Раны

      Ханджи просыпается оттого, что в доме слишком тихо. Это была ее первая мысль и это вызвало только сухое раздражение. Вчера, до прихода этой девушки, тишина была нормой, привычным фоном, в который вплетались шорох страниц, скрип половиц, да иногда и собственное дыхание после кошмаров. А сегодня тишина чувствуется. Натянутая, хрустальная - дотронешься и она осыплется режущими осколками, которые так навязчиво хочется раздавить голой ступней.       Зое приоткрывает глаз и смотрит в потолок, который уже вчера так внимательно исследовала. А сколько там трещин? Одна, две, пять, тринадцать - вроде когда-то она считала их. Не важно. Мысли текли в другом направлении, и Ханджи не могла их перекрыть, как не могла бы перекрыть те самые русла рек руками. «Она сказала, что придет. Они все так говорят»: застывает у нее в голове.       Нехотя Ханджи поднимается с дивана, на котором вчера заснула. «Стоило все-таки дойти до кровати»: думает она, прогибаясь в спине, которая ныла от проведенной ночи в не самом удобном положении. Костыль привычно упирается в подмышку деревом, отполированным ладонями до гладкости, почти теплым на ощупь. Ванная встречает запахом сырости и старой зубной пасты. Зое смотрит в зеркало и на секунду ей хочется разбить его к черту. Оттуда смотрит женщина, которую она не знает: впалые щеки, скулы торчат острыми пиками, растрепанные волосы. Когда она расчесывала их в последний раз? Повязка на глазу съехала за ночь, обнажая край еще достаточно свежего шрама, багрового, уродливого, будто кто-то провел по нему раскаленным прутом. Ханджи отворачивается. Смотреть на себя не хочется, хочется залезть под одеяло и не вылазить никогда, но нога болит, а в груди что-то подает признаки жизни, которое она отказывается называть надеждой.       Умывшись и неохотно почистив зубы, Зое возвращается в комнату, где спала до этого. Гостиная была совмещена с кухней, граничащей с ее “рабочей” зоной темными кухонными тумбами, что нравилось Ханджи. Вроде именно из-за этого она и выбрала этот домик когда-то, казалось, что дом внутри просторнее, чем был снаружи. Тем временем кухня уже заливалась серым утренним светом. За окном начало октября, промозглого, скучного, с небом похожим на старую потертую простыню.       Ханджи переводит взгляд на подоконник. Орхидеи. Точнее то, что от них осталось: сухие стебли, закрученные в спирали, коричневые, хрустящие листья, рассыпающиеся в труху от малейшего прикосновения. Цветы, похожие на мумию, сохранившие форму, но потерявшие все живое. «Моблит». Имя всплывает в голове само, без спроса. Ханджи запрещает себе думать о нем по утрам. Утром надо вставать, пить воду, делать вид, что ты существуешь - вечером можно позволить себе развалиться на части, но не утром. Но взгляд все равно прилипает к засохшим стебелям, и в груди привычно ноет. «Надо бы выкинуть»: думает Ханджи, но руки не доходят уже… полгода?       Девушка размеренным шагом ковыляет до раковины, наливает стакан воды. Пьет, стоя у окна, и лениво разглядывает соседние крыши домов, асфальт, влажный от утренней сырости, редких прохожих. Похоже все заново учатся жить, жить в старой реальности с новым сознанием. Она делает глоток, вода слегка теплая, невкусная.       Звук мотора. Ханджи не оборачивается, но ухо ловит как где-то рядом остановилась машина, потом шаги. Приближаются. Тяжелые - мужские, нет, не те. Замирают у соседней двери, стук, голоса. Зое ловит себя на том, что задержала дыхание и ее сердце пропустило удар. «Это не она. С чего бы ей приходить так рано. Она вообще не придет». Шаги стали удаляться, и она позволяет себе выдохнуть. «Идиотка. Ты ее видела один раз. Один гребанный раз. Она просто выполняет свою работу. Завтра ее здесь не будет, послезавтра тоже. Привыкай».       