Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Дьявол помнит о тебе,

Он в Страстную Ночь идет к воде.

Жаждет смыть с тебя позор,

Но все тщетно до сих пор.

†††

Утро наступило резко. Казалось, ты на секунду прикрыл веки, а проснулся от громкого стука в дверь. Солнце уже встало и теперь освещало комнату. Глаза резало от яркости, тело затекло от неудобной позы, — вначале на твёрдом полу, потом на подоконнике. Ручка двери пару раз дёргается. Настойчивый стук повторяется. Ты спрыгиваешь с подоконника. Ноги трясутся, в глазах на пару секунд темнеет. Виски сразу же схватывает тянущая боль. Ты поворачиваешь защёлку и дверь тут же распахивается. Вероника Анатольевна быстро заходит в комнату, аккуратно прикрывает дверь и поворачивается. Она так очевидно недовольна, что на секунду тебе становится неловко. А потом ты вспоминаешь, что сегодня твоя тренировка после обеда. Ещё рано. Тишина повисает в воздухе. Тренер рассматривает тебя внимательно, потом осматривает комнату. Чистую, заправленную кровать, сумку около двери и перевернутую икону на подоконнике. — Петя, где ты ночевал? Вопрос выбивает из колеи. Мозг не соображает. Усталость давит на плечи. Тебе бы сейчас лечь и проспать ещё сутки, вплоть до самой короткой программы. — Здесь. Она хмыкает. Долго смотрит исподлобья. — За дуру меня не держи. У тебя кровать нетронута. И почему трубки не берёшь? Ты тянешься к сумке на полу. Телефон то-ли разрядился, то-ли не включается. Стоит попробовать зажать кнопку включения, как загорается иконка робота андроида с открытым на животе люком. И надпись — recovery mode. — Петя, мне надо знать, где тебя ночью носило! Телефон видимо уже не починить. Ты неловко поднимаешь взгляд на Веронику Анатольевну. — Я спал, правда. — Где ты спал, Петя? — Я… — это звучит глупо даже в твоих мыслях. Вчерашний день прошёл в какой-то мутной дымке. Ночь вообще запомнилась только болью в коленях и блеском иконы, — ...спал на полу. Вероника смотрит на тебя как на идиота. Её выразительный взгляд скользит по твоему лицу, потом опускается на телефон в руках. — Дыхни. — Что? — Дыхни, говорю, — подходит ближе. Хватает за подбородок, держит крепко. — А то вдруг ты решил прибухнуть перед прокатами. Для храбрости, блять. Неловкий выдох срывается с губ ей в лицо. Тренер принюхивается, морщится немного. Потом дёргает тебя за шею к окну. — Глаза открой. От яркого солнечного света слезы собираются в уголках глаз. Ты держишь их открытыми, ждёшь пока Вероника Анатольевна отпустит шею. — Ладно. Когда вернёмся в Россию — проверишь желудок. — Она хмурится, но ее голос звучит вполне доброжелательно. — У тебя тренировка через три часа, идиот. А сейчас жду тебя на завтрак в столовой. Дверь захлопывается. Телефон в руке подрагивает. Заставка андроида не исчезает. Сломался, что-ли. Пару секунд ты смотришь в пол, затем медленно идёшь в ванную. Надо приводить себя в порядок. Из зеркала смотрит страшное, — лицо опухшее, глаза красные, воспалённые, а под ними тёмные круги, на лбу мелкие морщинки. Ты бы тоже подумал, что вчера слишком много выпил, если бы не помнил, что это не так. На коленях ссадины, на лбу красное пятно. Спина ноет от боли. Живот тоже болит от голода или ещё от чего, — тебе плевать. Вчера ты не съел ни кусочка, сегодня наверное можно. К тому же Вероника Анатольевна просила прийти на завтрак.

Боже, помоги мне. Пожалуйста. Помилуй меня, Господи.

Холодный душ никогда тебе не нравился. От него сводит всё тело, но сейчас важнее привести себя в приличный вид. Лицо горит под ледяными струями воды, глаза щиплет от мыла. На полочке в ванной нет шампуня. От геля для душа волосы становятся соломой и мерзко липнут к спине. Фена тоже нет. Ни в шкафчике в ванной, ни в тумбочке около кровати. Зато там лежит три презерватива и смазка. Нервный смешок вырывается против воли. Приходится наскоро просушить волосы полотенцем и собрать в пучок. Спуститься по лестнице гораздо проще чем подняться: ноги не болят, дыхание позволяет. В фойе Вероника Анатольевна неподвижной глыбой возвышается над маленькими фигурками спортсменов. Стоит подойти, как она подхватывает тебя под локоть, сжимает крепко. Легко маневрирует между людьми и тянет за собой. В столовой указывает тебе на свободный стол: — Жди, я сама тебе еду принесу. А то ты опять решишь ничего не жрать. Стул жёсткий. На нём уставшие мышцы болят сильнее. Фоновый шум успокаивает, неясные разговоры заполняют тишину в мыслях. Умиротворение длится недолго, — в столовую входит шумная компания. Ты невольно оборачиваешься и замираешь. Это американская сборная. У них на шеях — золото. Хаос вокруг замирает. Они подходят к шведскому столу, болтают о чем-то своём на английском. Так привычно и буднично, будто бы не выиграли вчера командное золото. О котором ты вообще не знал. Ты в это время стоял на коленях перед образами. Среди всех прочих выделяется Он. Его волосы золотятся в свете ламп. Спина прямая, руки держат поднос с едой. Голубые глаза мягко смотрят на блондинку рядом. Его губы шевелятся, Он смеётся. Бледное лицо светится радостью. И от этой радости сияет всё вокруг. Ты замираешь за столом. Сердце гонит кровь по венам, — тяжело, надсадно, — она глухо стучит в ушах. Зрение мутнеет и размывается на периферии. Всё тело напрягается и замирает перед той силой, что излучает Ангел. Ты неотрывно впитываешь каждое Его движение. Уши закладывает, — посторонние звуки исчезают, размываются. Боль в виске пульсирует сильнее, резко тянет кожу головы.

