Раны

      Две недели небольшой срок для войны, но огромный для жизни после нее. Две недели - это четырнадцать утр, когда она просыпалась и первым делом думала не о боли, не о ночных кошмарах, а о том, во сколько придет ее сиделка, высчитывая минуты до щелчка замка. Четырнадцать раз она прислушивалась к шагам за окном, уже научившись их отличать от других.       За эти две недели многое изменилось. Холодильник, раньше зияющий пустотой, теперь ломился от продуктов, которые Пик приносила каждые три-четыре дня, заполняя полки фермерскими овощами и фруктами. В один из дней на кухне даже появилось новое голубоватое полотенце, заменившее старое. Пик купила его, потому что «на твоей уже дыры». Ах да, теперь они обе открыто говорили на «ты», чему Ханджи была несказанно рада. Зое предложила отбросить фамильярность уже на третий день, однако Пик тогда наотрез отказалась, сославшись на то, что та старше и выше по званию, что звучало скорее как отмазка. Уговаривать пришлось несколько день, но когда этих просьб стало слишком много, девушка просто сдалась.       Завтрак вместе стал их неким ритуалом. Пик приходила, хозяйничала на кухне, садилась напротив и говорила с Ханджи о чем-то отвлеченном. Например, о том, какую книгу они собирались обсудить днем, или, вспомнив кадетскую рутину, Зое рассказывала об опасных экспериментах, которые чудила в школе, на что собеседница только тяжело вздыхала, сетуя на технику безопасности и юношеский максимализм. Сначала это вызывало волну недоверия и непонимания, однако она быстро привыкла. Ловить на себе взгляд Пик стало приятно, девушка смотрела на нее с каким-то уважением, может даже с восхищением и с чем-то еще, чему Зое боялась давать название.       В какой-то момент появились прозвища: «герой» - когда Ханджи в очередной раз пыталась встать без костылей и падала обратно на диван, «самый сложный пациент» - когда Ханджи отказывалась пить лекарства,«капитан» - когда та, выдавала нелепую(по мнению Пик) шутку, и просто «Ханджи» - когда говорила по вечерам, сидя напротив в уже полюбившемся ей кресле.       Вторая неделя была труднее первой, потому что Зое переставала видеть в ней просто сиделку. Все труднее становилось не замечать обнаженную шею, когда Пик заправляла волосы за ухо, как она покусывает губы, когда задумывается, как слегка улыбается, когда ловила Ханджи за откровенным разглядыванием себя.       А еще она стала пытаться. Пытаться ходить без костылей, держась за стены. Пик заставала ее за этим занятием три раза и три раза со строгостью говорила: «Если ты сломаешь вторую ногу, то я привяжу тебя к кровати». Ханджи готова была поспорить, что это звучит как флирт. Она стала понемногу ходить, вдоль стены. До двери спальни и обратно. Нога ныла, опухала, но Зое упрямо пробовала снова и снова. Пик лишь молча наблюдала, свернувшись на кресле и занимаясь своими делами. На десятый день, когда Ханджи в очередной раз отбросила костыли и обошла весь дом, Пик, не скрывая улыбки, сказала: «Ты невыносима». На следующий день случилось то, чего Зое не ожидала. Пик пришла утром и вместо привычного «как спалось?» спросила: – Не хочешь прогуляться? - Ханджи замерла с ложкой в руке. – Куда? – По улице. - Пик пожала плечами. - Дождей пока не обещали. Когда ты вообще последний раз была там? – Я не… – Я буду рядом, - перебила девушка. - С костылями, медленно. Просто посидим на лавочке.       И Ханджи согласилась. Выход на улицу занял десять минут. Десять минут позорно медленного спуска с крыльца, с Пик рядом, готовой подхватить в любой момент. Десять минут, за которые Ханджи вспотела от напряжения. Но когда она села на скамейку, подставила лицо солнцу и вдохнула воздух, пахнущий осенью, а не пылью и одиночеством - глаза намокли. Пик ничего не сказала, просто села рядом и взяла за руку. С тех пор они прогуливались почти каждый день, если это было возможно. Ненадолго, сначала на пять минут, потом на десять, потом на пятнадцать. Ханджи привыкала к миру заново, а Пик была рядом - тихая, тёплая, надёжная. И каждый вечер, лежа в постели, Ханджи думала о завтрашнем дне.       