, или… если вредную еду с утра не хочешь, я могу сам попробовать приготовить тебе что-то вкусное. Ну, там, блинчики или омлет. Я видео в Тиктоке смотрел, вроде несложно, чуваки там всё красиво переворачивали. Обещаю, кухню не сожгу. Что выбираешь?       На губах Яны впервые за эти изматывающие дни появилась слабая, но настоящая, теплая улыбка. Напряжение, державшее её плечи, наконец отпустило, уступая место какому-то тихому, щемящему чувству в груди.       Этот его растерянный, виноватый вид и внезапная, немного хаотичная забота о еде мгновенно вернули её в март. Ей вспомнилось, как в Японии, ведя её по узким улочкам Сайтамы, Илья с гордым видом гида-профессионала привел её в невероятно уютное, спрятанное от толп туристов кафе. И только под конец дня, жутко смущаясь и отводя взгляд, он признался, что еще в Штатах неделями втайне от всех шерстил Реддит и японские блоги. Он выискивал лучшие места, читал отзывы местных, переводил скриншоты через переводчик, и всё ради того, чтобы точно знать, куда её сводить, чтобы она в незнакомой стране ни о чем не переживала, вкусно питалась и чувствовала себя комфортно.       Он всегда был таким — за его глупым упрямством, пафосом чемпиона и мальчишеским эгоизмом всегда пряталась эта трогательная, порой неуклюжая попытка защитить её и сделать так, чтобы ей было хорошо. Просто иногда его заносило на поворотах. — Бургеры на завтрак в десять утра? Малинин, ты невыносим, — тихо рассмеялась она, качнув головой, но руку его так и не выпустила. — иди переодевайся, шеф-повар. А то от твоих блинчиков останутся одни угли, знаем мы твои кулинарные таланты по Тиктоку. Давай сюда свои бургеры, только кофе с тебя.       Илья облегченно выдохнул — этот короткий, тихий смех Яны подействовал на него лучше любого горячего душа. Стресс, сковавший мышцы после тяжелого разговора с отцом, наконец начало понемногу отпускать. — Ладно, заметано. Пять минут, и я на кухне, — он послушно отстранился, напоследок еще раз слегка сжав её теплую ладонь, и поднялся на ноги.       Яна так и осталась сидеть на самом краю матраса, кутаясь в одеяло. Она проводила его взгляд, слушая, как шлепают его шаги по коридору, и чувствуя, как в комнате постепенно оседает принесенный им запах калифорнийского утра. В её позе больше не было той обреченной, глухой жесткости, которая пугала его вчера. На тумбочке всё так же тускло светился экран телефона, отсчитывая минуты их первого за долгое время спокойного дня.       Илья быстро дошел до своей спальни, на ходу стягивая с себя отсыревшую, насквозь пропитанную водой футболку. Тело всё еще слегка подрагивало от усталости, но мысли в голове впервые за несколько дней прояснились. Слова отца, хоть и выжгли всё внутри, оставив после себя странную чистоту. Роман был прав: прятаться и ломать всё под себя из-за собственного страха — это путь в никуда. Если он хочет быть с Яной, если хочет, чтобы она снова ему доверяла, ему придется научиться беречь её всегда. Не только на льду, удерживая от опасных падений, но и здесь, в четырех стенах.       Бросив мокрую одежду в корзину, он быстро переоделся в сухой, мягкий домашний худи и свободные штаны, наспех растер волосы полотенцем, чтобы с них больше не текло, и поспешил на кухню.       Крафтовый пакет из бургерной стоял на столе, сиротливо сжавшись, но от него всё еще шел едва уловимый, дразнящий запах жареного мяса и специй. Илья достал две тяжелые кружки, включил кофемашину, которая тут же отозвалась глухим урчанием, и принялся выставлять на стол коробочки с едой.       Через пару минут на кухне появилась Яна. Она уже успела накинуть поверх пижамы объемный кардиган и завязать растрепанные после сна волосы в небрежный пучок. Она остановилась в проеме, наблюдая за тем, как Малинин, сосредоточенно нахмурив брови, пытается аккуратно, чтобы не порвать, вытащить бургеры из упаковочной бумаги. — Ну что, шеф, кофе готов? — тихо спросила она, проходя внутрь и садясь на высокий стул у барной стойки. — Почти, — Илья обернулся, протягивая ей один из бургеров, который всё-таки остался приятно теплым. — держи. За вредный завтрак ответственность беру на себя. Обещаю, Рафаэлю и отцу мы об этом не скажем.       Яна фыркнула, забирая бургер, и благодарно кивнула, когда Илья пододвинул к ней большую кружку с дымящимся американо. Запах хорошего кофе и поджаренного на гриле мяса окончательно выветрил из кухни остатки вчерашних склок.       