Пустотел

Книга день за днём лежала на своём месте. Пылилась. Словно в ней и правда не было никакого смысла. Пыль росла до тех пор, пока в дом не вошли новые люди. Они ходили по этим жалким двадцати пяти квадратным метрам, разглядывали серые обои, негромко обсуждали цену. Женщина говорила с сестрой по маминой линии, что-то подсчитывая, прикидывая, словно речь шла не о доме, а о вещи, которую можно легко заменить. Мигель стоял в углу. Весь в чёрном. Мать умерла от инфаркта — быстро. Она оставила после себя только этот дом и свой «фирменный» подгоревший уже давно остывший в холодильнике суп. Суровая реальность обрушилась на Мигеля внезапно. Теперь он остался под крылом этой женщины. Когда люди ушли, он стал собирать вещи: одежду, старенький ноутбук. Делал это медленно, словно тянул время. И вдруг его взгляд упал на книгу. Она была раскрыта на той самой странице, которую он открыл в последний раз, перед смертью матери. Он долго смотрел на неё, будто ждал, что она скажет что-то ещё. Но книга молчала. Тогда он просто бросил её в рюкзак, уже набитый одеждой. Почему теперь внутри было так пусто? Плакать не хотелось. Все слёзы он уже выплакал. — Мигель, ты всё собрал? — раздался голос женщины. — Люси сестра его мамы. — Мы потом ещё заедем за остальным. Поехали. Блондинка улыбалась. С виду — добрая. Но эта улыбка дрогнула и почему-то совсем не внушала доверия. Мигель кивнул, опустив глаза в пол. Было непривычно: обстановка изменилась, он уже второй день как без матери, а женщина успела присвоить их дом и продать его. Он не понимал ничего. Возможно, дом отчасти принадлежит ей, а может, она нагло врёт ему обо всём. За время с ней он замечал, как спадает улыбка с её форфорово-розового личика, как она хлопает голубыми глазами, а после закатывает их, показывая отвращение. И это ещё не всё, что он видел. Из-за того, что глаза опущены, ему неловко их поднимать. Мигель чувствует себя обузой, лишней деталью в этой конструкции под названием «полноценная семья». Парень поднял тяжёлый рюкзак и пару пакетов с вещами и последовал за женщиной, шагая по её стопам. Вдруг он остановился, обернулся, возможно, чтобы в последний раз увидеть эти пошарпанные обои, не сочетающийся в себе декор, ребристо-красно-белый ковер. Всё было такое «пошарпанное», но в то же время родное, живое. Здесь прошло его детство, в котором он часто сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушал, как мама ходит по кухне, как скрипит пол под её шагами. Тогда казалось, что так будет всегда. Обои он помнил другими — ярче, с узором, который когда-то рассматривал, лёжа на полу и придумывая фигурам на стенах имена. Потом они выцвели, местами отошли, но он так и не перестал видеть в них те же очертания. Ковёр был жёстким, колол ладони, когда он падал на него после игр. На нём он собирал конструктор, делал уроки, засыпал под старый телевизор, который показывал слишком громко и всегда фонил. Комната была маленькой, но в детстве это не имело значения. В ней умещалось всё: его страхи, радости, обиды, мечты. Он рос вместе с этим местом — медленно, неровно, как трещина на стене, которая со временем стала заметнее, но так и не разрушила дом. Мигель знал каждую царапину на мебели, каждое пятно на потолке. Знал, где скрипнет пол, если пройти слишком быстро, и где лучше поставить ногу, чтобы не разбудить маму поздно вечером... Здесь его учили быть тихим. Не мешать. Быть терпеливым. И всё это теперь оставалось позади – в этих стенах. Мама хоть и была строгой, иногда вредной, но она делала всё ради него. Денег всегда было мало, но она старалась, чтобы он вырос человеком. А теперь, всего за пару дней, он понял – жить вне этого