Она осушает стакан одним большим глотком и ставит его в раковину. Косится на гору немытой посуды, но тут же отворачивается. В гостинной Ханджи плюхается на диван, выуживая первую попавшуюся книгу из стопки, стоящей рядом, и наугад открывает страницу. Буквы пляшут, отказываются складываться в слова, отчего ей приходится перечитывать предложение по три раза, не вспоминая о чем оно было. Она прислушивается, все та же тишина. Только редкие капли тихо барабанят по стеклу и где-то далеко, едва слышно, плачет ребенок.       Ханджи не знает, сколько прошло времени. Книга так и лежит на коленях, а взгляд застыл на одной точке. Слабой складке обоев на противоположной стене, напоминающей силуэт человека. Шаги. На этот раз точно к ее двери. Легкие, частые, глухо стучащие по мокрому асфальту. Останавливаются. Стук. Ханджи замирает, книга застывает в руках. Сердце делает странный кульбит. Пропускает удар, потом стучит часто-часто, как испуганная птица в клетке. С небольшим волнением девушка кидает свой взгляд на часы - 9:45. «Это она. Не может быть. Слишком рано.»       Второй стук - требовательнее. Ханджи суетливо встает, хватает костыли. Ковыляет к двери слишком быстро, нога протестует тупой болью, но плевать. Она старается не выглядеть торопливой, но кого ей обманывать? В доме никого, кроме нее самой. Цепляется за ручку, вставляет ключ и открывает дверь.       На пороге Пик. Чуть запыхавшаяся, с румянцем на щеках. Она спешила? В руках набитый пакет с продуктами, из которого торчит зеленый лук и край бумажного свертка. Ее смоляные волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к вискам, то ли от редкого дождя, то ли от быстрой ходьбы. Она смотрит на Ханджи и в серых глазах, на секунду, мелькает что-то теплое, однако прячущееся за привычным спокойствием. – Доброе утро. Я рановато? Могу прийти позже. Зое разглядывает ее как в первый раз. Смотрит на пакет с продуктами, мокрые волосы, на то как Пик переминается с ноги на ногу, замерзла, вероятно, пока шла. – Замерзла? - с утренней хрипотцой спрашивает Ханджи. Пик только удивленно моргает. – Немного. Осень. – Заходи. Чай будешь? - Зое отступает в сторону, шире открывая дверь.       Пик не спеша входит, разувается у порога. Распрямившись, оборачивается на хозяйку. Ее взгляд долгий, изучающий, не как врач на пациента, как человек на человека. – Буду.       Слабо ухмыльнувшись, Ханджи ковыляет на кухню, Пик идет следом с пакетом. За окном все также моросит дождь, но в доме будто стало светлее. Пик аккуратно раскладывает продукты на столе, по группам: овощи, крупы, мясо, фрукты. Ханджи смотрит на это изобилие и чувствует лёгкую панику. – Да тут на месяц. – На неделю. Если вы будете нормально есть. – А если не буду? - Пик оборачивается и наигранно строго смотрит в ответ. – Буду кормить насильно. У меня есть опыт, - шутит медсестра.       Ханджи фыркает и садится на табуретку. Пик, на удивление, орудует по кухне как по своей, но Зое видит эту паузу. Видит, как взгляд скользит по горе немытой посуды в раковине, по пустым чашкам, расставленным по всем поверхностям, по мусорному ведру, которое давно пора выносить, по графину с остатками орхидей. Она ничего не говорит, просто ставит пакет на единственный свободный угол стола. Ханджи чувствует странный стыд. Тот самый, который уже не чувствовала месяцами, когда перестала замечать собственное запустение.       Пик достает продукты, аккуратно раскладывает все по стопкам, будто у неё есть план и она точно знает, где что будет лежать. – Ты не обязана…наводить тут… – Я не навожу, просто раскладываю, чтобы знать, что есть. - Пик находит кастрюлю в одном из навесных шкафчиков, где Ханджи обычно забывает их искать, и достает крупу. – Ты правда собралась готовить? - неверяще спрашивает Зое. – Я собралась тебя кормить. Это разные вещи.       Пик ставит кастрюлю на столешницу, наливает воду, включает огонь. Ее движения плавные, выверенные, она точно привыкла заботиться о других. Ханджи позволяет себе рассмотреть ее кисти: длинные пальцы, коротко остриженные ногти, никаких украшений. Руки, которые вероятно держали скальпель, бинты, чужие жизни. Она, опираясь подбородком на руку, наблюдает за ней, будто это ее очередной эксперимент. Пик тем временем достает бумажный сверток, после которого кухня наполняет запахов свежей выпечки. – Что это? – Булочки. С корицей. Рядом с аптекой пекарня, я подумала, - пожимает плечами, - вам должно понравится.       