Завтракали они в приятной, ленивой тишине, из тех, что наступают после затяжной бури, когда говорить о серьезных вещах пока слишком рано, а просто болтать ни о чем еще не получается. Илья уничтожил свой бургер минуты за три — сказывались утренние семь миль по холмам, — а потом просто сидел, подперев щеку кулаком, и молча наблюдал за Яной. Он смотрел, как она аккуратно откусывает кусочек за кусочком, как забавно морщит нос, когда капля соуса едва не падает на её кардиган. — Ну и чем займемся? — спросил Илья, когда с едой было покончено, а пустые крафтовые обертки отправились в мусорное ведро. — Мы сегодня предоставлены сами себе. Тренировок нет, Раф занят остальными… у тебя есть идеи?       Яна сделала последний глоток кофе, удовлетворенно зажмурилась и хитро посмотрела на него. — Есть одна мысль. Давай начнем смотреть «Пацанов»? Мне Асема все уши прожужжала, а у нас из-за этих вечных прокатов и перелетов времени вообще ни на что не было. — «Пацанов»? Который «The Boys»? — Илья удивленно приподнял брови, но тут же заулыбался, заерзав на стуле. — Ничего себе, жестко ты решила начать утро свободного дня. Я видел нарезки в Тиктоке, там же с первой серии сплошной трэш, черный юмор и супергерои-психопаты. Уверена, что твоя голова к этому готова? — Малинин, ты забываешь, что я в Доту играю, — Яна снисходительно посмотрела на него и поднялась со стула. — после того, как я наслушалась в голосовом чате про матерей в канавах, меня вообще ни один трэш в этой жизни уже не удивит. Какой-то там Хоумлендер на фоне типичного СФа на миду — это просто детский утренник. Включай давай, неси свой ноутбук в гостиную, а я пока найду плед.       Илья хохотнул, вспомнив, как она иногда эмоционально комментирует свои катки на стримах, и поднял руки вверх, признавая капитуляцию: — Ладно, ладно, аргумент железный. Против твоей доты супергерои не потянут.       Через десять минут они уже устроились на диване. Илья притащил ноут, вывел картинку на большой экран и задернул плотные шторы, возвращая в комнату уютный сумрак. Яна с ногами забралась на диван, накрыв их двоих огромным пушистым пледом.       Когда на экране пошли первые титры первой серии, Илья по привычке откинулся на спинку, но уже через минуту почувствовал, как Яна тихонько привалилась к его плечу, устраиваясь поудобнее. Он замер на секунду, боясь пошевелиться, а затем осторожно, словно боясь спугнуть этот момент, завел руку ей за спину, обнимая за плечи и притягивая ближе к себе. Яна не отстранилась, наоборот, выдохнула и полностью расслабилась, уткнувшись носом в его худи.       На экране разворачивалась завязка сюжета, но Илья ловил себя на том, что почти не следит за диалогами. Он слушал ровное дыхание Яны, чувствовал тепло её тела под пледом и понимал, что этот странный, отвоеванный у всего мира выходной с бургерами и новым сериалом — это именно то, что им обоим сейчас было необходимо, чтобы просто выдохнуть и начать всё сначала.       Время за сериалом пролетело совершенно незаметно. Очнулись они только тогда, когда на экране пошли титры уже пятой серии подряд — пять часов пролетели как один миг. Единственное, на что они прервались за всё это время, — это быстрый, ленивый набег в ближайший маркет за углом дома. Илья прямо в худаке и шортах, Яна в легкой футболке и кроссовках на босую ногу, перешучиваясь, дошли вдоль горячего от солнца тротуара до магазина, чтобы забить кухонный шкаф пачками чипсов и мармеладом, и тут же сбежали обратно под спасительную прохладу кондиционера.       К пяти часам вечера гостиная превратилась в идеальное логово: плотные шторы наглухо отсекали душную жару, на журнальном столике покоились пустые жестянки из-под ледяной газировки и гора крошек, а сами они с головой закопались в плед.       Входная дверь в квартиру открылась тихо, почти бесшумно. Роман вернулся с катка уставший, с тяжелой сумкой через плечо. На ходу сбрасывая обувь в прихожей и утирая влажный от уличного зноя лоб, он приготовился к тому, что в доме будет стоять та же гнетущая, мертвая тишина, которую он оставил здесь утром. Он ждал закрытых дверей, взаимных обид или удушающего молчания. Но вместо этого первое, что он услышал, едва переступив порог, был громкий, искренний и до слез веселый хохот Ильи, к которому тут же примешался звонкий смех Яны.       