Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Дешево стоит чужая боль:

Ночью — героин, утром — гексоген.

Скоро на таймере вспыхнет «ноль»

И покроет всё серый пепел и тлен.

†††

Музыка ложилась на программу. Чужеродное дыхание вальса резало ноты, сжимало холодными тисками стопы. Шаги и скольжения складывались почти идеально. Не так, как хотелось бы, но сейчас Онегин дышал и жил на льду. Как иронично, что обе программы поставлены на музыку из одного и того же фильма. Пусть Парфюмер подождёт. Сегодня ты убиваешь лучшего друга. Это было даже немного смешно. Как будто тебе на роду написано уничтожать. И пусть отец молится Богу в храме, а мать лечит детишек, твоя суть — примерить роль разрушителя всего самого светлого на блядской Олимпиаде. Тебе ведь говорили, что твой образ, — как-будто из Петербурга девятнадцатого века вышел сам Онегин. Теперь это не просто образ, а жизненное кредо. Быть лишним по жизни. Всегда лучше и всегда хуже соперников. В вечной борьбе за пьедестал. В бесполезном стремлении выделиться из толпы индивидуалистов до того схожих, что их лезвия оставляют одинаковые ледяные следы. В попытках быть идеалом для других ты обретёшь собственный идеал. Идеал, что свернёт тебя в пучины огненной геенны. Не убиться бы самому в жалких попытках найти своё счастье. После ночи в олимпийской деревне силы появились из ниоткуда. Чужое восхищение олимпиадой чувствовалось в Миланском воздухе. Было немного приятно чувствовать себя частью чужого праздника. О мужском одиночном в командном турнире ты стараешься не думать. Но стоит поймать эту мысль и тут же душу начинает жечь обида на японца, который посмел подняться выше твоего Ангела. Который посмел замахнуться на то, что ему не принадлежит. Ублюдок. Мерзкая тварь, не достойная даже взгляда Бога.

Господи, помилуй.

От этих надоедливых чувств мышцы начинают гореть сильнее. Тренировка удаётся на славу, — Вероника Анатольевна хлопает по плечу и хвалит. Говорит что-то про риттбергер и, кажется, обещает притащить на арену Рафаэля. Мысли скачут в черепе и их постоянный гул начинает раздражать. Они бьются о края черепной коробки и скрипят на особо сложных дугах. Не хотят уступать место умиротворению. Сегодня не будет больше ледовых тренировок. Сейчас тебе нужно пообедать и отдохнуть. Забыть Бога, забыть олимпийский старт, забыть собственную пятиквадку и забыться в хорошей прогулке. Вероника Анатольевна отправляет тебя в олимпийскую деревню. Просит набраться сил к следующей тренировке. Вещает про важность полноценного сна и даже хлопает тебя по плечу в немой поддержке. На обед идти не хочется. Завтрака ещё не было, так что желудок не беспокоит. Но ты знаешь, — стоит что-то скушать и боль накатит резко, не даст полноценно двигаться весь оставшийся день. С ней шутки плохи, она всегда у тебя выигрывает. Остаётся загнивать в своём номере. Влад бы точно предложил сходить в клуб. Не посмотрел бы, что послезавтра выступление. Но Владу можно — он бы точно выступил идеально даже с тяжёлым похмельем. А тебе не хватает сил, чтобы подняться на пятый этаж по лестнице. Одышка резко бьёт под дых и ты неловко дергаешься. Осознание накатывает медленно, но под его весом ты валишься на ступеньки лестничного пролёта. Как ты собираешься послезавтра катать пятиквадку, если не способен доползти до своего этажа? Пальцы хватают перила и до тупой боли сжимают металлические прутья. Голова раскалывается, виски стягивает жгучим обручем. Ноги мелко подрагивают, — то-ли от испуга, то-ли от перегрузки. Холод ступеней остужает тяжесть навалившихся мыслей. На ощупь немного напоминает родной лёд, и почему-то именно эта ассоциация держит тебя на плаву. А ещё не хочется, чтобы кто-то увидел, как ты трясёшься на грязной лестнице в олимпийской деревне. Это было бы сенсацией, — нейтральный фигурист из России обдолбался и уснул на ступеньках. Это лишило бы тебя невидимости, которую даёт голубая олимпийка. Стать заметным в этом гадюшнике подобно смерти, — загрызут и прах развеют по ветру. Подниматься до своего пятого этажа всё ещё сложно, но паника подгоняет лучше любого тренера. В ушах шумит кровь, страх липкой хваткой держит сердце на каждом громком звуке. В коридоре олимпийцы свободно болтают на всех языках мира. Пару раз даже проскальзывает русский. Они играют в аэрохоккей, смеются все вместе и, кажется, так погружены в свой небольшой олимпийский мир, что даже не замечают тебя. А ты стараешься идти спокойно, сжимая кулаки в карманах и пытаешься сдерживать слезы. Собственное одиночество чувствуется слишком остро, держит за горло. Хочется натянуть капюшон, скрыться от чужих глаз. Лишь бы не видели, не обращали внимание на тебя. Не слышали твоё хриплое дыхание, которое ты так отчаянно стремишься удержать в грудине. А оно всё равно сиплыми вздохами и мокрыми глазами рвётся наружу. Это что, истерика? Из-за того, что не смог подняться одним ходом на пятый этаж? Из-за такой мелочи? Вот только мозг тихо шепчет, что это не мелочь. Это всего лишь значит, что ты не уедешь дальше первого каскада. Для тебя это катастрофа. Блядство.

