Однажды я вернусь

***

Юлиан собирался на работу, периодически забывая дышать. Утром зашла тётя Софа, занесла пирожки и, увидев глаза Юлиана, спросила: — Ого! Как сияют твои «небеса»! Не дай Бог, там кто-то завёлся? Ангел? — Она улыбнулась, и в глазах её заплясали смешинки. — Тётя Софа, ну вы чего? Какой ангел? Ну просто… — Юлиан засмущался, щёки его заалели, и он тут же прикрыл глаза руками. — Да ладно, пошутила я, — махнула рукой Софья Павловна. — Всё, ешь пирожки, я поехала. С матерью пока всё без изменений. Но это не плохо. Значит, пока стабильно. Она уже взялась за ручку двери, но обернулась: — И это… Юлиан, завтра меня не будет. На учёбу отправляют, на один день. Там вместо меня Михалыч будет. Ты уж не зли его. Если скажет уходить — уходи. И да… утром зайдёшь к ней. Я распоряжусь, пропуск оставлю. — Понял. Спасибо большое. — Так не зли Михалыча! — крикнула она уже из лифта. Юлиан закрыл дверь и продолжил собираться, на ходу уплетая пирожки с творогом. Тётя Софа пекла их маленькими, вкусными — до ужаса. Он долго не отходил от зеркала. Всё рассматривал себя и вспоминал. Не переставал вспоминать Платона: его взгляд, его прикосновение к коленке — случайное, но такое тёплое, что захватывало дух даже от воспоминаний. Юлиан накинул куртку и вышел из квартиры. Сегодня на метро. Рудик будет без машины.

***

Платон, в отличие от Юлиана, собрался быстро. И зачем-то опять надел тот самый свитер — как будто Юлиан мог его не узнать без этой дурацкой кашемировой брони. Ну надел и ладно. Сегодня сверху накинул пальто. «Как предложить? Как сказать про выставку? Чёрт! Танька со своим предложением только проблем добавила», — размышлял и ругался про себя Платон. Ох, это искушение — ещё раз увидеть Юлиана. Он не завтракал. Тоже ход: если позавтракать в кафе, можно пробыть там дольше. Вчера, пока ждал Юлиана для допроса, мельком заглянул в меню — там были завтраки. Это радовало. Сердце трепетало и порхало где-то под рёбрами, как пойманная птица. Мозг пытался это трепыхание задавить, призвать к порядку, напомнить, кто тут следователь, а кто — свидетель. Но всё напрасно. Трепет доходил до горла, до кончиков волос, до кончиков пальцев, которые всё ещё помнили прикосновения к чужому локтю и коленкам. «Ну и ладно». Платон выдохнул. Отпустил. Пусть будет как будет. От метро Платон почти бежал. И перед входом в кафе остановился отдышаться. «Так. Сейчас зайду официально. Как положено. Потом позову почитать допрос и расписаться. А потом… потом нужно пригласить. Не бойся, Платон. НЕ БОЙСЯ». Платон вошёл в кафе и сразу увидел Юлиана. Тот стоял возле Людочки и что-то читал. — Здравствуйте! Это снова я, — Платон с улыбкой на лице кивнул администратору и протянул руку Юлиану. Людочка улыбнулась в ответ. А Юлиан, вздрогнув от неожиданности, выронил брошюру. Людочка подняла. — Доброе утро, — Юлиан покраснел и вложил свою руку в руку Платона. Да-да, именно вложил. Потому что обхватить не получилось. Платон сжал её. И машинально — ну конечно, не специально, так получилось — задержал в своей руке. И даже погладил большим пальцем. Легко. Невесомо. Но ощутимо — для них обоих. — Простите, Юлиан. Я всё время заставляю вас всё ронять, — улыбнулся Платон и отпустил руку. — Я не специально. Он сделал паузу. — Вы готовы пройтись до вчерашней скамейки и почитать допрос? — Да, конечно. Я сейчас. — Юлиан наконец обрёл дар речи. — Только оденусь. — А вы кем работаете? — Людочка кокетливо улыбнулась, теперь уже явно адресуясь только к Платону. — Я следователь. А что? — Ну интересно. — Она послала ему томный взгляд. — А вы давно работаете? — Давно. — А у вас все такие красивые? — не унималась девушка. — Нет. Есть красивее. — Платон улыбнулся дипломатично. — У вас тут и без меня красивых парней много. Но спасибо за комплимент. И разрешите вернуть его вам назад. Он взял руку администратора и поднёс к губам. — Вы прекрасны. — Я готов, — раздался голос Юлиана. Он стоял рядом со стойкой  и, конечно, видел этот поцелуй. И слышал последние слова Платона. И эту улыбку Людки. «Мерзкая… Людка», — пронеслось в голове. Платон тут же отпустил руку девушки и, глупо улыбаясь Юлиану, жестом указал на выход.