В полумраке гостиной на большом экране как раз замер стоп-кадр с очередным нелепым лицом Подводного, и Яна, утирая выступившую от смеха слезу, громко возмущалась на всю комнату: — Нет, ну ты посмотри на него! Илья, это же просто официально худший супергерой в истории! Он какой-то треш на ножках. Скажи мне, как? Ну как Подводный вообще умудрился стать героем в этой их Семерке? Он же абсолютно бесполезный! — Да ладно тебе, у чувака просто кризис самоопределения! — давясь смехом, улюлюкал Илья, закидывая в рот очередную чипсину и сильнее прижимая Яну к себе за плечи. — Зато он с дельфинами разговаривает, это же топовый навык для спасения мира! — Ага, мы видели, как он его спас, прямо под колеса грузовика, — фыркнула Яна, поудобнее устраивая голову на его плече и утыкаясь взглядом в экран, где уже запускалась следующая серия. — слушай, ладно, Подводный — это клиника. Но Хоумлендер… блин, Илья, я не могу, он мне так нравится! Он же абсолютно поехавший психопат, у него же на лице написано, что он сейчас всех лазерами сожжет, но харизма просто бешеная.       Роман замер в проеме гостиной, держа в руках снятые солнцезащитные очки. Он смотрел на эту картину — на кучу пустых пачек, на зашторенные посреди летнего дня окна, на сына, у которого впервые за неделю расслабились плечи, и на Яну, которая увлеченно спорила о супергероях, — и внутри него шевельнулось странное, давно забытое чувство успокоения. Они не сломались. Несмотря на весь его утренний разнос сына на холмах, эти двое нашли свой способ починить то, что трещало по швам.       Роман непроизвольно улыбнулся одними уголками губ, переступая с ноги на ногу, но тут же шумно, намеренно громко кашлянул в кулак, чтобы не подглядывать за ними исподтишка и обозначить свое присутствие.       В гостиной мгновенно наступила секундная пауза. Илья резко обернулся на звук, едва не выронив из рук чипсы, а Яна забавно вскинула голову, моргая от яркого света, который пробился из коридора через приоткрытую дверь. — О, пап, ты уже вернулся? — Илья поспешно нащупал на диване пульт и поставил серию на паузу. На лице застывшего Хоумлендера отразилась особенно безумная гримаса. — А мы тут это… сериал смотрим. — Я вижу, — Роман прошел на кухню, поставил тяжелую спортивную сумку на пол и устало облокотился о барную стойку, разглядывая пустой крафтовый пакет из бургерной и две грязные кофейные кружки. — и судя по запаху и масштабам разрушений, режим спортивного питания сегодня официально исчез.       Яна, быстро скинув с плеч плед, аккуратно спустила ноги с дивана и смущенно пригладила растрепанный пучок на голове. — Здравствуйте, дядь Ром, — мягко сказала она, поднимаясь. — это была моя инициатива. И с бургерами, и с сериалом. Илья просто выполнял приказы. — Да ладно тебе, Ян, я сам… — тут же влез Малинин, готовый защищать её, но отец лишь понимающе махнул рукой, прерывая его на полуслове. — Расслабьтесь, защитнички, — в голосе Романа впервые за последние дни не было привычного стального давления, только глубокая, человеческая усталость. — я пришел не с проверкой. Рафаэль просил передать, что завтра ждет вас обоих на льду ровно к восьми утра. Свежими, выспавшимися и… — он выразительно посмотрел на застывшего на экране супергероя. — без ментальных проблем.       Он повернулся, чтобы уйти к себе, но на пороге кухни на секунду задержался, посмотрев на сына, а потом на Яну. — И да, Ян… Насчет Хоумлендера. У парня явно проблемы с контролем гнева, так что твой выбор любимчиков меня немного пугает. Рад, что вы в порядке. Нам всем нужен был этот день.       Яна округлила глаза и удивленно перевела взгляд с закрывшейся двери на Илью. Она тихо, почти шепотом спросила, подавшись вперед: — А что, дядь Рома тоже смотрел этот сериал? Откуда он вообще знает, кто такой Хоумлендер и какие у него проблемы?       Илья, который всё еще тихо давился смехом, откинул голову на спинку дивана и потянулся за очередной чипсиной, забавляясь её искреннему удивлению. — Ян, ты недооцениваешь моего отца, — хмыкнул он, поворачиваясь к ней. — он, конечно, строит из себя сурового тренера, но втихаря в соцсетях залипает не хуже нашего. У него в Тиктоке и рилсах куча подписок, а мемы с Хоумлендером и его безумным лицом сейчас вообще везде. Отец просто в тренде, маскируется хорошо.       Яна скептически приподняла бровь, но на её губах снова заиграла улыбка. — Ну ладно, — она поудобнее укуталась обратно в плед и кивнула на экран, где на паузе всё так же висело лицо супергероя. — раз даже твой папа в курсе, то нам тем более нельзя отставать. Включай шестую, мне нужно знать, что этот харизматичный психопат выкинет дальше.