дома, без матери, ему не комфортно. — Идём, Мигель! Хватит стоять на пороге! – вдруг прозвучал голос тёти. Он до сих пор не мог вспомнить её имя. Раньше он и не знал, что у них есть родственники... Они все жили в разных частях города, иногда даже в разных регионах. Естественно, друг с другом они ладили плохо. Брюнет двинулся к выходу. Погрузив все вещи в багажник большой машины, он попытался закрыть его, но неумело. Муж тёти, со светлыми волосами и такими же голубоватыми глазами как у его жены, который всё это время ждал в машине, вышел, строго сказал «отойди» и сам аккуратно закрыл багажник. Они сели в машину и двинулись в долгий путь. Взрослые между собой разговаривали: муж жаловался, что поехали в какую-то дыру, обсуждали, что стоит снова заправиться по дороге. Мигель почти не слушал. Он был замкнут в себе и не знал, как общаться с ними. Каждый их взгляд и жест казался чужим, давящим и непонятным. «С мамой было проще...» — эта мысль всплыла в его голове. Он снова надел наушники, закрыл глаза. Мысли о плохом сжимали грудь, как камень. Он опустил взгляд на руки, сжав пальцы в кулак. Сердце стучало тяжело, мысли метались, как мелкие камешки в пустой коробке. Ни одна из них не давала покоя. В груди стояло что-то ровное, холодное, словно важная часть его мира исчезла, но он словно не мог понять, что именно. Новый дом был намного больше, чем его прежний. Светлый, роскошный — по его меркам. Евроремонт: светло-серые обои, белые, словно облака, плинтусы; потолок в гостиной — гладкий, почти зеркальный, отражал всё, что находилось внизу. Именно там он и оставил вещи, поставив их прямо на пол. Достал лишь обгрызенную зубную щётку, тюбик пасты и свою единственную пару трусов, футболку. Переодеваться он не спешил, но тётя быстро это заметила. — Мигуль, переоденься. Ты что, снова в уличной одежде есть собираешься? Она тут же начала рыться в его пакетах, словно это была её собственность. — Что за вещи ты взял? Я же сказала — самое необходимое... А ты какие-то обноски притащил, — не унималась женщина, тяжело вздыхая. Мигель тихо произнёс, почти боясь вставить слово, глядя на разбросанные вещи: — Я Мигель. Тётя раздражённо кивнула. — Да, конечно. Мигель, — она сделала акцент на имени и выпрямилась. — Сначала искупайся. Я дам тебе вещи Жана. Она скрылась за дверью комнаты сына и вскоре вернулась со стопкой одежды и полотенцем, перекинутым через руку, протянув их Мигелю. — Вот. Пока что наденешь это. — Спасибо, — тихо ответил он. Ванная оказалась слишком большой. Светлой. Чистой. Белая плитка, стеклянная перегородка, полка с ровно расставленными бутылками. Ни одной лишней вещи. Мигель закрыл за собой дверь и несколько секунд просто стоял, не двигаясь. Тишина здесь была другой — гулкой, чужой. Даже вода в кране шумела иначе. Он разделся медленно, аккуратно сложив свою одежду на край стиральной машины, будто боялся, что она займёт слишком много места. Вода была тёплой. Слишком. Она стекала по плечам, по спине, смывая дорогу, пыль, город — но не то, что сидело внутри. Он упёрся ладонями в стену, закрыл глаза и стоял так дольше, чем нужно. Мыслей почти не было. И это пугало. Он выключил воду, взял полотенце — мягкое, пахнущее чужим порошком. Только тогда поднял глаза на зеркало. Отражение показалось лишним. Подросток с потухшим взглядом и синяками под глазами. Слишком чёрный для этого белого пространства. Будто он здесь случайно. Он отвёл взгляд. Одежда тоже была чужой. Футболка велика, рукава свисают, штаны серые, держатся только на резинке. Он смотрел на себя мельком — и ловил странное ощущение, будто примерил не одежду, а чью-то жизнь. Когда он вышел из ванной, из коридора доносился