Боже, как он великолепен. Помилуй меня, Боже.

Ангел смеётся в разговоре со своей подругой, хлопает её по плечу. Он улыбается и от этого что-то в грудине сжимается. Мерзкое чувство неправильности происходящего горячим воском скользит по грудной клетке, оседает на ребрах и обжигает желудок. Он не должен её касаться. Его прикосновение надо заслужить, и золотая медаль на шее девушки совершенно не повод. Он светит для всех и этот свет не должен быть адресованным кому-то. Каждый может греться в Его милосердных лучах, но чтобы получить внимание Ангела недостаточно просто быть рядом. Нужно вымолить его на коленях, послушной тварью ползать под его ногами. Отдать свою душу и взамен получить верную службу, — не срок в аду, а вечное блаженство в теплых лучах ангела, который вознесся слишком высоко, чтобы оставаться наравне с Небесным Богом. Всё внутри сжимается, когда он оглядывается в поиске места, достаточного, чтобы вместить всю сборную. Ты не успеваешь опустить глаза в пол, когда ваши взгляды пересекаются. Сердце ухает где-то в животе. Мурашки пробегает по спине и ногам. Короткий миг вы смотрите друг на друга. Затем он отводит глаза и тянет своих друзей к какому-то столику. Они садятся и единственное, что ты теперь видишь — локоть белой олимпийки и золотистые кудри. Холодный пот струйкой стекает по виску. Адреналин несётся по венам, бьёт в голову. Команда “бей или беги” рушится, — ты замираешь в нелепой позе. Нога дрожит, челюсти сжаты до побелевших губ. Мир медленно обретает звуки. Боль в желудке ширится, схватывает изжогой горло. Мерзкий привкус желчи на корне языка горькой слюной заполняет рот. Вероника Анатольевна ставит перед тобой поднос с едой, — гречка, паровая куриная грудка и нарезанный огурец. — Ешь. Ты кривишь лицо, мотаешь головой. Языком катаешь горький комок слюны, но сглотнуть не получается. Из носа снова течёт и ты неловко шмыгаешь. Поднимаешь взгляд на тренера, — она глыбой возвышается над столом, но в её глазах такая грусть и тоска, что тебе становится неловко. Будто бы ты сделал что-то неправильное и непоправимое сейчас. Но ведь поддержание хорошей формы перед Олимпиадой, — это наоборот хорошо. Сегодня контрольные замеры, а ты всё ещё не уверен в своем весе. — Жри давай. А то свалишься мне в голодный обморок, — Вероника Анатольевна двигает поднос ближе. Слишком резко и агрессивно. Это так странно для неё, что ты дергаешься. Снова шмыгаешь и отводишь глаза. — Салфетку возьми и нос вытри. Ты на олимпиаде или погулять вышел? От этих слов что-то внутри рушится. Она тоже недовольна тобой. Ты делаешь недостаточно. Что ты делал вчера? — одна тренировка и силы кончились. А ведь завтра катать короткую программу. Самым первым выступать и показывать максимальный уровень. Доказывать, что заслужил это место. Что русские спортсмены что-то могут даже без поддержки федерации и флага. Что не сломался ни осенью в Пекине, ни в декабре, когда Ангел прыгнул семиквадку. Что разница между вами так велика, что тебе никогда даже не коснуться того божественного уровня. Что никогда лёд не покорится ни тебе, ни кому-либо ещё так же сильно, как покорился этому человеку. Человеку, что создал новую — свою собственную историю.

Прости меня, Господи.

Еда совершенно безвкусная, только мешается с горечью во рту. Желание выблевать её подступает к горлу, спазмами пробивается по пищеводу. Но ты жуешь и глотаешь под внимательным взглядом Вероники Анатольевны. Тянешься вытереть нос и замираешь. На салфетке остаётся кровь, — совсем немного, как от лопнувшего капилляра, но это выглядит приговором. Будто бы жизнь выходит из тебя сама. С каждой каплей пролитой над молитвами и тренировками крови. Ты комкаешь салфетку, чтобы тренер не видела засовываешь в карман олимпийки. Оставшийся день проходит мимо. Чувствуется только слабость и дикая тошнота, что прожигает глотку за ужином. Потом приходит тихий и спокойный сон, в котором кто-то мягко гладит тебя по голове. Перед веками вспыхивают голубые глаза и золотые кудри, — сладость сна приятной негой обволакивает тело.

†††