***

      Жара Лас-Вегаса встретила их плотной, удушливой волной, стоило только выйти из стеклянных дверей кондиционированного терминала аэропорта. На улице было под сорок, раскаленный воздух над бетонным покрытием буквально плавился, но у временной команды под предводительством Рафаэля и Надежды времени на прогулки по знаменитому Стрипу, вопреки грандиозным планам Джимми Ма, не было совсем. Их сразу же загрузили в автобус и повезли на арену.       Внутри огромного здания холодильные установки работали на максимуме, отчаянно пытаясь противостоять пустынному зною снаружи, из-за чего над ледовой коробкой стоял характерный легкий туман. Световики и звукорежиссеры до хрипоты спорили с Романом из-за таймингов тяжелых прожекторов под финальный прыжковый каскад Ильи — спецэффекты должны были бахать ровно в момент приземления, секунда в секунду, чтобы подчеркнуть всю мощь момента.       Первое июня наступило стремительно, принеся с собой колоссальное волнение. Огромный зал арены был забит до отказа: тысячи зрителей, яркие вывески, гул, крики. Когда Яна и Илья выкатились на лед в полной темноте, под первые, пронзительные аккорды обновленной неоклассической музыки Прокофьева, трибуны взорвались таким оглушительным ревом, что у Яны на секунду перехватило дыхание, а сердце ушло в коньки. Но стоило Илье уверенно и крепко перехватить её руку в первой связке, встретившись с ней глазами в темноте, как весь страх испарился. Остался только чистый кураж. Трагедия на льду дышала невероятной силой — прыжки Ильи казались полетом вопреки всем законам гравитации, а Яна вела свою партию настолько тонко, технично и эмоционально, что в финале, когда свет погас на их замерших в объятиях фигурах, Вегас просто сошел с ума. Овации стоя длились добрых десять минут, а лед забросали игрушками и цветами.       Это был оглушительный, триумфальный успех, но праздновать и расслабляться времени не дали. Через два дня у ребят снова были тяжелые чемоданы в руках, сонные лица, самолет и перелет в Бостон.       Бостон встретил их совершенно другой атмосферой: старая кирпичная архитектура, прохладный, даже сыроватый ветер с океана и очень искушенная, но спокойная публика. Здесь на репетициях Рафаэль гонял их, пожалуй, еще жестче, чем в Ирвайне. Он вычищал каждую мелкую шероховатость, каждую помарку в синхронности, которые вылезли на кураже в Вегасе. — В Вегасе вы брали эмоциями, здесь уже нужна точность, — ворчал Арутюнян, поправляя воротник своей неизменной куртки и пристально отслеживая каждое движение. — если ребро на заходе поплывет, никакое световое шоу вас не спасет. Илья, за плечом следи. Яна, корпус ровнее держи на выезде.       И ребята выдали эту точность. На бостонском льду шоу прошло на одном дыхании — безупречно, мощно, без единого сбоя в элементах. Публика принимала их сдержаннее в начале, но к финальной сцене рыдала половина трибун, аплодируя уже без тени былой невозмутимости.       Затем был Чикаго — город ветров и бескрайнего озера Мичиган. На местной арене атмосфера была более домашней и расслабленной. Джимми Ма наконец-то дорвался до раздевалки и включил свои качающие хип-хоп треки через портативную колонку, настраивая всю команду на нужную волну перед выходом. Под этот бит Эмбер Гленн и Джейсон Браун зажигали так, что завели даже самую сонную часть команды — Изабо и Эндрю — еще до начала основного действия.       Илья и Яна к этому моменту уже поймали тот самый идеальный соревновательный ритм, когда тело само знает, что делать, а усталость отступает под действием адреналина. Они жили в бешеном режиме «лед — отель — аэропорт», фактически видя города только из окон автобусов и отелей, и в этом марафоне стали друг для друга главной точкой опоры. Стоило Яне устало прикрыть глаза в автобусе, как Илья тут же молча двигался ближе, подставляя плечо, а она в ответ на автомате протягивала ему его любимый мармелад, который умудрялась находить в автоматах при отелях. Они могли часами молчать, перекидываясь понятными только им шутками или короткими репликами, деля одни наушники на двоих.       Перед последним крупным перелетом, уже в аэропорту Чикаго, когда уставшая команда разбрелась по кофейням в ожидании посадки, Рома подозвал Илью и Яну к себе. Они устроились за небольшим столиком в самом дальнем углу зоны ожидания, подальше от шумной тусовки Эндрю Торгашева и Джимми, которые опять бурно спорили у стоек с сувенирами, выбирая какие-то дикие толстовки с символикой Чикаго.       Роман выглядел измотанным, под глазами залегли тени от вечных ночных созвонов с организаторами и прокатчиками, но в его взгляде читалось глубокое, искреннее удовлетворение тем, как проходит их тур. Он неторопливо допил свой эспрессо, поставил бумажный стакан на столик, оперся на него локтями и внимательно посмотрел на молодых людей. — Так, Ромео и Джульетта, — негромко начал он, и в его обычно суровом голосе проскользнули теплые, чисто отцовские нотки. — к середине нашего турне мы подошли без травм, без косяков и с отличной прессой. За это вам обоим огромное спасибо. Вы выдерживаете нагрузку как настоящие профи. Рафаэль тоже очень доволен, хоть вы из него этого в жизни не выбьете, сами знаете его характер. Но расслабляться рано. Впереди у нас финальный, самый сложный блок, и завершаем мы турне в Нью-Йорке. На «Медисон-сквер-гарден» билеты проданы полностью, спрос с вас колоссальный.       