смех. Громкий. Непринуждённый. — Да ты серьёзно? — говорил муж тёти, всё ещё смеясь. — Я думала, ты шутишь! — отозвалась она. В коридоре появился Жан. Он был аккуратно одет: тёмные брюки свободного кроя, чистая олимпейка, светло бежевая рубашка под ней. Волосы светлые уложены, движения спокойные, уверенные — такие, словно он всегда знает, где его место. Увидев Мигеля, Жан сразу улыбнулся. Не широко — просто тепло. — О, подошло, — сказал он, оглядывая его. — Я же говорил, что будет нормально. Мигель неловко кивнул. — Спасибо Жан сделал шаг ближе — легко, будто это было самым естественным делом на свете. — Если что, бери. Мне не жалко. Всё равно половину не ношу. Он сказал это просто. Без снисхождения. Без той осторожности, от которой обычно становится только хуже. Из гостиной снова донёсся смех. Жан обернулся и закатил глаза. — Они опять вспомнили, как я в детстве застрял в лифте и орал, — сказал он тише. — Это надолго. Потом посмотрел на Мигеля: — Пойдём? Или хочешь сначала отдохнуть? Мигель на секунду задумался. И впервые за весь день ответил не автоматически — Пойдём Жан кивнул, будто другого ответа и не ожидал, и пошёл рядом — не впереди и не сзади. Просто рядом. И в этом новом, слишком светлом доме, где всё было чужим, это «рядом» вдруг оказалось самым важным. Придя на кухню, Жан заглянул в холодильник. Он доставал продукты один за другим, раскладывая их на столе, и, будто между делом, произнёс: — Давай приготовим ужин вместе, хорошо? Ты ведь не устал сегодня? Мигель стоял чуть в стороне, но рядом, наблюдая, как Жан уверенно движется по кухне. — Ты умеешь готовить? — неуверенно спросил он. — Я просто... ни разу не готовил. — Да это проще простого, — пожал плечами Жан. — Я ещё в детстве научился. Родители часто были на работе. В этот момент на кухню зашла Люси. Улыбаясь, она легко стукнула сына по затылку — Жан, переоденься сначала. Вы что, готовить собрались? Жан только рассмеялся и посмотрел на неё: — Да. Мигель хочет помочь. Он повернулся к Мигелю — Помой пока грибы и зелень, хорошо? Я быстро. Закрыв холодильник, Жан ушёл в свою комнату. Мигель взял зелень, грибы и стал мыть их под холодной водой. Люси тем временем включила газ и поставила кастрюлю с водой. Некоторое время на кухне стояла тишина — слышно было только журчание воды да негромкий стук посуды. На столе появилась разделочная доска и нож. Мигель аккуратно выложил вымытые ингредиенты. Люси подошла ближе. — Ты раньше готовил? — спросила она. — Нет... — он коротко взглянул на неё. — Обычно готовила мама. Я не вмешивался. — Тогда давай научу, — спокойно сказала Люси. Не потому-что хотела этого, а лишь ради того, чтобы он не испортил их ужин. Она принесла вторую доску и нож, встала рядом и начала нарезать грибы, параллельно объясняя, как держать нож и куда убирать пальцы. Всё это происходило без спешки, почти буднично. Казалось, она пытается стать ближе. А может, Мигелю просто хотелось так думать. Он начал повторять за ней, неловко, но стараясь. Какое – то они работали молча. Потом Люси снова заговорила: — Жан иногда слишком самоуверенный. Но он не со зла. Если будет болтать лишнее — не принимай близко. — Ага, хорошо Он ответил ей и тишина вновь затянулась пока не присоединился Жан. Люси ушла с кухни со словами — Надеюсь вы справитесь вдвоём, я пойду прилягу Жан угукнул продолжив дело вместе с Мигелем — Ого — вдруг удивился Жан наблюдая за нарезкой брата — У тебя очень хорошо выходит нарезать, а говорил, что ничего не умеешь Вскоре всё было готово, и Жан встал у кастрюли — помощь Мигеля больше не требовалась. Он уже уверенно крутился у плиты, помешивая суп. — Ты, кстати, когда школу перестал посещать? — спросил