Однажды я вернусь

***

Юлиан стоял у столика с подносом в руках. На подносе — чашка с кофе, и жидкость в ней пошла мелкими волнами: дрожь в руках, не прекращавшаяся со вчерашнего вечера, сейчас, в момент узнавания, стала только сильнее. — Вот ваш кофе. И мгновенно его глаза снова поймали тот самый взгляд. То самое ощущение, которое сильным, невидимым, но осязаемым потоком исходило из глаз напротив. Это было как ток. Как воздух, который вдруг стал плотнее. Как безмолвное «я здесь, я тебя вижу», от которого внутри всё переворачивалось. — Здравствуйте! Меня зовут Платон Мануилиди, я следователь УВД города Сургута. Мне нужно допросить вас в качестве свидетеля. — Он протянул удостоверение. — И спасибо за кофе. Платон говорил уверенно. Почти. Привычные слова, которые он произносил каждый день на протяжении девяти лет, а то и по нескольку раз на дню, вдруг давались с трудом. Он не узнавал собственный голос. Не узнавал тембр. Всё вокруг стало каким-то мягким, воздушным и совершенно нереальным. Какой следователь? Какой допрос? В голове снова родилось то самое чувство: «К чёрту всю эту формальность! К чёрту всё!» Нужно вскочить. Схватить за руку. Боже, эти глаза — ажурные до одури, небесные… Но Платон, как и вчера, разогнал мысли-демонстранты. Они стояли с плакатами, на которых огромными буквами было написано: «Я ХОЧУ ТЕБЯ», а кое-кто из них даже выкрикивал: — Давай, не будь трусом! Хватай! Это твой единственный шанс! К счастью, ему хватило мгновения, чтобы справиться с этим внутренним митингом и продолжить разговор. — Да, конечно. Я готов. — Юлиан продолжал стоять, не решаясь даже пошевелиться. — Но я не совсем понимаю: что именно я сделал? — Да вы присядьте, в ногах правды нет, — Платон указал на стул напротив. — Ну, или давайте я тоже встану, чтобы разговор был на равных. Он поднялся. И оказался слишком близко. Сильно близко. Юлиан пошатнулся — и Платон машинально схватил его за локоть, чтобы придержать. Поднос с грохотом рухнул на пол. Все, кто был в кафе, разом замолчали и дружно посмотрели в их сторону. Этот общий взгляд вывел обоих из ступора. — Послушайте, Юлиан… — Платон отпустил локоть, но тепло его пальцев, кажется, осталось на коже. — Я хотел бы допросить вас на нейтральной территории. Вы не против? — Нет. Не против. — Юлиан поднял поднос и прижимал его к груди обеими руками, словно щит. — А где? — Ну… может, на улице? Там тепло сегодня. Вы оденьтесь. А я пока выпью кофе. Юлиан кивнул. Он не был против. Его сердце разрывалось — и от страха, и от предвкушения. Он развернулся и пошёл одеваться.