Илья, который до этого лениво крутил в руках телефон и рассматривал проходящих мимо пассажиров, поднял глаза на отца, сразу подобравшись. Нагловатая расслабленность сменилась привычной спортивной концентрацией. Яна тоже отставила свой стакан с матча-латте и внимательно прислушалась. — К чему ты клонишь, пап? — спросил Илья, переглянувшись с Яной. — В Нью-Йорке будет какой-то особый регламент, или световики опять накосячили со схемами? — Со схемами всё нормально, я их лично перепроверил, — Роман чуть заметино улыбнулся, выдержал небольшую паузу, переводя взгляд с Яны на сына, и добавил. — я к тому, что на заключительный день шоу в Нью-Йорк прилетает Таня. С Лизой.       Илья мгновенно изменился в лице. Вся усталость последних недель куда-то испарилась, глаза округлились, а на губах появилась широкая, искренняя улыбка. Он даже телефон на столик отложил. — Серьезно? Мама приедет? И Лизка здесь будет? — он радостно хмыкнул, подавшись вперед. — Пап, ну вы даете. Они же мне говорили, что у них там вообще никак не получается по времени. У Лизы тренировки плотные, школа. Мы же созванивались буквально перед Вегасом, она железно сказала, что не прилетит. — Ну, Таня перерыла всё расписание, отменила пару дел и перенесла занятия Лизы, — пояснил Роман, и по его лицу было заметно, как он сам искренне рад этому большому семейному сбору в Нью-Йорке. — она сказала, что пропустить наше шоу и не увидеть его вживую на огромной арене просто не имеет права. Так что имейте в виду, на финальном прокате у вас в вип-ложе будут сидеть самые главные зрители. Мама каждое твое приземление на прыжках оценит, Илья. — Ну, пускай смотрит, — Илья самодовольно усмехнулся, хотя в глазах все равно читался чистый восторг. — придется выдать сто процентов, чтобы мелкая наконец-то поняла, что её старший брат реально работает, а не просто так в Ирвайне лед жопой протирает.       Роман качнул головой, сдерживая смех от этой типичной малининской самоуверенности, а потом повернулся к Яне. Его взгляд стал заметно мягче. — Ян, Таня просила передать тебе отдельный привет. Сказала, что соскучилась и хочет наконец-то посмотреть на тебя на льду в полную силу. А то по тем коротким отрывкам видео, которые Илья ей скидывал с тренировок, масштаб вашей работы и близко не оценить. Она еще в Сайтаме говорила, что у вас отличный баланс на льду, так что теперь приедет проверять, во что это вылилось за месяц тура. Ответственность на вас двоих теперь двойная. Не зажмитесь только от волнения перед семьей, ладно?       Яна почувствовала, как внутри приятно екнуло от волнения. Татьяна Валерьевна видела её в Сайтаме, поддерживала, но сейчас они везут в Нью-Йорк совершенно другой уровень, полноценный спектакль. Яна спокойно выпрямила спину и уверенно улыбнулась тренеру: — Дядь Рома, не переживайте, мы не провалимся. Мы с Ильей за эти три недели тура уже без слов друг друга чувствуем, так что выкатим как надо. Передайте Татьяне Валерьевне, что мы её точно не подведем. А Лизка пускай посмотрит, как её старший брат наконец-то научился нормально работать в паре и аккуратно возить партнершу, а не только прыжки штамповать. А то он перед ней вечно гоголем ходит, а на деле реально жопой лёд полирует…       Илья, который до этого довольно улыбался, вдруг осекся. Он нахмурился, смешно свел брови к переносице и уставился на Яну. — Чего? — парень непонимающе моргнул. — Каким еще гоголем? Ян, это что вообще значит? Это птица какая-то или ты опять свои странные выражения придумываешь? Я половину твоих слов иногда не выкупаю. То тезка, теперь какой-то гоголем.       Яна тихонько прыснула в кулак, а Роман Малинин отвернулся, пряча улыбку. — Малинин, господи, — Яна со вздохом похлопала его по плечу. — причем тут птица? «Ходить гоголем» — это старое выражение. Означает важничать. Понтоваться, короче. Ходить с гордым видом и выпятив грудь, как ты делаешь каждый раз, когда свой аксель приземляешь. Понял теперь? — А-а-а, важничать… — Илья понимающе протянул, и к нему мгновенно вернулась его привычная уверенность. Он тут же шутливо пихнул Яну локтем в бок так, что она покачнулась на стуле. — ну так я имею право. Я вообще-то нормальный партнер, попрошу заметить. Скажи еще, что я тебя ронял где-то за все эти три города! — Ну, если не считать того захода в Ирвайне на разминке перед выездом, когда ты меня чуть в бортик не вкатал, то ладно, живи, Малинин, — парировала Яна, не сдерживая легкой улыбки и пихая его локтем в ответ. — сегодня сделаю вид, что верю в твою надежность. — То-то же, — Илья довольно хмыкнул и закинул руку на спинку её стула, чуть приобняв за плечи. — в Нью-Йорке выдадим максимум, без шансов для критиков. Мама с Лизкой обалдеют.       Роман негромко рассмеялся, поднимаясь со своего места и собирая разбросанные по столу распечатки. На душе у него впервые за весь этот сумасшедший месяц было абсолютно спокойно. Глядя на этих двоих, он понимал, что они действительно выросли за время турне — и как профессиональные спортсмены, и как люди, ставшие друг для друга надежной опорой. — Ладно, споры в сторону, — Роман поочередно похлопал сына по плечу, а Яну ободряюще коснулся по руке. — нашу посадку на Колорадо как раз объявили. Забирайте вещи, идите вылавливайте Джимми с Эндрю, пока они там окончательно не потерялись, и погнали к гейту.

