Однажды я вернусь

***

— Юль, привет. Слушай, тут к тебе мент приходил. Чего ты натворил? — голос Рудика, или попросту Рудольфа, его друга и коллеги по кафе «Шоколадное чудо», звучал взволнованно. — И он, кстати, не местный. Город… э-э… я не запомнил название. Короче, не из Москвы. Юлиан замер, прижимая телефон к уху. Он сидел в больничном коридоре, у палаты матери. — Н-ничего я не творил. Понятия не имею. — голос его дрогнул. — А он сказал что-то? В голове лихорадочно заметались мысли. Милиция… единственный раз, когда он с ними столкнулся, был тем вечером, когда он шёл из больницы домой. Его остановили, привлекли в качестве понятого: в машине сидели милиционеры и изымали у какого-то мужчины часы. У Юлиана был с собой паспорт. Был ещё какой-то парень, второй понятой, но Юлиан его плохо запомнил — он очень оробел. Ему хотелось только одного: чтобы его поскорее отпустили. Но быстро не получилось. У них обоих взяли объяснения — что они действительно присутствовали при изъятии. Милиционеры никуда не торопились, делали всё неспешно, с чувством, с расстановкой. Домой Юлиан попал поздно. Повезло ещё, что в отдел не повезли — места в их машине не было. — Может… по тому делу, где я был понятым? — робко предположил он. — Помнишь, я тебе рассказывал? — Да, помню, — отозвался Рудик. — В общем, он в среду придёт в кафе опять. Разберёшься. — Помолчал и спросил осторожно: — Как мать? Юлиан сглотнул. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. — Плохо. Врачи говорят, что скорее всего… — он замолчал, не в силах выговорить это слово. «Умрёт». Оно было слишком страшным, чтобы произносить его вслух. — Держись, старик, — тихо сказал Рудик. — До встречи. Юлиан убрал телефон и уставился в белую больничную стену. Теперь у него было две проблемы: мама и какой-то мент из другого города. И он понятия не имел, какая из них страшнее. — Семёнов, опять сидишь? Иди домой, горе луковое! Как только будут изменения — сразу тебя вызовем. Чего мотаешь себе нервы? Думаешь, она не чувствует твоё состояние? — Добродушная врач Софья Павловна присела рядом на стул к Юлиану. — Посмотри на себя в зеркало. Не спишь, глаза тусклые, синяки... Она вздохнула, поправила халат и заговорила тише, почти по-матерински: — Ты пойми: твоей маме оказывают всю необходимую помощь. Я не могу тебя пустить в палату — не положено. Хотя, если честно, и тут тебе сидеть нельзя. Но кроме этого... — она помолчала. — Я понимаю тебя. Я бы сама на твоём месте не просто сидела, а таранила бы все двери, чтобы меня пустили. Но это издержки моего характера... нда. — Она усмехнулась. — А в целом я тебе повторяю: перестань ходить сюда каждые свои выходные. Отдохни. Выспись. Погуляй. Осень-то какая! — Какая? — спросил Юлиан мрачно, не поднимая головы. — Ну какая, какая... — Софья Павловна даже руками всплеснула. — Тёплая, красивая! — Мне не нужно. — Нужно! — твёрдо сказала она. — А то окажешься рядом с матерью. Этого ещё не хватало. Иди отседава. — Она перевела дыхание. — Телефон материн работает? — Да. Вот он. — Юлиан машинально полез в карман и показал телефон. — Вот и хорошо. — Софья Павловна помолчала, а потом вдруг сменила тон на тёплый, ласковый, почти как у мамы. — Юлиан, ты пойми: сейчас всё зависит только от её организма. Понимаешь? Но она правда чувствует твою тревогу. Как бы это странно ни звучало. — Я знаю, — тихо ответил Юлиан, опустив голову ещё ниже. — Но вдруг я уйду, а она очнётся... — Если так случится, я сразу. — Софья Павловна наклонилась к нему. — Понимаешь? Сразу тебе позвоню. — Софья Пална! Вас к телефону! — донёсся из коридора голос медсестры. — Иду! — откликнулась врач. Она встала, на секунду задержалась, потрепала Юлиана по голове и быстро скрылась в ординаторской. Юлиан не ушёл. Он продолжал сидеть на том же стуле, упираясь взглядом в белую стену палаты, за которой находился единственный родной ему человек.