***

— Юль, ты куда? — Рудольф подскочил к другу и замер. Юлиан был в возбуждённом состоянии: щёки алели, глаза — мутные, но с проблеском огоньков, в которых смешались и счастье, и страх. — Рудик… это он. Понимаешь? ЭТО ОН. — В каком смысле? Этот мент? Он… он… — Рудольф округлил глаза от осознания, что так не бывает. Что это невозможно. Но это происходило прямо сейчас. — Да! Рудик, да! Это вчерашний мой… Платон. Его зовут Платон. Всё, я пошёл. Юлиан переоделся, пока Рудольф переводил взгляд то на него, то в приоткрытую дверь, ведущую в зал. Оттуда было отчётливо видно, как этот мент по имени Платон жадными глотками пьёт кофе. — Удачи, Юль. Ты вернёшься? — Конечно. Мы же только поговорим. Я надеюсь, меня не арестуют, — попытался пошутить Юлиан и, натянув на лицо глупую улыбку, вышел в зал. — Я готов. Юлиан теперь был в своей одежде: светлые джинсы, хлопковая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и тёплая куртка синего цвета. Без шапки. На Платоне — вчерашний свитер с большим воротником, тоже джинсы, только тёмные. Куртка своя, в которой приехал. Пальто одевать не стал — комфортнее было в своей, проверенной временем. Когда они вышли на улицу, со стороны они выглядели не как следователь и свидетель, а как друзья — близкие по духу и образу. Случайные прохожие, наверное, даже не догадались бы, что эти двое знакомы всего несколько минут. На улице действительно было тепло. Дул лёгкий ветерок, солнце всё ещё припекало — редкий подарок поздней осени. Платон на секунду задумался. Сейчас он его допросит. И всё. Его миссия на этом закончится. И совершенно точно поводов увидеть Юлиана ещё раз не будет. НЕ БУДЕТ. …Если только не найти. Платон нашёл. Нашёл возможность ещё раз увидеть Юлиана — по совершенно не надуманным основаниям. Конечно, так делать было нельзя. Но Платон пошёл по пути: «Если очень хочется, то можно». Он глубоко вздохнул и повернулся к Юлиану. — Юлиан, я предлагаю поступить следующим образом. Сейчас мы с вами поговорим, я задам вопросы, вы, конечно, ответите. Я, к своему стыду, забыл взять с собой  бланк протокола допроса. Сегодня вечером я запишу всё, что вы скажете, а завтра… — он сделал паузу, — завтра я приду к вам сюда ещё раз. Вы прочитаете и распишетесь. Идёт? Юлиан слушал и не мог поверить. Завтра. Он увидит его завтра. Ещё раз. — Идёт, — выдохнул он, наверное, слишком быстро. Но ему было всё равно. Он сразу согласился.