***

      Вечерний Колорадо-Спрингс за окном отельного номера медленно тонул в плотных синих сумерках. Окна открыли настежь, и в комнату затягивало приятную, резкую горную прохладу. После удушливой калифорнийской духоты Ирвайна здесь дышалось непривычно легко, а в разреженном воздухе Скалистых гор отчетливо пахло хвоей и недавним дождем.       Напряжение последних недель, державшее их в тонусе весь этот сумасшедший марафон, наконец-то отпустило, оставив после себя приятную физическую усталость во всем теле. Здесь шоу откаталось на каком-то одном дыхании, без каких-либо ошибок, кроме незаметных помарок ребят. Лед был мягкий, идеально залитый, а публика принимала так эмоционально, что под конец их финального каскада трибуны ходили ходуном. Даже Рафаэль после проката ни разу не нахмурился, а просто молча кивнул им у бортика, что в его случае приравнивалось к высшей похвале. И теперь, перед последним, самым главным рывком в Нью-Йорк, у них впервые за долгое время выдался по-настоящему свободный, никем не контролируемый вечер.       В комнате горел только торшер в дальнем углу, заливая пространство мягким, приглушенным желтым светом. На полу одиноко громоздились полуоткрытые чемоданы, из которых высовывались чехлы от коньков и тренировочные олимпийки, но собирать шмотки к утреннему рейсу не хотелось от слова совсем.       Илья валялся на кровати прямо в одежде, закинув руки за голову, и лениво листал ленту в телефоне. Яна сидела чуть поодаль, на широком подоконнике, обхватив колени руками и глядя на далекие, рассыпанные по склонам огни города. На ней было его огромное худи, в котором она практически тонула, пряча ладони в длинных рукавах. В номере было тихо, но именно так, когда им обоим просто хорошо находиться в одном пространстве и неохота тратить силы на лишние разговоры.       Илья вдруг отложил телефон экраном вниз на матрас, замер на пару секунд, оглядывая планировку комнаты, нелепые узоры на обоях и дурацкие плотные шторы, а потом перевел взгляд на ее замерший силуэт. — Слушай, Ян. — Чего? — не оборачиваясь, отозвалась она, лениво следя глазами за редкими машинами внизу. — А отель-то тот же самый. И комната точь-в-точь. Похоже, организаторы вообще не парятся и бронят по накатанной.       Яна замерла, продолжая смотреть на стекло, но сердце предательски пропустило тяжелый удар, а затем застучало где-то в самом горле. До нее мгновенно дошло, к чему он клонит. Именно в этом городе, в такой же полутемной комнате всё между ними изменилось. В памяти слишком отчетливо, во всех красках воскрес тот вечер — её бешено колотящийся пульс, его непривычно робкий, какой-то растерянный взгляд, сумасшедшее тепло рук и то ни с чем не сравнимое чувство, когда весь остальной мир с его катками, баллами и бесконечным давлением просто перестал существовать. Их самая первая ночь.       К щекам мгновенно прилила густое, обжигающее пламя. Яна резко уткнулась подбородком в колени, пытаясь натянуть капюшон пониже на лоб и спрятать лицо в высокий воротник, чтобы скрыть, как сильно её сейчас размазало от этого простого факта. — Малинин, заткнись, а? — тихо буркнула она в коленки, чувствуя, как внутри все переворачивается от дикой смеси смущения и накатившего тепла. — Просто закрой рот. Нормально же сидели, бля.        Илья тихо хмыкнул, но в этом звуке не было привычной издевки. Он поднялся с кровати, бесшумно преодолел разделявшее их расстояние и сел рядом на подоконник, аккуратно коснувшись своим плечом её плеча. — Да ладно тебе, чего ты сразу ворчишь? — уже гораздо тише, почти шепотом произнес он, внимательно вглядываясь в её профиль. — Я же вижу, что ты тоже об этом думаешь. Зачем так прятаться, если мы здесь одни? Ты тогда так красиво на меня смотрела, Ян. Я твой взгляд, по-моему, на всю жизнь запомнил. — Долбоёб ты, Малинин, вот честное слово, — Яна легонько пихнула его локтем в бок, но в этом жесте не было ни капли настоящей злости, одно лишь сплошное, зашкаливающее смущение.        Она наконец повернула к нему голову, слегка улыбаясь самым уголком губ и отчаянно пытаясь справиться с собственным голосом.  — Нашел время ностальгировать, романтик хренов. Завтра вылет рано вообще-то, нам выспаться надо.       Илья ничего не ответил на её ворчание. Он просто протянул руку, мягко перехватил её пальцы через ткань рукава, а затем аккуратно потянул на себя, заставляя спуститься с подоконника. Яна даже для вида не стала сопротивляться, послушно поддавшись его движению.       