Она ставит булочки на тарелку, пододвигает к Ханджи. Та смотрит на них с нескрываемым аппетитом: золотистые, с хрустящей корочкой, посыпанные сахарной пудрой. Давно она не ела ничего свежего. Давно никто не приносил ей еду просто так. –Спасибо, - тихо произносит Зое.       Пик кивает и возвращается к кастрюле, ставя ее плиту. Она промывает крупу под краном: вода белая, мутная, потом становится все прозрачнее. Высыпает уже промытые хлопья в кипящую воду, размеренно и тщательно размешивает, будто от этого зависит чья-то жизнь. Потом убавляет огонь и накрывает крышкой. – Каша будет готова минут через пятнадцать. Вы пока можете, - она легко обвела рукой пространство, - заниматься своими делами. – Сейчас мои дела сидеть и смотреть на тебя, - Пик замирает на секунду. Похлопав ресницами несколько раз, она возвращается к плите, но Ханджи замечает как розовеют ее уши.       Пик достает из пакета что-то еще, Зое не сразу понимает, что это - маленькая баночка, перевязанная бечевкой. Девушка ставит ее на стол и пододвигает в Ханджи. – Это мед. Местный, с пасеки за городом. Думаю с кашей получиться хорошо. – Ты всегда носишь мед пациентам - крутя в руках стеклянную баночку, говорит Зое. на этикетке она замечает надпись: «Липовый. Август». – Только тем, кто выглядит так, будто забыл вкус сладкого. - отвечает Пик, не оборачиваясь.       Ханджи замолкает, в горле встает странный ком, который она не может сглотнуть. Она следит, как Пик достает разделочную доску, режет яблоко небольшими дольками, как складывает их горкой на тарелку. Как проверяет кашу, приподнимая крышку, мешает содержимое, пробует на язык. За окном дождь, а здесь, на кухне - тепло от плиты, запах крупы, яблок, выпечки, и девушка, которая варит кашу. Ханджи смотрит и не может поверить. Хочется остаться в этом моменте и не существовать больше, не делать ни малейшего телодвижения, ни единой попытки. – О чем задумались? - спокойный голос выводит Зое из транса. Пик стоит, облокотившись на столешницу спиной, и вытирает пальцы полотенцем. – О том, когда в последний раз кто-то готовил мне завтрак. – И когда? – До войны. - Пауза. Тягучая, как тот мед в баночке. Но Пик ничего не говорит, лишь слегка опустив взгляд, подходит к столу и садиться на против. Кладёт руки перед собой открытыми ладонями вверх. Жест, который может означать всё что угодно. А может - ничего. – Что бы вы хотели добавить в кашу? Яблоко, мед? – А можно и то, и то? – Можно все. - Пик улыбается уголком губ.       Она возвращается к плите. Глаза Ханджи снова прикованы к ней, теперь она разглядывает ее спину: прямую, усталую, в простом свитере, который чуть великоват. Разглядывает как волосы спадают мягкой волной между лопаток, как Пик заправляет прядь выбившихся волос за ухо, когда наклоняется над кастрюлей. «Она устала. Она пришла рано, тащила тяжелый пакет, мокла под дождём. А теперь варит мне кашу. Потому что я забыла вкус сладкого».       Пик разливает кашу по тарелкам, ставит одну перед Ханджи, другую - перед собой, садится напротив. Кладет две ложки, мед, яблочные дольки. Завтрак на двоих. Пик замечает замешательство соседки по столу. – Ешьте. Остынет.       Ханджи берет ложку и погружает ее в тягучую консистенцию. Каша горячая, нежная, с крупинками, тающих во рту. Она добавляет мед, тот самый, и чувствует как приятная сладость растекается по языку, по небу, по всему телу. – Нравится? - спрашивает Пик. – Нормально. – Вы плохо врете, капитан. - Ханджи поднимает голову. Девушка смотрит на нее с легкой усмешкой и Зое понимает, что у нее горят уши. Физически чувствует, как к ним приливает кровь. – Откуда ты знаешь? – Врачи учатся читать людей. - не отрывая от трапезы парирует Пик, - Вы когда врете , смотрите в одну точку и не моргаете.       