***

Они дошли до первой попавшейся скамейки — той самой, что была скрыта от глаз прохожих большими кустами. Листва на них ещё держалась густо, вопреки календарю, и создавала ощущение, будто лето всё ещё здесь. Ещё немного, ещё чуточку — и можно было бы поверить, что за этими ветками нет ни Москвы, ни проблем, ни завтрашнего дня. Только они двое. Только эта скамейка. Только тишина, которую так не хотелось нарушать.  Они сели на скамейку, и Платон достал маленький диктофон. — Вы не против, если я запишу нашу беседу? Чтобы потом легче было писать допрос. Этот диктофон пару лет назад Платону подарил один адвокат — Боря Малкин. Диктофон был небольшой, помещался в карман куртки. Платон использовал его редко, но всегда носил с собой. И сейчас, в последний момент, вспомнил, что он очень замечательно придётся кстати. Платон просто хотел записать голос Юлиана. На память. Зачем? Он пока не знал. — Нет, не против. — Юлиан вытянул голову, чтобы получше разглядеть штуку. — А мне в него говорить? — Нет, конечно, — улыбнулся Платон. — Просто говорите, и всё. Хотите посмотреть? Он видел в глазах Юлиана живой интерес и протянул диктофон прямо ему в руки. — Можете потом, когда посмотрите, оставить его на своих коленях. Только вон ту красную кнопку нажмёте, когда я скажу. — Да, конечно. Юлиан повертел диктофон, рассмотрел его со всех сторон и положил на колени. — Так, начнём. — Платон протянул руку к диктофону, нажал кнопку. — Давайте я сам нажму, и простите… При включении нужно было приложить усилие, и Платон подключил вторую руку. И, конечно, не специально, но так получилось — задел рукой колени Юлиана. Пауза. Взгляд. Обоюдный. Пронизывающий. Платон вышел из паузы первым. — Итак, Юлиан, давайте начнём. Назовите, пожалуйста, ваши полные данные: фамилию, имя, отчество, дату рождения, адрес, место работы, с кем живёте, номер домашнего телефона… — А… сотовый нужно? У меня своего нет, но вот есть мамин. — Юлиан показал небольшой аппарат в подтверждение своих слов. Сердце Платона забилось чаще. — Да, конечно. Называйте. Потом были обстоятельства дела — подробно, с каждой мелочью. Юлиан рассказывал, а Платон слушал, изредка уточняя детали. Когда всё было сказано, все вопросы заданы, Платон выключил диктофон, убрал в карман. Закурил. И спросил: — Юлиан, а что с вашей мамой? Юлиан медленно, сбивчиво рассказал. Платон слушал и кивал. Не заметил, как закурил ещё одну, а потом спохватился: — Простите, вы нормально относитесь к дыму? А то я курю тут, как паровоз. Я вообще стараюсь не курить при некурящих людях. — Нет, всё хорошо, — тихо ответил Юлиан. — Мама курит… курила. И Рудик… Рудольф — тоже. — Кто такой Рудольф? — кольнуло ревностью прямо в сердце. Вопрос был неуместным. Но был задан. — Это мой друг. Самый лучший, самый близкий. Второй человек после… мамы. — Юлиан помолчал. — У вас же наверняка тоже есть такой человек? Он, конечно, подразумевал жену. — Есть. Целых два. — Платон улыбнулся. — Точнее, две. Мои сестры. Одна младшая — живёт со мной в одном городе, замужем, дети. И вторая — старшая, безбашенная, весёлая девушка. Я к ней в отпуск приехал. Да вы её вчера видели. Она у вас так виртуозно увела тарелку, которую вы принесли для меня. Платон рассмеялся — по-доброму, вспоминая, что с другой стороны выходка Татьяны действительно была комичной. — Сестра? — Юлиан выдохнул так, будто с плеч упала гора. — Она же… она же назвалась вашей женой. Как так? — Это моя сестрёнка. Шутит так. Платон посмотрел на него внимательно, чуть мягче. — Нет, Юлиан, я не женат. Я один. У меня даже собаки нет. Но есть цветы. Целых два. И ухаживает за ними моя Алёнка — сестра, которая младшая. Они проговорили ещё некоторое время, совершенно не обращая внимания на часы. Разговор затягивал обоих — как омут, как что-то тёплое и неизбежное. И, скорее всего, оба это понимали. Но останавливаться? Нет. Не хотелось. — Простите, я вас задержал своими вопросами и рассказами. Большое спасибо, это поможет следствию. — Платон помолчал. — Да, я забыл сказать: это дело ведёт другой следователь. Я всего лишь допросил вас, потому что иначе меня не отпускали в отпуск. Так что вы невольно стали моей причиной для отдыха. Он опять улыбнулся, вставая со скамейки. — Давайте я вас провожу до работы. И… Юлиан, спасибо за вчера. И простите мою сестрёнку, если вдруг она вас обидела. — Ну что вы? Какие обиды. Всё хорошо. — Юлиан тоже поднялся, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — И вам спасибо. А вы завтра во сколько придёте? — Думаю, так же с утра. Все вечера расписаны программой моей неугомонной сестры. Сегодня тащит меня на какой-то концерт. А завтра… не знаю, она в свои планы меня редко посвящает. Юлиан кивнул. Как дожить до завтра? Ещё сегодня не закончилось, а он уже хотел снова видеть Платона.