Секунда, и она уже сидела на краю кровати, а Илья устроился вплотную к ней. Он бережно, едва касаясь кожи, потянул за край капюшона, открывая её лицо, и аккуратно убрал выбившуюся прядь волос за её ухо. Его ладонь на мгновение задержалась на её горящей щеке, согреваясь, и Яна невольно, чисто на автомате, потянулась навстречу этому прикосновению, прикрывая глаза и шумно выдыхая скопившийся в легких воздух. Вся её привычная защитная броня, колкие реплики и напускная грубость, которыми она так старательно отгораживалась от мира, растаяли сами собой. — Больше не боишься, что всё это как-то неправильно? — негромко спросил он, наклоняясь ближе и заглядывая ей прямо в глаза. — Тебя? Никогда, — выдохнула Яна, встречаясь с ним взглядом.        Внутри разливалась такая тягучая, расслабляющая нежность, что даже дышать становилось тяжело. Илья улыбнулся, тепло, искренне, той самой открытой улыбкой, которую видел очень ограниченный круг людей, и, подавшись вперед, мягко накрыл её губы своими. Поцелуй получился совсем не похожим на те страстные, голодные порывы, что случались между ними на эмоциях после тяжелых тренировок. Он был медленным, бережным, каким-то успокаивающим и бесконечно глубоким. Илья целовал её так, словно пытался без слов отдать всю скопившуюся поддержку, забрать себе её усталость и доказать, что она здесь, рядом с ним, в полной безопасности.       Яна ответила сразу же, запуская пальцы в его вечно растрепанные светлые кудри и притягивая ближе к себе. Ловить общее дыхание в полумраке этой комнаты, чувствовать, как его сильные руки уверенно ложатся на её талию, прижимая к груди, было самым правильным, что вообще происходило с ней за всё время этого изматывающего американского турне.       Когда они нехотя оторвались друг от друга, Илья уткнулся носом в её макушку, шумно вдыхая запах её шампуня, и крепко, надежно обнял, практически полностью спрятав её в своих руках. Яна уткнулась ему в плечо, слушая ровный, сильный стук его сердца под хлопковой футболкой, и окончательно расслабилась, прикрывая глаза.        Эту идеальную тишину разрушил резкий, бесцеремонный стук в дверь. Причем стучали не деликатно, а кулаком, от души, так что тонкое отельное полотно жалобно забрякало в пазах.       Яна шустро подпрыгнула на месте, мгновенно выныривая из объятий Ильи. Вся романтика испарилась за долю секунды. Сердце, секунду назад стучавшее от нежности, теперь заколотилось от банального испуга. Первая мысль, разумеется, была о Романе, который решил устроить ночной обход и проверить режим. Илья, которого беспардонно прервали на самом интересном месте, замер, тяжело выдохнул через нос и медленно закрыл глаза. На его лице отразилась такая гамма вселенского разочарования и безудержной злости, что Яне даже на секунду стало жаль того, кто стоял по ту сторону двери. — Да ладно, блять, издеваетесь? — негромко, сквозь зубы процедил Илья, даже не шелохнувшись.       За дверью послышался какой-то шорох, а затем приглушенный, но абсолютно жизнерадостный голос Эндрю: — Эй, ребята! Вы спите там, что ли? Открывайте, я знаю, что у вас горит свет!       Яна судорожно начала поправлять худи, хаотично оглядываясь по сторонам, будто их застукали за чем-то криминальным. Краска с лица так и не сошла, но теперь это был румянец чистой паники. — Илья, блин, иди открой, — зашептала она, пихая его локтем в бок и спешно отползая на другой край кровати. — живее, пока он весь этаж на уши не поднял. И сделай лицо попроще, а то ты выглядишь так, будто сейчас его убьешь. — Я его реально убью, — мрачно пообещал Илья.       Он нехотя сполз с матраса, сокрушенно покачал головой и, шаркая босыми ногами по ковролину, поплелся к выходу. Яна проводила его взглядом, быстренько забираясь с ногами на кровать и принимая максимально непринужденный вид, будто они просто сидели, обсуждали прыжковые элементы перед сном.       Илья дернул ручку на себя и распахнул дверь с таким видом, словно за ней стоял его злейший враг, а не товарищ по сборной. На пороге действительно сиял Эндрю. На нем были какие-то дикие домашние шорты, безразмерная футболка с мерчем какого-то рэпера, а в руках он держал полупустую пачку чипсов и две банки колы. На его лице не было ни капли раскаяния, только лишь чистый, незамутненный восторг. — Привет! — Торгашев попытался протиснуться мимо Ильи в номер, но Малинин вырос в дверном проеме непреодолимой скалой, скрестив руки на груди и даже не думая отходить в сторону. — Андрей, ты время видел? — глухим, опасным голосом спросил Илья, красноречиво кивнув на настенные часы. — Одиннадцатый час. Нам завтра в аэропорт в шесть утра. Чего тебе надо? — Да ладно тебе, Илюха, не душни, — Эндрю ничуть не смутился его тона. Он ловко обогнул Илью под рукой, все-таки просачиваясь в комнату, и зашагал прямо к кровати. — мне скучно пиздец. Джимми уснул прямо в наушниках, из него собеседник нулевой. Рафаэль Владимирович у себя какие-то протоколы изучает, к нему лучше вообще не соваться, если жить охота. А у вас тут свет горит. О, Янка, привет! — он приветливо помахал банкой колы. — Что делаете? Погнали в лобби в соньку рубиться, там телик свободный. Или давайте просто здесь позависаем, у меня вон чипсы есть.       