Она с усилием открывает глаза. Спальня залита желтовато утренним светом, когда она перестала закрывать шторы на ночь? За тонкой стеной ванная, где на полке стоят вещи еще одного человека: второе полотенце, новая зубная щетка, мыло, пахнущее лавандой. Со стороны, наверное, выглядело, будто Ханджи с кем-то живет. Три недели. Пик приходит к ней уже третью неделю. Зое, опираясь на локоть, лениво поднимается с постели, косится на костыли, но не берет их. Подходит к окну, за ним обычное утро: спешащие на работу люди, пожухлые листья, гоняемые прохладным ветром, тяжелые тучи. Видимо будет дождь. Все еще придерживаясь за стены, бредет в ванную, ступает босыми ступнями на холодный кафель и привычно разглядывает себя в зеркало. Щеки не такие впалые как были, под глазами все еще тени, но уже не синие, волосы.. Пик причесала их вчера, и сегодня они выглядят почти по-человечески. Повязка все также съехала за ночь, Ханджи поправляет ее, приглаживая край. Под ней чешется - шрам почти зажил. Пик говорит, что можно уже ходить без повязки, но Зое не знает, хочет ли.       Она выходит из ванной и возвращается в спальню, одевается в чистую футболку. Смотрится на себя в маленькое зеркальце на комоде, поправляет воротник, но тут же ловит себя на этом движении и замирает. – Я…прихорашиваюсь? - помотав головой, Ханджи идет на кухню и ставит чайник. Наблюдает, как закипает вода, потом переводит взгляд на подоконник. Орхидеи все еще там, точнее пыль, что от них осталась. На удивление Пик за все это время ни разу не попыталась их выкинуть, вероятно замечала ежедневный долгий взгляд Ханджи на них. Зое смотрит на часы: половина девятого. «Еще полтора часа».       Дождь начинается в половине десятого. Ханджи слышит первые капли, редкие, тяжелые, подходит к окну. Небо посерело, набухло влагой, и теперь вода просто падает вниз, заливая улицы, тротуары, крыши. Она смотрит улицу и думает, что Пик, наверное, промокнет. У нее есть зонт, но ветер сильный, и он вряд ли спасет. Ханджи ловит себя на том, что волнуется. Она пытается успокоить себя тем, что это всего лишь дождь, а Пик взрослая женщина. Но мысли не успокаиваются.       Она смотрит на часы каждые пять минут: без четверти десять, без десяти, без пяти. Шаги. Зое слышит их сквозь шум дождя - быстрые, почти бегом. Сердце пропускает удар. Не дождавшись стука, Ханджи идет открывать. На пороге Пик и она промокла до нитки. Зонт, который она сжимает в руке, вывернут наизнанку, спицы торчат в разные стороны. Волосы облепили лицо, пальто намокло насквозь, с рукавов капает на пол, юбка прилипла к ногам, обрисовывая их до самых бедер. Щеки раскраснелись от холода и быстрого бега, губы чуть посинели. И она дрожит. – Ты… - Ханджи не находит слов. - Ты совсем с ума сошла? – Я думала, - зубы Пик стучат. - что успею до ливня. – Ливень уже полчаса! - Пик пытается улыбнуться, но у нее плохо получается, она слишком замерзла. Зое хватает ее за руку и тянет в дом, закрывает дверь. – Раздевайся. Немедленно. - Девушка стягивает пальто, под ним свитер, тоже мокрый и тяжелый. – Все снимай. Я принесу сухое.       Пик смотрит на нее, дрожащая, с каплями на ресницах, с синими губами. – Ханджи, я… – Не спорь.       Ханджи ковыляет в спальню, хватает свою рубашку: самую большую, самую тёплую, ту, что она надевает, когда хочется уюта, находит сухие штаны, носки. Возвращается в прихожую. Пик стоит в одном нижнем белье, обхватив себя руками, мокрая одежда лежит рядом на полу. Ханджи не может отвести взгляд и, кажется, краснеет с каждой секундой. Очертания плеч, ключиц, груди - видно все, и это смущает обеих. Зое отворачивается, протягивая одежду. – Вот. Переоденься. В Ванной. - Пик берет одежду, ее ледяные пальцы встречаются с горячими пальцами Ханджи. – Спасибо.       