Помилуй меня, Господи. Дай мне сил. Пожалуйста, Боже.

Почему так случилось? Что ты сделал не так? Ключ-карта дрожит, когда ты прикладываешь её к замку. Дверь захлопывается с тихим щелчком, отрезает тебя от давящих посторонних звуков коридора. Это ощущается избавлением от чужих гнетущих взглядов. Единственное место, где ты можешь быть наедине с собой. Тело валится от усталости и мутной боли во всем теле. Лежать на полу около двери, которую может открыть любой и узреть тебя в таком виде и тихо плакать, — оказывается, очень опустощающе. Расслабляет немного, отрезвляет тяжёлую голову. Несмотря на то, что мысли о предстоящем старте и твоей очевидной неготовности к нему больно жгут рёбра изнутри. Но от этой тихой боли было легче. Ты ещё можешь чувствовать, а значит надо продолжать работу. Надо найти мотивацию в этих чувствах, что сейчас разрывают твоё тело. Дробят кости в мелкий порошок, прессуют и рисуют этим мелом картинки на асфальте. Они — единственное, что у тебя есть и они должны стать твоей опорой. Нельзя отказываться ещё и от того, что всегда будет с тобой. Иначе точно сойдешь с ума. Не от боли, так от собственных мыслей, которые только она и способна перебить. С носа капают слёзы и путаются в мокрых волосах. Несколько минут тишины уютным одеялом окутывают уставшее тело, мягко пеленают его в тёплый плед. Холодный пол кажется очень удобным. Зыбкий сон подползает внезапно и крадёт тебя в свои объятия. Когда просыпаешься — на улице уже темно. Миланские фонари бликуют в окнах и немного освещают комнату. Темнота крадет свет и умиротворяет одиночеством. Тело затекло от долгого сна на твёрдом полу. Спина и ноги ноют, мышцы не слушаются и не разгибаются, когда ты медленно поднимаешься на четвереньки. Хрустят шейные позвонки и этот громкий звук разрезает уютную тишину комнаты. В голове сплошной штиль. Вымотанный тренировками и бесконечным обдумыванием проката разум сейчас выдал ошибку, — мысли отсутствуют и не сливаются в бесконечный ассоциативный ряд. Их глухая тишина немного давит на стенки черепа, но это воспринимается как долгожданный глоток воды жаждущего в пустыне. Взгляд скользит по комнате. На столе и в шкафу пока что пусто, под кровать задвинуты открытые чемоданы, домашние штаны висят на спинке стула. Единственное, что выбивается из этой аскетичной обстановки — маленькая Казанская икона Божьей Матери, которую ты вчера поставил на подоконник в тщетной попытке забыть того златокудрого ангела, что так часто является в твои думы последние три недели. Его образ вспыхивает под веками, и радость от несостоявшейся на тренировке встречи пробирает тебя до кончиков пальцев. Стоит тебе пересечься с ним и, — Бог тебе судья, — ты не можешь ручаться за свои поступки. Упадешь перед ним на колени. Будешь молить его и молиться на него. Подобно течной суке выпрашивать хоть каплю внимания у того, кто так вальяжно вошел в твои мысли. Это