Ханджи демонстративно моргает. – А сейчас? – Сейчас вы пытаетесь доказать, что я неправа.       Пик тихо смеется, почти беззвучно. Ханджи видит, как светлеют серые глаза, как разглаживаются обычно серьезные складки губ, и забывает, что хотела сказать. «Она красивая. Очень. Особенно когда смеется». – Тебе надо чаще смеяться.       Пик замирает, удивленно вскинув брови. – Почему? – Тебе идет.       Приятная пауза. Тишина наполняется чем-то новым, неуловимым, как запах мёда и яблок, который всё ещё витает в воздухе. Пик первая отводит взгляд, тянется к своей тарелке. – Доедайте, потом перевязка.       Гостиная встречает их полумраком. Ханджи не любит яркий свет, занавески обычно всегда задернуты. Пик не спрашивает разрешения, просто подходит к окну, чуть раздвигает шторы. Серый свет вползает в комнату, ложится на пол, на диван, на лицо Ханджи. «Так лучше»: тихо говорит Пик. Ханджи хочет возразить, но почему-то молчит. Садится на диван, задирает голову, подставляя лицо. Пик садится рядом, близко, но не слишком. Достаёт из сумки бинты, мази, антисептики - все подписано, разложено по кармашкам. – Можно?       Ханджи кивает. Пик обрабатывает руки и осторожно снимает старую повязку. Бинты отклеиваются с легким сопротивлением, и Зое морщится, не столько от боли, сколько от звука. Пальцы Пик касаются виска, они такие прохладные, сухие, аккуратные. Она водит ими по краю повязки, проверяя, всё ли чисто, потом берёт ватный тампон, смачивает в антисептике, начинает обрабатывать шрам. Ханджи прикрывает глаз. В темноте все ощущения обостряются. Она чувствует каждое прикосновение: как ватка скользит по коже, как пальцы Пик придерживают голову за подбородок, чуть наклоняя для удобства. Слышит ее дыхание, ровное, спокойное, чуть слышное. Ловит уже знакомый запах. – Шрам заживает хорошо. Воспаления нет. Скоро можно будет ходить без повязки, если захотите. – Не знаю. Привыкла уже. – К чему? – К тому, что половины мира не вижу…Меньше раздражает. - Пальцы Пик замирают на секунду, потом продолжают, но осторожнее. – А мне кажется, вы и одним глазом видите больше, чем другие двумя. - почти шепчет девушка. Ханджи распахивает глаз, Пик смотрит на нее серьезно, без какой-либо тени насмешки. – Ты так говоришь всем пациентам? – Только тем, кто правда видит.       Они смотрят друг на друга. Расстояние между ними едва насчитывает сантиметров двадцать. Ханджи готова поспорить, что видит в серых глазах свое отражение - растрёпанную, с красным от недосыпа глазом, до смешного нелепую, и почему-то не хочет отворачиваться. Пик первой опускает взгляд, берет новый бинт, начинает накладывать повязку. Ее пальцы движутся быстро, отточено - видно, что делала это тысячу раз, но касания мягкие, почти убаюкивающие. – Готово. Теперь нога.       Ханджи закатывает штанину. Нога все еще опухшая, не так, как в первые недели, но заметно. Багрово-синяя у лодыжки, багровый шрам от операции: грубый, кривой, похожий на молнию. Она привыкла к этому зрелищу. Но сейчас, при Пик, почему-то хочется прикрыться. Стыдно, что ли? Глупо.       Пик касается осторожно, профессионально. Ее пальцы нажимают на разные точки, проверяя отечность, температуру кожи, реакцию. – Здесь больно? – Терпимо. - Ханджи морщится. – А здесь? – Чуть больше. - девушка шумно втягивает воздух носом.       Пик кивает, что-то мысленно отмечает. Потом берёт мазь, она пахнет ментолом и ещё чем-то лекарственным, и начинает втирать. Круговыми движениями, от щиколотки вверх, разгоняя кровь, снимая отёк. Ханджи опять следит за ее руками. Боль понемногу отступает, не полностью, но ощутимо. Тепло от ладоней проникает глубоко, куда-то в самую кость. – Ты давно работаешь сиделкой? – Хм…Сиделкой недавно. Я вообще-то врач, отучилась все пять лет, а после университета стала сразу работать. - не отрываясь от массажа, отвечала Пик. – И много пациентов потеряла? - Пальцы замирают. Пик поднимает голову, смотрит в глаза. В серой глубине - тень. Быстро проходящая, но Ханджи успевает заметить. – Много.       