Она уходит в ванную. Ханджи слышит, как щелкает замок, как шуршит ткань, как льётся вода, вероятно, Пик греет руки под краном. Зое стоит в коридоре и пытается успокоить сердце, а может представить то, что видела пару секунд назад. Дверь глухо открывается, и Пик выходит из ванной. На ней рубашка Ханджи: большая, свободная, доходит почти до середины бедра, рукава пришлось закатать. Волосы всё ещё влажные, темными прядями падают на плечи, оставляют влажные следы на ткани. Она такая домашняя. Такая уязвимая. – Твои штаны, - Пик указывает большим пальцем за себя, - мне велики. Я оставила их там. – Ничего. - Пик дрожит. - Ты все еще холодная. – Немного. – Идем. - Ханджи берёт её за руку, уже не такую ледяную, но всё ещё холодную и ведёт в гостиную, усаживает на диван. Сама идёт в ванную, берёт большое полотенце. – Сядь прямо.       Пик послушно садится. Ханджи садится сзади, накидывает полотенце на мокрые волосы и начинает сушить. Пик замирает. Зое водит полотенцем по черным прядям, впитывая влагу. Потом откладывает его, берёт расчёску, ту, что лежит тут же, на небольшом столике и начинает расчесывать. Медленно. Осторожно. От корней до самых кончиков. Волосы Пик мягкие, тонкие, струятся сквозь пальцы. Ханджи перебирает пряди, распутывает узелки, гладит. В комнате тихо, лишь слышно барабанящие капли дождя о стекло и их тихое дыхание. – Ты умеешь обращаться с волосами, - тихо говорит Пик.       Ханджи отводит взгляд, будто размышляя над чем-то, но после в полголоса, почти шепчет: – У меня был... подчиненный. Моблит. - Ее голос чуть срывается на имени. - Он следил за моими волосами, потому что обычно меня это не сильно волнует. Не могу забыть. - Пик молчит, не оборачивается. – Он был хорошим человеком, - продолжает Ханджи. - Заслуживал жить. – Ты тоже заслуживаешь. - рука Ханджи замирает на секунду, но потом продолжает расчесывать. Она проводит пальцами по влажным прядям, заправляет их за уши Пик, касается шеи, случайно, слегка. Чувствует, как девушка под ее пальцами вздрагивает. – Прости. – Все хорошо.       Ханджи продолжает расчесывать, но уже в тишине, пока волосы не становятся почти сухими, пока они не начинают виться мягкими волнами. Она заплетает их в свободную косу. – Готово, - шепчет она. Пик поворачивается к ней. Они сидят лицом к лицу, слишком близко. Пик в её рубашке, с её косой в волосах, смотрит на неё так, что у Ханджи перехватывает дыхание. – Спасибо. – За что. – За все. - Их взгляды встречаются. Дождь шумит за окном. В комнате тепло и пахнет влажными волосами. Пик протягивает руку, касается щеки Ханджи. Ее пальцы теплые, наконец согрелась. – Твоя повязка съехала. Дай поправлю. - Она поправляет бинт, медленно, осторожно, касаясь кожи. Ханджи закрывает глаз. – У тебя красивый шрам, - тихо говорит Пик. - Знаешь? Ханджи не отвечает. – Он как карта. Карта того, что ты пережила. - Пик убирает руку, улыбается тепло, мягко. – Знаешь, о чем я думаю? – О чем? – Что после грозы всегда будет солнце. Свет гаснет через полчаса. Они все также сидят в гостиной, дождь стеной хлещет по стеклам, барабанит по крыше. Гром гремит почти не переставая. – Света нет. – Линии старые. – Свечи есть? – Вроде да. Я покажу. - Ханджи встаёт. - Дай руку.       