он будто между делом. — Мама сказала, что когда мы забирали документы, у тебя была куча пропусков... И директор такую чушь нёс — спрашивал, не ты ли довёл маму до смерти... Жан запнулся. — Прости. Наверное, не стоило это говорить. Мигель сжал кулак. Не для удара — просто чтобы удержать внутри то, что резануло слишком глубоко. Слова врезались в него, одно за другим, но он молчал, стараясь не выдать себя. Жан обернулся, чтобы взглянуть на него, и в этот момент рука с половником задела край кастрюли. Он айкнул, успев удержать её, но всё же обжёгся о раскалённые ручки. И после уже громче крикнул хмурясь тряс руками, словно это могло помочь. На его крик тут же сбежались родители. Люси схватила сына за руки, дуя на покрасневшую кожу, суетливо приговаривая что-то своё. Отец недовольно буркнул: — Не его это место на кухне, Люси. Готовь сама. Вечно он обжигается. Пробурчав, он ушёл. — Мигель, достань аптечку в шкафу Тот молча, быстро вынул её из шкафчика и передал тёте. Пока она обрабатывала руку сына, Мигель следил за супом, не давая ему выкипеть. Когда всё улеглось, они сели ужинать. Суп, приготовленный мальчиками, уже остывал в тарелках. Царила тишина. Все ели, успокоившись. — Завтра поедем подавать документы Мигеля в школу, — вдруг сказала Люси. — А потом сразу на похороны. Уже третий день... дни так летят. Отец подхватил разговор, Жан что-то ответил, и беседа потекла дальше. Мигель ел молча — он всегда молчал за едой. Он так и не ответил на вопрос о школе, но, похоже, это больше никого не волновало. После ужина посуду вымыли и расставили на сушилке. Вскоре парни оказались в спальне. Жан застелил кровать, а потом с протяжным стоном плюхнулся на неё и растянулся на всю ширину. Мигель сел на край, наблюдая за братом. Он заметил, что Жан всегда так вытягивается перед сном, и это почему-то его забавляло. Он улыбнулся — и Жан тут же это заметил, приподнявшись на локтях. — Что? Смешно? — усмехнулся он и, смеясь, ударил Мигеля подушкой. — Нет. Просто вспомнил одну глупую шутку. — Какую же? — последовал вопрос и ещё один удар. — Да забей. Бред. Тебе не нужно делать домашку? — Не уходи от темы, — Жан снова замахнулся. Мигель рассмеялся, перехватил вторую подушку и ответил ударом, поднявшись с кровати. — У тебя вообще-то ожог, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Какой-то ты слишком настырный. Ожог был несерьёзный — через три дня боль обычно утихает. Только не всегда третий день приносит облегчение. Вскоре они успокоились и легли рядом, глядя в потолок, усыпанный светящимися звёздами. — Так почему? — спросил Жан, не отводя взгляда с потолка. Будто даже звёзды знали, о чём идёт речь. Мигель не сразу понял вопрос. Он повернулся к брату, ожидая продолжения, но его не последовало. — О чём ты? — Почему ты забросил школу? — А... Он замолчал. Он не привык говорить о себе. Возможно, ему было стыдно. — У меня там не было друзей. Мы не сошлись интересами. Я не понравился одноклассникам, а учителя занижали оценки из-за неприязни... — он пожал плечами. — Вот и перестал ходить. Появлялся редко. Жан слушал его внимательно — это было понятно по тихому дыханию, которым он старался не перебить. Потом глянул на Мигеля, словно хотел что-то сказать, но не сразу решился. — Понял, — наконец произнёс он. — Тогда они дураки. Он легонько задел его плечом, улыбнувшись, и выключил светильник, устраиваясь удобнее и зарываясь в одеяло. — За эти два дня я вижу тебя только с хорошей стороны. Думаю, наши одноклассники тебе понравятся. А теперь давай спать. Жан лёг на бок, ещё немного поёрзал на месте — и вскоре уснул. Мигель остался лежать рядом. Сон пришёл сам, тихо и незаметно, и он тоже уснул.