***

Они с матерью приехали в Москву три года назад из Обнинска. Мать познакомилась с мужчиной — хорошим, перспективным. Юлиану в то время было уже двадцать два, и он был совершенно не против того, что мать строит своё счастье. В Обнинске у них была трёхкомнатная квартира. Её продали и, переехав в Москву, купили однокомнатную — хорошую, уютную, в спальном районе, недалеко от ВДНХ, на улице Б. Люльки, на пятом этаже. Была у этой квартиры одна особенность, из-за которой цена оказалась ниже: прямо возле дома проходило Казанское направление Московской железной дороги. И в непосредственной близости находилась станция Люберцы-1. Круглосуточно за окнами раздавался грохот проезжающих составов. Но их это не напрягало. Наоборот — в этом ритме было что-то успокаивающее, живое. А прямо за домом начиналась небольшая, но очень красивая полоска деревьев и полевых цветов. Рядом — магазины, остановка трамвая. Всё было удобно. А к грохоту поездов они привыкли быстро. Он стал просто частью жизни — как дыхание, как шум дождя, как тишина перед рассветом. К сожалению, у матери с её мужчиной ничего не вышло. Но она унывать не стала. В Москве у неё была подруга — Софья Павловна. Да-да, та самая врач из больницы, которая так строго отправляла Юлиана домой. На работе она иначе и не могла. А вне работы тётя Софа, как называл её Юлиан, была сейчас для него… не вместо матери, нет. Но как мать. Тётя Софа обладала хорошими связьями — такими, что позволили матери Юлиана открыть небольшой магазин с польской одеждой, которая в то время пользовалась огромным спросом во всех городах. И мать даже планировала открыть точно такой же в Обнинске. Юлиан в армию не ходил — мать приложила все усилия, чтобы этого не случилось. Она жутко, до одури, боялась дедовщины. Хотя сам Юлиан был бы не против туда пойти — закалить характер и всё такое. Но спорить с матерью не стал. Мать мечтала, что Юлиан поступит в институт, получит образование и добьётся в жизни гораздо большего, чем она. Но Юлиан ещё в девятом классе решил, что пойдёт работать — именно официантом или администратором в гостиницу. Учиться ему было откровенно скучно. Школу он закончил с одной тройкой и, получив аттестат, наотрез отказался учиться дальше. А вот устроиться официантом он смог только тогда, когда они уже жили в Москве и в его жизни появился друг — Рудольф. До этого момента он во всём помогал матери в её развивающемся бизнесе. Делал всё, о чём она просила. Но сильно не вникал.