Пальцы Ханджи, на мгновение замешкавшись, несмело скользят по теплой сухой ладони Пик, а затем аккуратно проскальзывают между ними, переплетаясь в робком, неуверенном замке. Зое ведет ее к комоду. Пик шарит в ящике, чиркает спичкой, зажигает несколько свечей, расставляя несколько по гостиной. Пламя дрожит, бросает тени на стены. Ханджи смотрит, и время словно замедляется. Взгляд скользит по лицу Пик, изучая игру теней от свечи на ее скулах. Глаза задерживаются на губах, чуть приоткрытых в ровном дыхании, спускаются ниже, к шее, где бьется едва заметная пульсирующая жилка, и к рукам, к этим тонким пальцам, спокойно сложенным на коленях. Ханджи вспоминает, какими они были на ощупь несколько минут назад. Ей хочется снова коснуться их. Просто чтобы убедиться, что это не сон, что Пик здесь, что этот вечер с дождем за окном и треском свечей принадлежит только им двоим.       Пик поднимает голову. Серые глаза встречаются с карими. В них нет вопроса, нет удивления, только спокойное, глубокое понимание. Пик смотрит прямо в душу, не мигая, и пламя свечи пляшет в ее зрачках, словно там, внутри, тоже горит маленький живой огонь. – О чем думаешь? - Ханджи могла бы соврать. Но две недели научили её другому. – О тебе. - Слово повисает в воздухе. – О чем именно? – О том, - Ханджи сглатывает, - что ты делаешь здесь. Со мной. Почему.       Пик задумывается с полминуты: – Хочешь честно? – Всегда. - Пик медленно подсаживается поближе. – Я здесь, - тихо говорит она, - потому что хочу быть здесь. Не потому что это моя работа, не потому что капитан Аккерман попросил, потому что я просыпаюсь утром и первая мысль о тебе. - Ханджи внимательно смотрит на неё. Пик протягивает руку, медленно, едва касаясь щеки, проводит по скуле, по краю повязки. Ханджи прикрывает глаз. – Я видела тебя раньше, - признается Пик. - До того, как прийти сюда. – Где? - Зое удивленно распахивает глаз обратно. – На поле боя.       Ханджи отчаянно перебирает в голове все места, где могла бы с ней встретиться. – Я была полевым врачом. Всю войну. Я видела тебя. И не раз. Ты всегда была в гуще, там, где страшнее всего. Ты прикрывала своих солдат, тащила раненых.- Хаджи молчит, позволяя девушке продолжать говорить. - Я была на том холме, когда вы попали в засаду. Я видела, как ты вытаскивала своих. Я видела, как погиб твой помощник. Я восхищалась тобой. Твоей смелостью. А потом это все закончилось, и я узнала, что ты жива. Что ты здесь. Что тебе нужна помощь.       Пик дрожащей рукой кладет ладонь на колено Зое. – И когда Леви сказал, что ищет сиделку... я вызвалась сама. – Ты знала, кто я. – Да. – И все равно пришла? – Я пришла, потому что хотела быть рядом с тобой. Потому что когда я смотрела на тебя там, я думала «вот человек, за которым я пошла бы в огонь». - Теперь дрожали не только руки, но и голос. - Мою подругу…мы учились вместе. Дана. Она погибла у меня на руках. И я просто…Ты не одна, кто потерял тех, кто был дорог.       Ханджи сжимает ее ладонь. – Я думала это конец. А потом узнала, что ты здесь. И подумала, может, это шанс. Не спасти кого-то, так спастись самой. - Пик слабо, чуть заметно улыбнулась. Ханджи долго молчала, однако потом подняла руку и коснулась горячей щеки девушки. – Прости, что вывалила все это сейчас. Я… – Дура, - шепчет Зое. – Знаю. – Пришла к героине, которая и так сломлена… Которая спасла десятки жизней, которая выжила, когда никто не верил. Я видела тебя, Ханджи. Настоящую. - Ханджи чувствует, как по щеке течёт слеза. – Я не та. – Та. - Пик берёт её лицо в ладони. - Они смотрят друг на друга, а свеча догорает, дождь стихает. Ханджи приближается и касается губами лба Пик.       Это прикосновение стало для них обоих точкой отсчета чего-то нового. В тишине умирающей свечи и затихающего дождя поцелуй в лоб прозвучал как финальный аккорд, как клятва, скрепленная не словами, а чувствами. Пик ощутила, как сквозь легкое давление губ проходит невидимая нить. Когда Ханджи отстранилась, между ними не осталось воздуха, только чистая, прозрачная близость.       – Спасибо, - шепчет она. Пик закрывает глаза, прижимаясь щекой к её груди. Они сидят в темноте, слушая как выравнивается сбивчивое дыхание.       