Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Сначала дразнят, но не бьют,

Сначала гонят, но не рвут,

А ты бежишь, не чуя ног,

Глухой тупик погасит крик.

И шансов нет, ты здесь чужой,

Пророчит смерть звериный вой

†††

Полёт в Милан с пересадкой в Стамбуле сопровождается постоянной головной болью. Наспех собранные утром чемоданы были упакованы в чехлы, а на случай потери одного, в каждом было по комплекту костюмов. Зачем-то взятый Оптимус Прайм был аккуратно сложен. Вероника Анатольевна долго уверяла тебя в необходимости взять его, — хотя очевидно, что на показательные тебя не позовут. Не вышел ни нацией, ни лицом, ни катанием. В тройку сильнейших тебе не попасть — Бог не берёт под своё крыло недостойных. А достойным тебе не стать. Эта мысль не вызывает привычного дискомфорта. Скорее ноющую тоску где-то между ребрами и грустную улыбку. Ехать аутсайдером на праздник жизни было даже немного приятно. Пока все надеялись на тебя и Аделию, пока федерация ставила ставки, а болельщики покупали билеты на произвольную, ты четко ощущал, что уедешь ни с чем. Не взойти тебе на олимпийский пьедестал никогда в жизни. Цель всей карьеры никогда не была так далека. Хотелось просто показать своё катание Богу и сгинуть в Миланской канаве. Чтобы каждая собака забыла твоё имя, чтобы не чувствовать всепоглощающий стыд за своё катание. Чтобы Бог не обратил на тебя внимание — не опалил безумным жаром крыльев. Чтобы выжить вопреки самой судьбе. Вероника Анатольевна не спала в самолёте и даже не читала. Она сосредоточенно слушала музыкальные композиции из скачанной библиотеки, — одну за другой, в попытке выбрать подходящую. Надежда на её лице исчезала с каждым треком. Ей, видимо, не нравилось ничего. Иначе бы уже предложила тебе что-то. — Композиторы не дают нам права, — тренер морщится в ненависти на пришедшее СМС. На экране её телефона мигает значок мобильной сети, а затем она снова включает авиарежим, — вот же суки. Обида почему-то зреет внутри. Будто бы не было очевидно, что для тебя приготовлен радушный прием в Италии. Это нечестно и мерзко, зато очень эффективно, — ограничить твой выбор музыки временем и композиторами, не способными идти тебе навстречу. Нейтральный атлет, как же. Спорт вне политики.

Прости меня, Господи.

Горечь на корне языка разъедает внутренности, изжога режет горло. Хочется плюнуть кислой слюной в лицо каждому причастному. Блядство. Живот тихо урчит — с утра не было ни времени, ни желания завтракать. Пускай шансов на подсыпанный допинг практически не было, есть в самолёте всё равно не хотелось. Желудок свернулся и прилип к позвоночнику, — боль от него была постоянная, но слишком незначительная, чтобы обратить на неё пристальное внимание. Сегодня не планировалось тренировок, а значит в еде не было потребности. Кажется это было немного нездорово, но уделять этому хоть сколько-нибудь внимания не хотелось. Стоит это сделать — и клятый последний каскад так и не получится. Бедро ноет. Ни вчера, ни утром ты так и не обработал его. Значит, болеть будет долго — до короткой точно. Вот посмешище будет, если ты упадешь с первого же прыжка.

Господи, помилуй.

Господи, дай мне сил, пожалуйста, Боже.

Это даже смешно, — как твоя душа продолжает цепляться за небесного Бога. Надеяться на его всесилие и помощь своим неразумным и непутёвым детям. Жить верой в неизвестное и недоказанное. Но отказаться от этого невозможно. Чувство причастности к великому и Божественному греет душу, заставляет всегда подниматься даже после болезненных падений. Порождает в груди тлеющий пожар. Но сейчас при мысли о Боге перед внутренним взором возникает мужская фигура. Слишком вольная, слишком сильно выделяющаяся на фоне других. Она рушит все устоявшиеся рамки, делает невозможное, поднимает в душах пожар, пока в животе скапливается горячее томление. Она слишком манит к себе. Хочется лететь мотыльком на её огонь. На долю секунды ощутить этот Божественный жар и упасть пеплом у его ног. Отдать всего себя чужой воле. И тут же приходит понимание, — Бог не обращает внимание на грязь под ногами. Бесполезно даже пытаться. Одной веры недостаточно, чтобы получить Царствие Небесное.

Помилуй меня, Господи. Я буду стараться больше, только будь со мной, Господи. Помоги мне, пожалуйста, Боже.

Господи, помилуй.