***

С Рудольфом они познакомились при очень странных, почти комичных обстоятельствах. Юлиану ещё со школы нравились мальчики. Отчаянно и сильно. Осознавая это, он противился этому чувству как только мог. С девушками у него не складывалось — совсем. Но и особенных отношений с парнями тоже не было. Юлиан был закрыт для общения в обоих направлениях — он просто не знал, как подступиться, с чего начать, кому можно довериться. Конечно, ему хотелось общаться. И тогда он завёл анкету на сайте знакомств — решил попробовать познакомиться с девушкой. Пообщаться сначала в переписке, без риска, без лишних глаз. Прикрепил своё лучшее фото, вписал имя, но первым писать не решался. Всё ждал, смотрел, листал чужие анкеты. И однажды ему пришло сообщение от девушки без фотографии, с ником Вирджиния. Юлиан подумал немного — и ответил. Они стали переписываться. Вели задушевные беседы, Юлиан не видел свою собеседницу, хотя имя понравилось очень. А потом Вирджиния вдруг предложила встретиться, пообещав, что при встрече Юлиан будет приятно удивлён. И он был удивлён. Купив один цветок, Юлиан пришёл на свидание. А вместо девушки к нему подошёл парень. Высокий, худощавый, улыбчивый. Смущаясь, он сказал: — Я и есть Вирджиния. И я Рудольф. Увидев, что Юлиан с цветком и как он ошарашен тем, что Вирджиния оказалась парнем, Рудольф беззлобно рассмеялся, взял цветок из рук Юлиана и сказал: — Ну, это же мне. А я против цветов ничего не имею. Пойдём, я всё тебе объясню. Они отошли к скамейке, и Рудольф, всё ещё смущённо улыбаясь, заговорил: — У меня есть друзья… ну, знаешь, такие приколисты. Мы иногда играем в карты на желание. И я проиграл. Они пожелали, чтобы я завёл анкету на сайте знакомств от имени девушки и влюбил в себя того, кто первый попадётся из парней. Мне попалась твоя анкета, ну я тебе и написал. По идее, я должен был тебя кинуть, но… — он запнулся. — Ты оказался таким близким мне по духу и рассуждениям человеком, что я заинтересовался тобой всерьёз. Даже сказал друзьям, что не могу выполнить их желание до конца. Отделался щелбанами и шишкой на лбу. — Он смущённо потёр лоб, хотя сейчас, конечно, никакой шишки там уже в помине не было. — И я продолжил с тобой общаться. Но я же не девушка… я просто хочу с тобой дружить. — Рудольф поднял глаза на Юлиана. — Ты не в обиде за мою такую шутку? — Нет, не обиде. Так у Юлиана не случилось девушки. Зато случился лучший друг. Они стали очень близкими — настолько, что однажды Юлиан рассказал ему о своей тайне. Рудольф выслушал, подумал и ответил: — Ну, Юль… честно? Это не моё дело. Вот совсем не моё. Но я благодарен, что ты мне доверяешь. Я очень это ценю. И никогда тебя не предам. Потом Рудольф случайно нашёл объявление о том, что открывается кафе «Шоколадное чудо». И они вместе с Юлианом вот уже год как устроились туда официантами. У Рудольфа оба родителя хорошо зарабатывали, и для него эта работа была скорее «за компанию». А Юлиан и деньги зарабатывал, и получал удовольствие от сбывшейся мечты. Жизнь удалась. А наличие такого друга, как Рудольф — того, с кем можно было обсудить всё на свете, любые темы, любые вопросы, рассказать то, что на сердце, в душе, в голове, — делало её ещё лучше, ещё теплее. Пока два месяца назад не случилось то, что случилось.

***

Мама — всегда такая бодрая, улыбчивая женщина — вдруг стала бледной, осунулась, перестала спать и есть, похудела. Головные боли и боли в желудке стали частыми гостями. Софья Павловна долго уговаривала её пройти обследование, но мама никак не могла выкроить на это время. А потом — один раз на работе упала в обморок. Скорая доставила в больницу. Там она пробыла два дня, и её выписали домой — с направлением. Но её сразу взяла в оборот Софья. — Ангелина. Нет никаких «завтра» или «послезавтра». Я тебя знаю. Давай сегодня. Или я пришлю за тобой санитаров, и они привезут тебя насильно. — Ок, я сдаюсь, — Ангелина Васильевна устало улыбнулась. — Но кто будет заниматься моим магазином? Юлька ничего не понимает и не хочет учиться. — Она вздохнула. — Я не хочу потерять всё, что сейчас имею. — Не переживай. Давай я решу этот вопрос, — твёрдо сказала Софья Павловна. — Есть у меня проверенный человек. Напиши ему доверенность на управление твоим бизнесом. И я уверена: ты останешься довольна, когда выйдешь из больницы. — Софья… Ты всегда была моей спасительницей. — Ну, Гель, а зачем тогда нужны друзья? — Софья Павловна улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько бывает только у тех, кто прошёл с тобой не один круг ада. — Друзья для того и посылаются, чтобы в трудную минуту подставить плечо. Чтобы ты знала: даже если всё рушится, есть тот, кто поддержит, не даст упасть и напомнит, за что стоит бороться. А иногда — просто посидит рядом в тишине, когда слова уже не нужны. Ангелина Васильевна легла в больницу через две недели. Обследование показало: необходима срочная операция. Её сделали. Но маме Юлиана это, скорее всего, не помогло — потому что вскоре после вмешательства она впала в кому. Юлиан толком и не понимал, что случилось с мамой. Но всем сердцем верил: однажды она очнётся. И вот теперь Юлиан все свои выходные проводил на стуле рядом с палатой. Конечно, Софья Павловна разрешала заходить к маме на час, иногда на два. Но быть в палате весь день было запрещено. И поэтому чаще всего Юлиан проводил время именно там — в коридоре, на жёстком больничном стуле, мысленно разговаривая с мамой обо всём, что было у него на сердце и в душе. Он рассказывал ей о работе, о Рудольфе, о том, какая за окном осень. Иногда просто молчал и представлял, что она его слышит. Это было единственное, что ему оставалось.