Ханджи просыпается оттого, что в комнате светло. Она открывает глаз и не сразу понимает, где находится. Диван. Гостиная. На плече Пик. Ох, Пик. Девушка спала, уткнувшись носом в её плечо, и это ощущение, отзывалось где-то глубоко в груди, так сладко и тягуче. Черные волосы разметались по ее груди, пахли дождем и тем самым шампунем, который Ханджи любила вдыхать, когда они просто сидели рядом. Сейчас же этот запах был повсюду. Он окутывал, пьянил, смешивался с ароматом разгоряченной после сна кожи. Лицо Пик было спокойным и абсолютно беззащитным. Тени от длинных, чуть влажных ресниц лежали на щеках, делая ее моложе, уязвимее и от этого ещё прекраснее. Под пледом их ноги переплелись так естественно, будто так было всегда. Ханджи чувствовала тепло гладкого бедра Пик, прижатого к собственной ноге. Чувствовала, как при каждом медленном вздохе мягкая грудь давит ей в бок, и этот ритм заставлял сердце Ханджи биться где-то в горле. На ней была её рубашка. Большая, свободная, мятая после ночи. Ткань сбилась, и широкий вырез соблазнительно съехал с плеча, открывая взгляду острую линию ключицы и нежную ложбинку у основания шеи, куда так хотелось прикоснуться губами. Ханджи смотрела и забыла, как дышать. Воздух застревал в лёгких, становясь горячим.       Взгляд сам, против воли, скользнул ниже. Туда, где мягкая ткань натянулась, обтекая округлость груди Пик. Ханджи смотрела, как вздымается и опадает этот холмик под тканью, и чувствовала, как жар стыдливого, но такого острого желания заливает щеки, шею, грудь. Она приказала себе отвести взгляд, но тело не слушалось. Её гипнотизировала эта линия, этот изгиб, это дыхание. Вдруг Пик пошевелилась. Что-то сонно, хрипловато пробормотала и, ища тепла, прижалась еще плотнее. Её рука, до этого спокойно лежавшая на груди Ханджи, скользнула вниз, по ребрам, и остановилась на животе, прожигая кожу даже через тонкую ткань футболки. Ханджи замерла. Сердце, кажется, остановилось вовсе, чтобы через секунду сорваться в бешеный галоп.       Она сглотнула, чувствуя сухость во рту, и осторожно, затаив дыхание, убрала непослушную прядь волос с лица Пик. Пальцы дрогнули и вместо того, чтобы отстраниться, сами задержались на тёплой, бархатистой щеке. Кончиками пальцев Ханджи чувствовала биение пульса под тонкой кожей, такое же частое, как у неё самой. Пик открыла глаза. Сначала в них была только сонная муть, растерянность и тепло. А потом взгляд сфокусировался на лице Ханджи, на её глазах, в которых, наверное, читалось всё: и нежность, и испуг, и это распирающее грудь чувство. И Пик улыбнулась. – Доброе утро, - шепчет Ханджи. – Доброе. - Пик трётся щекой о её плечо. - Я заснула. – Да. – Прости. – Не надо.       Пик садится первой, потягивается плавно, по-кошачьи. Рубашка, её рубашка, большая, мятая за ночь, задирается, и на мгновение открывается полоска кожи на животе. Гладкая, тёплая, с ямочкой у бедра. Ханджи смотрит и не может отвести взгляд. Пик ловит его, усмехается уголком губ. – Подглядываешь? - Голос низкий, с хрипотцой после сна, бьёт прямо в грудь. Ханджи чувствует, как жар заливает щёки. – Я… нет… – Врешь.       Пик наклоняется ближе, чтобы поправить сбившуюся за ночь повязку. Слишком близко. Так близко, что Ханджи видит золотистые крапинки в серой радужке. Чувствует ее дыхание на своей щеке. – У тебя повязка съехала. - Пальцы касаются виска, легко, едва ощутимо. Очерчивают край бинта, поправляют его, задерживаются на секунду дольше, чем нужно. – Готово, - шепчет Пик. Она не отстраняется, смотрит в глаз Ханджи, долго, внимательно. – У тебя красивый цвет глаз, как янтарь.       