***

— Платоша, ты дома? — голос Татьяны раздался ещё тогда, когда она только открывала дверь квартиры, придя с работы. — Дома. И не кричи. Всех соседей перепугаешь. Платон как раз закончил писать протокол допроса Юлиана. Осталось только завтра получить подпись и его собственноручную фразу: «С моих слов записано верно и мною прочитано». Он переслушивал запись несколько раз. Терял нить рассказа, но вслушивался в голос, прикрыв глаза, вспоминал выражение лица Юлиана, когда тот говорил ту или иную фразу. — Ничего, они привыкли, — Татьяна разделась и вошла в комнату. Подошла к Платону, сидящему за столом, и поцеловала его в макушку. — А у меня для тебя сюрприз. Она хитро улыбнулась и достала из сумки аккуратный листок с какими-то записями. — Господи, Таня. Хватит, может, уже сюрпризов? Я начинаю бояться, — усмехнулся Платон. — Ну давай, выкладывай, чего опять придумала? — Этот сюрприз тебе точно понравится. Я узнала, кто такой этот вчерашний официант. Мне вот тут написали кое-что о нём. Я, правда, ещё сама не смотрела, не успела почитать. Она развернула листок и прочитала вслух: — Юлиан Семёнов, двадцать пять лет. Работает в кафе «Шоколадное чудо». Помнишь, мы в него ходили? Ну тебе там по работе что-то нужно было. Так вот, представь, он там и работает! И это же такая удач… Она вдруг запнулась. До неё дошёл весь абсурд ситуации. В голове всплыла фамилия того человека, которого Платон искал в этом кафе. Плюс — лицо Платона, с которым он сейчас смотрел на неё. — Платон… не может быть… Так это что — один и тот же человек? И ты? Ты его, конечно же, сегодня уже видел? Платон слушал, сложив руки на груди, и просто кивал на каждый её вопрос. — Это удивительно… — выдохнула Татьяна. — Не могу в это поверить. Ты просто обязан мне всё рассказать. Сейчас же. Она перевела дух и добавила: — И кстати, концерт отменили. Не знаю, что там за причины. В общем, мы сегодня либо дома, либо идём на Красную площадь — смотреть смену караула. Татьяна хотела сводить Платона на выступление местной группы скрипачей в одном из клубов рядом с домом. Билеты раздавали бесплатно, и она, конечно, взяла — а кто бы не взял? — Сейчас переоденусь и будем ужинать! — крикнула она Платону уже из ванной. Платон вышел на балкон и закурил. Он бы выбрал поход в «Шоколадное чудо». Очень выбрал бы. Но не мог себе этого позволить. Ещё два дня — и он уедет домой. И теперь неизвестно, когда появится возможность приехать снова. Он затянулся, глядя на огни вечерней Москвы. — Пожалуй, выберу Красную площадь, — тихо сказал он сам себе.

***

— Юль, ну что? Рассказывай. Весь день они не могли поговорить. Народу было много, и только сейчас, когда Рудольф вёз Юлиана домой, он наконец мог удовлетворить своё любопытство. — Так а что рассказать? — Юлиан пожал плечами, но в голосе его дрожала какая-то странная, сбивчивая нота. — Ну, он меня допросил. Точнее, расспросил, с диктофоном. Я всё рассказал. А потом… потом мы просто говорили. О том о сём. О моей маме, о тебе, о его сёстрах. Он помолчал. — Кстати, вчера это была его сестра. А не жена. — Ого, — только и выдохнул Рудольф. — Вот и всё. Придёт завтра утром ещё раз. Я там где-то должен расписаться, прочитать то, что он записал. Ну, и всё. В воскресенье он уезжает. — Юлиан сглотнул. — И кстати, он тут в отпуске. Благодаря мне. Рудик слушал внимательно, встрепенувшись только на слове «диктофон», а сейчас — на последних словах. — Что значит «благодаря тебе»? Не понял. — Ну, его в отпуск отпустили только потому, что меня нужно было допросить. — Ясно. — Рудольф помолчал, бросив быстрый взгляд на друга. — Ну и чего ты такой кислый? Это же удача, что он свободен. Значит, есть шанс. А значит — нужно радоваться. — Чему, Рудик? — Юлиан посмотрел на него с тоской. — Я ничего не понимаю в отношениях. У меня их никогда не было. Это раз. Во-вторых, как ты себе представляешь наши отношения? Ну, допустим, если вдруг они возникнут. — Ну как? — Рудольф даже руками всплеснул, насколько позволяло водительское кресло. — Он влюбится и переедет к тебе сюда, в Москву. Не тебе же ехать туда? Там город небольшой, а тут — Москва. Город больших возможностей. И затеряться можно ото всех. — Эх ты, Рудик-сказочник, — грустно усмехнулся Юлиан. — Вот сейчас мы прямо с тобой ролями поменялись. Ты такой умный, а говоришь ерунду. Может, я ему совсем не понравился. Ну, я в смысле… что он по женщинам. Хотя, если честно… я чувствую его. Понимаешь, сердцем. И этот его взгляд… — Он замолчал, подбирая слова. — У меня никогда такого не было. — Даже со мной? — с притворной обидой уточнил Рудик. — Когда я был Вирджинией? Юлиан посмотрел на него и тихо, но твёрдо сказал: — Даже с тобой.