***

Юлиана иногда приглашали на подработку — тоже официантом — на различные мероприятия. И конечно, Рудольф и администратор кафе, та самая улыбчивая девушка по имени Людочка (так её называли все сотрудники и постоянные посетители, именно Людочка и никак иначе), знали, что сегодня, в среду, Юлиан будет на презентации «Ситроен». И адрес им, разумеется, был известен. Но милиционер совсем не вписывался в планы. Зачем Юлиана беспокоить там? У него и без того забот хватает. И поэтому они, не сговариваясь, ответили отрицательно, когда Платон спросил адрес мероприятия. И возможно, это было самым правильным решением — учитывая ситуацию Юлиана. Юлиан на мероприятии был уставший — это чувствовалось в каждом движении, в лёгкой тени под глазами, в том, как он старался держать спину ровно, хотя сил уже почти не осталось. Но он держался. Как всегда собранный, как всегда на месте. Всех поделили по направлениям. Кто-то разносил еду, кто-то — напитки. Еду носить было легче, поэтому её отдали девушкам. Парням досталось спиртное — подносы с бокалами, которые нужно было держать ровно, лавируя между гостями. Юлиан двигался по залу, привычно скользя взглядом по лицам, по столикам, по пустым бокалам. Работа есть работа. И вдруг он замер. Нет, не заметил. Он увидел. Его невозможно было не увидеть. Красивый. До умопомрачения. До дрожи в коленях. Высокий, с тёмными волосами, с глазами, в которых, кажется, можно было утонуть, даже не успев испугаться. Он стоял у постера и рассматривал его с таким спокойным, сосредоточенным видом, будто вокруг не было ни души. Будто весь этот зал, вся эта суета — просто шум, сквозь который пробивается только он. Юлиан почувствовал, как сердце пропустило удар. А потом забилось часто-часто, сбивая дыхание. «Кто это?..» — мысль была короткой, почти панической. Руки чуть дрогнули, поднос качнулся, но он вовремя взял себя в руки. «Спокойно. Ты просто работаешь. Просто проходишь мимо». Но пройти мимо оказалось невозможным. Он подошёл ближе. Бокалы на подносе тихо звякнули — или это у него внутри всё звенело? — Простите, господин… — голос прозвучал ровно, но где-то глубоко внутри он сам удивился, что вообще смог говорить. — Вы хотите что-нибудь? Мужчина обернулся слишком резко. На мгновение Юлиану показалось, что сейчас всё полетит на пол. А потом их взгляды встретились. И мир остановился. Юлиан забыл, что нужно дышать. Забыл, что нужно улыбаться гостям. Забыл, что вообще существует что-то, кроме этих глаз. В них было не просто любопытство, не мимолётное влечение. Там было узнавание. Узнавание души, которую он, возможно, искал всю жизнь, даже не осознавая этого. «Что это?» — Юлиан не мог отвести взгляд. Не мог. И не хотел. А в глазах мужчины он увидел отражение своего собственного изумления. Там читалось то же самое, что бушевало в нём: шок, трепет и, самое главное — ответ. Ответ на его внезапное, ошеломляющее чувство. В этот миг он понял: это не игра воображения. Это взаимно. Искра, зажёгшаяся в нём, вспыхнула одновременно в другом. Молчаливое признание, невысказанное обещание, начало чего-то невероятного. Мир вокруг ожил, но теперь он был другим. Наполненным светом, музыкой и предвкушением. Юлиан понял: эта случайная встреча изменила всё. И он был готов шагнуть навстречу этому новому, неизведанному чувству, которое уже успело поселиться в его сердце. Мужчина от спиртного отказался, но попросил принести еду. Юлиан, не чувствуя