***

До скамейки дошли молча. Юлиан долго читал протокол допроса. Перечитывал по несколько раз. Строчки расплывались и не хотели складываться в читаемый текст — хотя почерк был ровный, легко читаемый. Платон терпеливо ждал. Отошёл в сторону, закурил. Юлиан перестал бороться с текстом и выдохнул: — Прочитал. Где расписаться? Платон выкинул недокуренную вторую сигарету и подошёл к Юлиану. — Вот, возьмите, чтобы удобно было, — протянул папку, с которой сегодня приехал. — И вот здесь распишитесь, тут и вот тут. А в конце напишите фразу, которую я сейчас скажу, и ещё раз распишитесь. Когда протокол был подписан и уложен в папку, возникла пауза. Оба будто боялись встать и начать движение. И тогда Платон РЕШИЛСЯ. — Юлиан. Спасибо вам. — Он помолчал. — И я буду признателен, если ваше кафе меня накормит завтраком. Порекомендуете что-нибудь? — Конечно. Это же моя работа. — Юлиан встал. — Пойдёмте, я вам всё расскажу в кафе. Он направился к тротуарной дорожке. — Юлиан, постойте. — Платон шагнул следом. — Мне нужно вам сказать… предложить… Он запнулся, нашёл спасительную соломинку: — Да. Я забыл сказать: вас могут вызвать на суд. Вам обязательно нужно будет приехать. — Ну, если нужно — я приеду. «Боже. Я смогу приехать в его город. И возможно, увижу», — глаза Юлиана блеснули, сердце подпрыгнуло от счастья. Но тут же всплыла мерзкая улыбка Людки. И он снова сник. «Платон, твою мать. Соберись, тряпка. Говори. Говори, пока не дошли до кафе. Там ты вообще ничего не скажешь. Там момент будет упущен». Он схватил Юлиана за руку. Остановил. — Юлиан… у меня есть к вам предложение… просьба… — слова путались. — В общем, моя сестра… она дала мне два билета на… — и тут же испугался: «Чего ты несёшь?» — Точнее, она должна была пойти со мной, но не может. Дела у неё нарисовались. А я очень хочу пойти. А Москвы не знаю… Вы могли бы сходить завтра со мной? Если, конечно, вас не затруднит? Юлиан ошарашенно смотрел на Платона. — А к-куда? Вы не сказали куда… — Ой, и правда не сказал. — Платон вытащил из кармана пальто два билета. — Вот. Выставка. Авангардная. Юлиан посмотрел на билеты, и его лицо расплылось в неожиданной улыбке. — Ух ты! К Сербио? — Он поднял глаза на Платона, и в них заплескалась такая радость, что Платон на мгновение забыл, как дышать. — Я слышал про эту выставку. Мы с Рудиком… с Рудольфом хотели пойти, но туда билеты так просто не достать. А главное, они же не дорогие. Просто там только свои. Сербио… он же… — Юлиан запнулся, подбирая слова. — Выставка личная, одним словом. Он поднял глаза на Платона. И Платон, увидев в них небо — ясное, чистое, бескрайнее, — улетел туда, прямо в их глубину. Обрадовался. — Так вы пойдёте? — А почему я? — вдруг нахмурился Юлиан. — Вон Людку пригласите. Она с удовольствием пойдёт. Он перестал улыбаться, и небо в его глазах сразу закрылось тучкой. «Неужели? Да ладно. Ревность?» — у Платона перехватило дух от этого открытия. — Так зачем мне ваша Людмила? — выпалил он и тут же осекся. — Я просто вернул ей комплимент, только и всего. Она меня не интересует. — Мысли забились: «Вот придурок». — Я имею в виду… что мне нужен… ну, товарищ. А не романтика. Он смутился и покраснел. — Я понял, — тихо сказал Юлиан, и тучка в его глазах начала рассеиваться. — Хорошо. Я согласен. Тем более это совсем недалеко от моего дома. И тут Платона осенило. А ведь действительно — они живут… точнее, его сестра живёт совсем рядом с Юлианом. Почти. Станция метро у них точно одна. «Вот счастье-то какое». — Я рад, Юлиан. Очень рад, что вы согласились. — Он улыбнулся и выдохнул. — А то у меня тут, кроме сестры, ну и вас, никого нет. Всё прошло просто замечательно. И они вошли в кафе. -Вы присаживайтесь . Пока меню посмотрите . Я сейчас подойду.  Платон сел и уставился в меню. Как будто бы читал. На самом деле его потряхивало — от собственной смелости, от того, что решился, от предвкушения. Завтра. Завтра он увидит Юлиана ещё раз. И пробудет с ним не как мент, не как следователь, не как официальное лицо. А просто как человек, которому важно быть рядом. Пусть эта важность останется тайной для Юлиана. Пусть он никогда не узнает, как колотится сердце под этим дурацким кашемировым свитером. Но эта важность будет греть душу ему — следователю Платону Мануилиди. И пусть весь мир подождёт.