Коротко. Честно. Без жалости к себе. Ханджи кивает. Она понимает. Сама потеряла, не сосчитать. – И как ты с этим справляешься? – Стараюсь не думать о тех, кого не спасла, а думать о тех, кого могу спасти сейчас. - возвращается к массажу. – Я текущий проект? – Вы - мой самый сложный пациент. - с легкой улыбкой отвечает девушка. – Это плохо? – Это интересно. - Она заканчивает массаж, убирает мазь. Задерживает взгляд на лице собеседницы. – Вы сильнее, чем думаете. Те, кто выживает после таких ранений, они не ломаются. Просто забывают, что могут жить дальше. - Ханджи смотрит на нее и чувствует, как что-то в груди щемит. Не болезненно, скорее странно, будто отогревается место, которое давно замёрзло.       Пик моет руки на кухне, гремит посудой. Ханджи остаётся на диване, прикрыв глаз,и вслушивается. Вода шумит в трубах, Пик напевает что-то под нос, едва слышно, мелодию, которую Ханджи не знает. Что-то старое, возможно народное, тягучее и грустное. Ханджи ловит себя на том, что невольно улыбается. Пик возвращается и садится в кресло напротив. Достаёт блокнот, ручку, начинает что-то писать. Ханджи смотрит на неё сквозь ресницы, притворяясь, что дремлет. Свет за окном меняется: тучи расходятся, проглядывает бледное осеннее солнце. Оно ложится на пол золотистыми полосами, цепляет край кресла, освещает профиль Пик, ее невероятно завораживающий прямой нос. Она сидит, склонив голову над блокнотом, черные волосы падают на лицо, которые периодически она поправляет, заправляя за ухо. Губы чуть шевелятся, когда она что-то записывает, на лбу виднеется легкая морщинка сосредоточенности. Ханджи смотрит и не может отвести взгляд. Она красивая. Не той красотой, которая бросается в глаза. Той, которая раскрывается постепенно, как цветок утром, если за ним наблюдать. В ее лице есть что-то… умиротворяющее, надежное. Такое, отчего хочется верить, что всё будет хорошо. Пик поднимает голову, ловит её взгляд, Ханджи не успевает закрыть глаз. – Подглядывать не хорошо. – Я не подглядываю. Я контролирую качество работы. - девушка вскидывает брови. – И как, устраивает? – Пока не жалуюсь. - Пик усмехается, возвращаясь к записям. Но уголки ее губ остаются чуть приподняты.       Тишина. За окном играют редкие лучи солнца, шум машин вдалеке, крики птиц, а внутри тепло, запах мыла и трав, и присутствие другого человека, которое не раздражает. Впервые за долгое время Ханджи не хочет, чтобы день заканчивался.       Солнце уже садится, тени удлиняются, на улице зажигаются фонари. Пик, потянувшись, закрывает блокнот и начинает собирать вещи. – Завтра в то же время. Не забывайте про ужин. Я оставила в холодильнике суп. Разогрейте, пожалуйста. – А если я не разогрею? - Пик замирает у двери, оборачивается. Смотрит строго. – Тогда я обижусь. – Ты умеешь обижаться? - удивленно спрашивает Зое. – Видимо начну. - Она берётся за ручку двери, мнется на пороге, будто хочет что-то сказать, но не решается. – Ханджи. - говорит девушка, не оборачиваясь. – М? – Я рада, что меня отправили именно к вам. - Дверь открывается. Шаг. Второй. Щелчок замка.       Ханджи остается одна. В доме тихо, но тишина другая. Не пустая, не звенящая, не давящая - она пахнет булочками с корицей, утренней кашей, ментоловой мазью. Зое ковыляет на кухню. В холодильнике суп и продукты, разложенные по полкам, а на столе записка, где аккуратным буквами вычерчено: «Разогрейте на медленном огне 10 минут. Не забыть помешать. Съесть всё. П.» Смотрит на записку, Читает три раза, прижимает к груди, как ребенок игрушку. Глупо, по-детски глупо. «Она придет завтра. Она правда придет.»       Ханджи разогревает суп, помешивает, как было написано. Съедает всё до последней ложки, а потом долго сидит в темноте на подоконнике, глядя на улицу. Фонарь за окном мигает, бросая жёлтые блики на мокрый асфальт, где-то лает собака, где-то плачет ребенок. Ханджи Зое вдыхает холодный воздух из приоткрытой форточки и думает о серых глазах, о руках, пахнущих ментоловой мазью, о том, что завтра будет.