ног под собой, пошёл за подносом с едой, прихватив тонкое фарфоровое блюдце. Но когда подошёл, не успел даже открыть рта — девушка, не менее красивая, чем тот мужчина… она… оказалась женой. И сразу — СРАЗУ — закрыла от глаз Юлиана предмет его такой внезапной влюблённости. Юлиан дождался, когда она выберет с подноса то, что, по её мнению, понравится мужу, и сразу ушёл. Сердце стучало как бешеное. Эмоции переполняли его, и он не смог удержаться. Позвонил в кафе и попросил позвать к телефону Рудольфа. — Рудик… я… я… — Что случилось? Что с твоим голосом? Где ты? Мне приехать? — Рудольф разнервничался — может, случилось что-то с матерью Юлиана? То самое страшное… Юлиан услышал, как дрожит голос друга, сразу взял себя в руки и уже более спокойно сказал: — Я на мероприятии. Всё хорошо. Но со мной случилось странное… я… я, кажется, влюбился. Пауза. Молчание. — В кого? — осторожно уточнил Рудольф, хотя по голосу понял. Предположил. Не в девушку. — Я не знаю, кто он. Гость. Но он женат. Он с женой. Но, Рудик, я почувствовал ответное… то, что ты когда-то мне говорил. Всё именно так, как ты говорил. — Юль, успокойся. Выпей воды, подыши. Завтра утром я заеду за тобой на машине. Возьму у отца, и мы спокойно поговорим. Держись и не высовывайся. Если он с женой — это не твой человек. Понимаешь? Чужой. — Да. Конечно. Я понял. Спасибо, Рудик. До завтра. — Вот и молодец. Я заеду раньше, в семь утра. — Да. Спасибо большое. Буду готов. Юлиан покрутил в руках телефон, спрятал его в карман и, как сказал Рудик, не высовывался. Старался проходить к тем гостям, от которых тот самый мужчина был в другой стороне. А потом, когда мероприятие закончилось, он видел, как его супруга, быстро схватив за рукав, вывела его из помещения. «Как же всё странно получилось, — думал Юлиан, стоя в опустевшем зале. — Может, я выдал желаемое за действительное? Может, и не было никаких импульсов? И это моё воображение? Да. Скорее всего». Но из головы не выходил взгляд. Тот самый — пронзительный, глубокий, такой, какой Юлиан всегда представлял в своих мечтах. Особенно после задушевных разговоров с Рудольфом. А Рудольф действительно говорил ему: когда появится его человек, Юлиан сразу почувствует это сердцем. Он почувствовал. И что теперь? Как же жаль, что судьба так насмешливо подарила ему этот взгляд, но человек — занят. Чужой. Не свободный. А значит, Юлиан всё придумал. Значит, надо успокоиться. Дышать. Делать, как сказал Рудольф. А ещё Юлиан не знал, чего бояться больше: бушующих в нём странных, внезапных чувств и того отклика, что исходил из прекрасных глаз мужчины. Или другого. Того, что терзало сильнее всего. Он несвободен. Женат. А значит — ничего не будет. И это почти облегчение: не придётся ничего решать, ничего делать, ни в чём разбираться. Но если бы… если бы он был свободен? Если бы это могло случиться? Что тогда? Как себя вести? Что говорить? У Юлиана ведь никогда не было отношений. Вообще никаких. Кроме, конечно, с Вирджинией… но это не в счёт. Это друг. И эта мысль пугала его едва ли не сильнее, чем невозможность. Потому что невозможность — это тишина. А возможность — это неизвестность. Ему не пришлось рано вставать по той простой причине, что он не спал. Крутился, вертелся в постели — то сбрасывая с себя одеяло, то наоборот, кутаясь в него или накрываясь с головой. Мысли были быстрыми и рваными, и Юлиан никак не мог склеить, собрать их в единый поток.