Илья стоял у двери, подперев косяк плечом, и с откровенным выражением вселенской скорби наблюдал, как Эндрю уже по-хозяйски пристраивает свои банки с колой на прикроватную тумбочку. — Торгашев, клянусь, если ты сейчас не свалишь играть в свою соньку в одиночку, я завтра на разминке случайно вкатаю тебя в борт, — пообещал Илья, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Ой, напугал, Малинин, ты сначала догони, — отмахнулся Эндрю, бесцеремонно плюхаясь в кресло у стола и шурша пачкой чипсов. — я реально там один с ума сойду. Джимми спит как мой батя, даже от моего кашля не просыпается. А вы чего такие кислые сидите? Обсуждаете, как Нью-Йорк взрывать будете?       Яна, которая уже успела окончательно прийти в себя и спрятать смущение за привычной маской спокойствия, тихонько хмыкнула. Она поудобнее устроилась на кровати, подмяв под себя подушку. — Мы-то нормально сидели, Андрюха, пока ты не пришел и не принес свой балаган, — отозывалась она, поправляя рукава огромной худи.       В этот момент, прерывая назревающую тираду Ильи, на тумбочке бешено завибрировал телефон Яны. Экран загорелся, и на нем высветилась до боли знакомая аватарка. — Миша звонит! На видео, — Яна удивленно приподняла брови и быстро схватила трубку.       Илья мгновенно оттаял. Вся его кипящая ярость куда-то улетучилась, он в два шага пересек комнату и запрыгнул на кровать прямо рядом с Яной, бесцеремонно заглядывая в экран через её плечо. Даже Эндрю перестал жевать свои чипсы и вытянул шею.       Яна провела пальцем по экрану, и на дисплее появилось слегка размытое, но жутко довольное лицо Миши. Он сидел где-то на кухне у себя на квартире в Сочи, судя по всему, только после тяжелой тренировки — волосы были взъерошены, а на плечах висело полотенце. — О-о-о! Я смотрю, Илья себе в штаны насрал? Рожа какая-то недовольная, — вместо приветствия усмехнулся Миша, заметив на заднем плане Торгашева. — Андрюха, ты что там забыл вообще? У них же романтика в это время, свечи, а ты как третий лишний со своими чипсами. — Слышь, Миха, сам ты лишний, я тут атмосферу разбавляю, — буркнул Эндрю, но пачку отложил. — Ага, разбавляет он, — фыркнул Илья, забирая у Яны телефон, чтобы развернуть камеру. — он нам тут всю малину портит, я его гоню, а он не уходит. Ты сам как вообще? Живой еще? Как там Урманов, не убил тебя на прогонах? — Живее вас, гастролеров, — Миша придвинулся ближе к камере, и его взгляд стал серьезнее. — Алексей Евгеньевич меня сегодня так загонял, что я думал, прямо там на льду и останусь. Но форму набрал нормальную. Я ваши прогоны из Колорадо видел, кстати. Стильно, конечно, ничего не скажешь. Янка вообще богиня, выкатала программу так, будто у нее не три недели тура за спиной, а отпуск на Мальдивах. А вот ты, Илюха, на каскаде чуть смазал выезд. Я всё видел, не пизди мне.       Яна весело толкнула Илью локтем в бок. — Слышал? Тебе даже от Миши прилетело за косяки. Говорю же, расслабился. — Да ничего я не смазал, там лед у борта раскрошился! — тут же начал оправдываться Илья, хотя сам невольно заулыбался. Обычный, привычный стеб Миши действовал получше любого успокоительного. — Ты давай там поменьше за моими выездами следи. Давай, накатывай свои программы. Жду тебя на сборах.       Яна перехватила телефон, всматриваясь в лицо друга, и её голос стал теплее. — Я тоже соскучилась, Миш. Честно. Тут без тебя вообще не та тусовка. Нам один город остался, завтра уже вылетаем, откатаем финал и сразу к сборам готовиться, чтобы наконец пересечься. Набирай форму, Алексею Евгеньевичу привет! — Заметано, — Миша улыбнулся. — ладно, давайте, отдыхайте, а то у вас там время уже к полуночи. Торгашева выставите за дверь, пускай идет к другим приставать. Илья, в Нью-Йорке выдайте так, чтобы все с открытыми ртами сидели. Я же тоже смотреть буду. — Не парься, нормально откатаем, — уверенно отозвался Илья. — Всё, давайте, пока, придурки.        Экран погас. В комнате снова на секунду повисла тишина, но уже какая-то другая — уютная, домашняя, наполненная предвкушением скорого завершения тура. Яна отложила телефон и мягко улыбнулась.       Илья повернул голову к Торгашеву, который всё еще сидел в кресле. — Ну всё, Эндрю. Слышал, что он сказал? На выход. Забирай свои чипсы и топай, пока я добрый.       Эндрю вздохнул, нехотя поднимаясь со своего места. — Ладно, ладно, ухожу. Ну вас, скучные вы. Пойду Джимми будить, пускай хоть в фифу со мной сыграет.       Когда за Андреем наконец захлопнулась дверь, Илья запер её на замок и с облегчением выдохнул. Он вернулся к кровати, завалился рядом с Яной и, притянув её к себе за талию, уставился в потолок. Романтичный настрой, конечно, немного сбился, но ощущение того, что они со всем справятся, стало только крепче.