***

Татьяна и Платон поужинали и, решив, что поговорят уже после прогулки, в их любимой обстановке — на балконе с кофе, — поехали гулять. Красная площадь встретила их тишиной и величием. Огромное пространство, освещённое мягким светом фонарей, казалось пустынным и одновременно полным невидимого присутствия. Собор Василия Блаженного, словно сказочный терем, возвышался в своей вечерней красе, а стены Кремля хранили вековые тайны. Они подошли к Мавзолею. У его подножия стояли два часовых — неподвижные, как изваяния. Их строгие силуэты на фоне тёмного здания создавали ощущение незыблемости и порядка. Татьяна и Платон остановились чуть поодаль, стараясь не нарушать торжественную тишину. — Вот, — прошептала Татьяна. — Сейчас будет смена. Время шло. Минуты тянулись медленно, наполненные лишь отдалённым гулом города и шелестом ветра. И вдруг, словно из ниоткуда, появились новые часовые. Их шаги — чёткие, размеренные — эхом отдавались по брусчатке. Они двигались с безупречной выдержкой, лица были непроницаемы. Платон наблюдал за этим зрелищем с замиранием сердца. Он видел это вживую второй раз в жизни. Два новых часовых заняли свои посты, а прежние, так же невозмутимо, покинули его. Всё происходило без лишних слов, с абсолютной точностью и достоинством. — Впечатляет, правда? — тихо спросила Татьяна, когда всё закончилось. Платон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как в нём просыпается что-то глубокое, что-то, что связывало его с историей этой земли, с её прошлым и настоящим. Это было чувство гордости, смешанное с лёгкой грустью. Они ещё немного постояли, впитывая атмосферу площади. В этот момент Москва казалась ему не просто шумным мегаполисом, а живым организмом, хранящим в себе память веков.

***

Когда они вернулись домой и уютно уселись на балконе с кофе, Татьяна задумчиво сказала: — Значит, вот так всё получается. И что ты намерен делать дальше? — Ничего. Завтра увижу его. Скорее всего, в последний раз. А потом уеду домой и надеюсь, в скором времени забуду. Или нет. — Грустно всё это, — вздохнула Татьяна. — Платон, ну ты же можешь… — Могу, — перебил он. — Но не буду. Тань, ты опять включила сваху? Ты неугомонная. — Я уже тебе говорила. Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Но я счастлив. Всё, конец разговора. Пойдём спать. Чур, я в душ первый. Когда Платон вышел из душа, на столе, рядом с его документами, лежали два билета. — Та-а-ань, это чего такое? — Это пригласительные билеты на выставку к моему доброму другу Сербио. Он странный, любит сюрреализм. А ещё он такой же, как ты. Ой, прости, я хотела сказать: ему тоже нравятся мужчины. Но он хотя бы признаётся в этом самому себе. Платон посмотрел на билеты, не обратив внимания на последние слова сестры. — Ну так а зачем они мне? Ты же вроде никогда мне билеты не доверяла. А вдруг я забуду? — Не забудешь. Своди на эту выставку своего официанта. Там тихий, закрытый показ. Все свои. Я Сербио предупрежу. Пообщаетесь побольше. Тем более ты же сказал, что ему та доктор велела гулять и отвлекаться. Вот и отвлеки. Только вы там не удивляйтесь сильно. Это выставка его детских вещей. Платон удивлённо приподнял бровь: — В смысле? Татьяна рассмеялась: — Ну, вот он так видит. Типа это прикольно. И зарабатывает на этом неплохо. Его мама собирала все его детские вещи: пелёнки, распашонки, первую игрушку, первый прожжённый им коврик — ну и всё такое в этом духе. А когда она умерла, он нашёл это богатство в её квартире. И вот теперь у него такая выставка. Неплохо зарабатывает. Ну и память о маме. Все его экспонаты подписаны её рукой. Платон подумал и спрятал билеты в карман куртки. Выставка была вечером в пятницу. — А он не русский? — спросил Платон. — Почему? А, я поняла, из-за имени? Нет. Его зовут Сергей. Это его псевдоним. — Ясно. Я подумаю. Но скорее нет, чем да. — Платон, не дури. Потом жалеть будешь, если не позовёшь его. — В любом случае буду жалеть. — Ну так лучше жалеть о том, что сделал. Правда ведь? Платон промолчал. Но билеты остались в кармане.