***

В пять утра он встал. Умылся холодной водой, выпил наскоро чай с блинчиками, которые тётя Софа дала ему ещё вчера утром, и стал ждать Рудольфа. — Привет. Выглядишь плохо. Не спал? — Рудольф откинулся на водительское сиденье и рукой провёл по волосам севшего рядом Юлиана. Увидел глаза. Всё понял. — Нет, — мотнул головой Юлиан. — Не мог уснуть. — О чём думал? — Ни о чём. Мысли… тупые… не хочу говорить. — Нет уж, ты давай рассказывай. Я чего зря в такую рань поднимался? Мимо пронёсся железнодорожный состав. Грохот вагонов и гудок заставили их замолчать. Когда шум стих, Юлиан тихо сказал: — Вот как этот паровоз… так и вчера пронёсся мимо меня тот… — Он поднял глаза на Рудольфа. — Рудик, ты не представляешь, какой он красивый. — Конечно, не представляю, — хмыкнул Рудольф. — В отличие от тебя, для меня все мужики на одно лицо. Ну? И как же он красив по-твоему? Юлиан смущённо, с алой краской на щеках, выдохнул: — Как… как греческий бог. И сбивчиво, детально, рассказал всё. Внимательно выслушав друга, Рудольф задумчиво сказал: — Во блин… Санта-Барбара прямо. Но самое стрёмное, что ты теперь боишься и того, что не случилось, и того, что могло бы случиться. Бойся уже чего-то одного, ладно? — Он хмыкнул, но тут же посерьёзнел. — А если серьёзно… я могу тебе сказать только одно. Рудольф помолчал, подбирая слова. — Это небольшое приключение явно пошло тебе на пользу. Вон, глаза горят, щёки порозовели, и мысли… — Он хотел сказать: «мысли стали другими — не о матери», но вовремя остановился. Испугался, что этим вернёт Юлиана в привычное русло боли и переживаний. Пусть хоть немного отвлечётся. Даже так… с грустью. — Мысли… они улягутся, — закончил он. Юлиан молча кивнул. Рудольф завёл машину, и они тронулись с места — в утро, в Москву, в новый день, который всё равно наступит, несмотря ни на что.

***

— Юлиан, иди давай, там тот мент пришёл. И захвати кофе. Он заказал. Ох и красивый же он! Просто сказка! — Людочка закатила глаза и прижала руки к груди, изображая вселенский восторг. — Красивее видали, — пробормотал Юлиан, и сердце его тут же ухнуло вниз. Утонув в своих мыслях о вчерашнем видении, он совсем забыл о милиционере, который его разыскивал и обещал прийти в среду с утра. А сегодня как раз среда. Утро. И он пришёл. Как и обещал. У Юлиана затряслись руки. От страха? От волнения? Он и сам не знал. Он заглянул за барную стойку — там уже стояла чашка с ароматным кофе. Поставил её на уютный поднос и, собравшись из последних сил, почти бодро направился к столику, за которым сидел тот самый милиционер, о котором ему ещё два дня назад говорил Рудик. Он шёл и не знал, что увидит. Не знал, что скажет. Не знал, что чувствует. А потом поднял глаза.