пугает и настораживает, а потому заставляет со страхом предвкушать скорую встречу. Ты нисколько не сомневаешься, что она случится, — это вопрос времени и не более того. Ты невольно всматриваешься в блики света на маленькой рамке иконы. Единственное напоминание о вере, которое ты привез в Милан помимо нательного креста, символично прислонено к оконной раме. Кажется, оставь ты комнату проветриваться и оно упадёт, исчезнет в тёмных сумерках. Разобъётся тонкая древесина и разобьёт твою веру на маленькие осколки. Матерь Божия смотрит на тебя. Её взгляд успокаивает, и ты почти чувствуешь прикосновения ласковых рук к спине. Милосердие её взора вызывает чувство вины. Ведь она прекрасно знает о том пожаре, что ты хранишь в своих мыслях. Кого именно ты считаешь своим Богом. Кому готов молиться сутками напролёт. Кто посеял в твоём разуме греховные помыслы и кому ты позволил прорасти в сердце. Укорениться ядовитыми шипами и отравлять смертоносными цветами тело. Твоя вера нечиста. Эта грязь, от которой ты не избавился сразу же, навсегда останется с тобой. Хоть всю жизнь вымаливай свою душу у Господа. Блядство. Ноги сами подгибаются. Тупая боль в затекших мышцах немного отрезвляет, — стоять на коленях почти приятно. Молитва невольно срывается губ тихим шепотом. Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша … Заученные слова поднимались из самой сути души. Вина давила на плечи, колени болели на твердом полу. Попытки вымолить прощение за свои чувства у Божьей Матери были обречены на провал. … нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием … Ты смотришь на икону, которую ореолом окутывает свет уличных фонарей. И в этом неровном свете видишь не милосердный лик Богородицы. Он теряется, исчезает в неровных тенях, гаснет затхлым дымом церковной свечи. … и возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки … Лицо Ангела складывается золотыми кудрями. Он смеётся, запрокидывает голову и смотрит насмешливо. Легкомысленный смех колокольчиками звучит в твоей голове. … во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мёртвых, и жизни будущаго века … Вина опустошает. Ты всё ещё смотришь на Богоматерь и видишь своего идола. Идола, которого сам создал и сам наделил смыслом, — и только тебе отвечать за это перед Господом. Не сосчитать срок твоего ада, ибо идолослужители не наследуют царство Божие. Крестное знамение ложится на лоб и плечи. Рука безвольно повисает в воздухе, — стыд жжёт щеки и болью отдается в солнечном сплетении. … Аминь. Ты пару минут стоишь на коленях. Потом смаргиваешь выступившие слёзы, поднимаешься и переворачиваешь икону ликом вниз. Глухой звук эхом рвёт барабанные перепонки. Медленно садишься на подоконник, прижимаешь ноги к себе. Лоб прислоняется к холодному стеклу. Время застывает. Звёзд не видно. Мир теряет звуки. Отчаяние охватывает безнадежностью. Край горизонта золотится розовым цветом.

†††