Бортпроводник предлагает еду, — Вероника Анатольевна просит себе порцию риса с курицей. Потом оглядывается на тебя и внимательно смотрит. Ждёт твоего заказа. Но тебе сегодня есть нельзя. — Ничего не нужно, спасибо. Тренер хмурится недовольно и порывается что-то сказать, но молчит. Похоже не верит, что ты можешь себя контролировать. Гадкое ощущение своего слишком большого тела ширится. Желудок урчит и болит ещё больше, когда по салону самолёта разносятся запахи пищи. Ты отворачиваешься так, чтобы никому не было видно глаз и мелкими глотками пьешь бутилированную воду. Затем медленно жуешь подушечку мятной жвачки, — от неё язык немеет и чувство голода притупляется. Однако боль в желудке не утихает. Завтра уже выходить на тренировки на Олимпийском льду. Там нельзя быть толстым и неповоротливым, нельзя показывать свою слабость. Надо демонстрировать свою независимость с гордо поднятой головой. Делать вид, что принимаешь жалкие подачки МОК только ради болельщиков. Чтобы все судьи видели, кого теряют на международных чемпионатах. Это невольно смешит. Губы тянутся в безрадостной улыбке.

Господи, помилуй меня. Помоги мне на прокате, Господи.

Помилуй меня, Боже.

Тебе бы голову удержать на плечах, да ни разу не упасть с прыжка. — Петя, что думаешь насчёт искусственного интеллекта в музыке? Чтобы все акценты на местах остались? Вопрос эхом отдается в ушах. Отзывается недовольством под ребрами. При ближайшем рассмотрении не нравится ни с одной, ни с другой стороны. — Слишком пресно будет, — слова корябают горло, мятная жвачка липнет к зубам. — И ненатурально. Тренер согласно кивает и отворачивается. Самолёт легонько встряхивает в турбулентности. Окружающие звуки расплываются в ушах, яркий свет слишком давит на глаза. Ты тянешь капюшон на лоб, прикрываешь лицо. Сил на осмысление ситуации нет, — не хочется искать решение возникшей проблемы. Пока музыкой занимается тренерский штаб, ты немного отдохнешь. Лететь до пересадки в Стамбуле остается меньше часа, когда сон мягкой пеленой наползает на разум. Тяжесть привычных мутных сновидений не беспокоит, сегодня тени легко касаются твоих волос. Кожа вспыхивают под их ласковыми прикосновениями, идёт мурашками и горит. Просыпаешься уже отдохнувшим и посвежевшим, несмотря на то, что сил остаётся всё меньше. В аэропорту стыковка два часа. Новый самолёт в Милан приятнее, — тут меньше русской речи и ты автоматически расслабляешься. Даже снимаешь капюшон с головы. Перед полётом Вероника Анатольевна достаёт из ручной клади банан, отдаёт тебе. Смотрит внимательно. Только ты ведёшь коротко плечом в немом отказе и медленно катаешь во рту безвкусную жвачку. Боль в желудке очевидная, — сейчас ничего проглотить не получится. — Ешь давай, Петя. В ушах звенит от резкого поворота. На глаза наползают тени. Взгляд тренера бесстрастно анализирует твоё лицо, режет каждую мимическую морщинку надвое и так явно видит всё то, до этого надёжно спрятанное внутри, что изжога снова схватывает горло. Жёлтая кожура банана слишком яркая для спокойных цветов обивки. Мозг цепляется за иллюзию контроля, вычленяет из памяти цифры. Около ста пятидесяти калорий. Одна десятая от положенной нормы. А если это проверка? Но ведь можно сегодня больше не есть и не завтракать утром. Тренер терпеливо ждёт решение. Передаёт в твои несмелые руки фрукт и ободряюще улыбается, — не ставит целью проверять твою выдержку и не давит психологически.

Прости меня, Господи. Я всё отработаю завтра, я буду стараться лучше.

Господи, помилуй.

Вкус банана коротко чувствуется на кончике языка, но затем сразу же исчезает. Жвачка прилипает к внешней стороне зубов. Желудок на еду реагирует ожидаемо, — жадно сжимается, резкой болью вспыхивает под рёбрами. А потом приходит умиротворение. Сидеть становится легче, короткое чувство сытости затапливает разум и ты снова проваливаешься в поверхностный сон. И просыпаешься перед посадкой от негромкого разговора соседей спереди. Обсуждение ведётся на английском и ты почти засыпаешь снова, когда слуха достигает что-то про квады и лутц. А следом произносится имя Ильи Малинина. Холодный пот пробирает до костей забытым осознанием. Сегодня короткая программа у мужчин в командном турнире. Восхищенный шёпот девушки спереди в сторону американца вызывает волну жгучего раздражения в груди. Она застывает воском на позвоночнике, гудит мерно в черепной коробке. Не достигает апогея, но предупредительно жжёт ребра. Твоего Ангела не могут обсуждать чужие люди. Их слепое почитание вредно и неправильно, — ему не нужны пустые разговоры большинства. Он заслуживает весь мир на коленях перед собой и пусть все эти люди будут целовать землю под его ногами, — но не получат и секунды его внимания. Это почти больно на каком-то нематериальном уровне. Ты пытаешься прислушиваться к разговору, но гомон в салоне нарастает и перебивает английскую речь. Самолёт приземляется в Милане. Первый шаг по Итальянской земле ощущается прыжком в капкан. Боевой патрон уже заряжен. Барабан щёлкает и встаёт на место.

†††