Ханджи не отвечает. Не может. Пик улыбается чуть заметно и отстраняется. Садится на край дивана, поправляет волосы: жест привычный, будничный, но как красиво изгибается ее рука, как переливаются на свету чёрные пряди. Солнце заливает комнату, золотит пылинки в воздухе, ложится теплыми пятнами на пол, на плед, на плечи Пик. За окном чистое небо после вчерашней грозы. Прозрачное.       Пик встаёт, идёт на кухню. Ханджи слышит, как гремит посуда, как льется вода, как тихо напевает Пик что-то себе под нос, ту самую мелодию, что она напевала во второй день. Ханджи закрывает глаз и улыбается. Встает, идет на кухню, но останавливается на полпути. Пик стоит у плиты, заваривает чай, в её рубашке. Солнце падает на неё сбоку, очерчивает кожу. Ханджи пытается подавить желание, которое внезапно возникло. Пик чувствует взгляд, оборачивается медленно, будто давая себя рассмотреть. – Что? - улыбаясь, спрашивает девушка. – Ничего. Просто смотрю. - Пик усмехается, подходит ближе, останавливаясь напротив. Между ними полшага. Тепло её тела чувствуется даже на расстоянии. – Ханджи. – М? - Пик смотрит прямо в глаз. Серьёзно, но мягко. – Я приду завтра. - Это не вопрос. Это обещание. Зое смотрит в серые глаза - в них тепло и что-то ещё. – Знаю, - Она улыбается. Чуть заметно, уголками губ, как до этого улыбалась Пик.       Пик протягивает руку, касается её пальцев. Легко, на секунду. Простое прикосновение, от которого по коже бегут мурашки. Потом отстраняется, идет к плите разливать чай. Ханджи смотрит ей вслед. На то, как двигаются ее бедра, на то, как играет свет на её волосах. Она делает шаг в кухню. Садится за маленький стол, принимает из рук Пик кружку с чаем, их пальцы снова встречаются и замирают на секунду дольше.       Пик садится напротив. Солнце делит стол пополам, ей достаётся свет, Ханджи остаётся в тени. Но Пик тянется через стол, поправляет выбившуюся прядь у её виска, заправляет за ухо и тень перестаёт иметь значение. – Пей, - говорит она. - Остынет.       Ханджи подносит кружку к губам: чай пахнет мятой и чем-то ещё, может, солнцем, может, этим утром. Они пьют молча. В тишине только звон ложек и дыхание. Но тишина не тяготит. – Я слишком задержалась. Ты справишься сегодня сама? - спрашивает Пик. С сожалением.       Зое приносит ей уже высохшую одежду. Пик переодевается в ванной, попутно чистя зубы своей щеткой, оставленной на полке. Ханджи провожает её до двери. Пик обувается, поправляет пальто. Оборачивается. Смотрит долго, будто фотографирует. – До завтра. – До завтра.       Пик почти открыла дверь, как делает шаг в сторону Ханджи и обнимает ее, осторожно, бережно, будто боится сделать больно, будто та сделана из тончайшего стекла. Руки ложатся на спину, притягивают ближе. Ханджи чувствует тепло ее тела через пальто, чувствует, как пахнут ее волосы. Она замирает на секунду. А потом утыкается лицом в её плечо, зарывается носом в изгиб шеи, вдыхает глубоко-глубоко, будто хочет наполниться ею на весь день, на всю неделю, навсегда. Она прижимается крепче, чувствуя, как бьётся сердце Пик, часто, взволнованно, так же как у неё самой, чувствуя, как руки Пик гладят по спине. Пик шепчет куда-то в висок, губами касаясь кожи: – Я правда приду завтра. - Ханджи кивает, не размыкая объятий. Не хочет отпускать, не хочет, чтобы это заканчивалось. Хочет стоять так вечность, в прихожей, в полумраке, чувствуя, как пальцы Пик перебирают ее волосы на затылке, как дыхание согревает шею. Но Пик отстраняется сама. Смотрит в глаза, большим пальцем проводит по щеке, вытирает влагу, которую Ханджи даже не заметила, которая просто вытекла сама. – До завтра. - И Пик уходит.       Дверь закрывается. Щелчок замка отдаётся где-то в груди. Она прижимает ладонь, там, где сердце всё никак не успокоится. Закрывает глаз и улыбается. За окном солнце, чистое небо, город, живущий своей жизнью. А внутри тепло, свет и она, даже когда её нет рядом. И это только начало.