***

— Рудик… он… он позвал меня завтра на выставку! К Сербио! — Юлиан говорил быстро, сбивчиво, пока переодевался. Рудольф слушал внимательно, а на слове «Сербио» ахнул: — Ух ты! Ещё и к Сербио. Слушай, а может, и меня с собой возьмёшь? — Он увидел взгляд Юлиана и тут же добавил: — Шучу! Помолчал, а потом, хитро прищурившись, спросил: — Ты это… не теряйся там. Не бойся. Хочешь, расскажу, как всё происходит? — Что происходит? — глаза Юлиана расширились до размеров блюдец. — Ты… ты о чём? — Ну как о чём? Об этом самом… — Рудольф замялся и тут же поправился: — Не-е-е, я не в этом смысле… Просто я был в такой близости… ну, с девушкой. Могу просветить. Как это у меня было. Может, пригодится… — Рудик… ты придурок? — Щёки Юлиана стали пунцовыми. — Мы на выставку пойдём! Он Москвы не знает. А ты… — Ну ладно, ладно, — Рудольф поднял руки в примирительном жесте. — Это я не подумал. Прости. 

***

— Выбрали что-нибудь? Что хотите на завтрак? — Юлиан с блокнотом подошёл к Платону. Красивый. До невозможности. Платон аж зажмурился. — Простите, что-то в глаз попало, — соврал он, потирая веко рукой. Юлиан терпеливо ждал. — Посоветуйте, а то я растерялся, — Платон перевёл взгляд на меню, но видел перед собой только одно — Юлиана. — Так я ж не знаю, что вы любите… — растерялся тот. — Я всеядный, — выпалил Платон и тут же мысленно ударил себя по лбу. «Всеядный»? Серьёзно? Из всех слов выбрал именно это? — Тогда овсянка с ягодами и блинчики со сгущёнкой, — Юлиан деловито записывал. — Ну и, конечно, кофе. Десерт будете? — А блинчики не десерт? — спросил Платон, а в голове уже неслось с плакатом: «Я БЫ ХОТЕЛ НА ДЕСЕРТ ТЕБЯ». — Ну, кому как, — пожал плечами Юлиан. — Кто-то не считает это блюдо за десерт. — Нет. Я считаю. — Платон сделал заказ, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Двойную порцию блинчиков, овсяную кашу и кофе. Спасибо.

***

Платон ел медленно. Не торопился. Смотрел украдкой на Юлиана: как он двигается по залу, как поправляет рукой волосы, как иногда смотрит с улыбкой в его сторону. И счастье… Платон чувствовал в этот момент счастье. Тихое, сладкое, тягучее, как та самая сгущёнка, которой он поливал блинчики. И совсем не думал о том, что ещё два дня — и отпуск закончится, и он уедет. Не думал. Пока. В кармане завибрировал телефон. — Пригласил? — голос Татьяны звучал строго, без предисловий. — Не ступил? — Да. И нет, — коротко ответил Платон, стараясь, чтобы никто в зале не слышал. — А ты поди в кафе сидишь? — Да. Я в кафе. — Ну молодец. Дерзай. — В голосе прорезались тёплые нотки. — Я уже скоро домой поеду. А хочешь, в кафе приду? К тебе? Платон чуть не поперхнулся кофе. — О! Нет. Я скоро пойду уже. Пора и честь знать. — Ок. Чмоки-чмоки. Увидимся, малыш. — Татьяна… какой ещё… — Платон завёлся, но сестра уже добивала финальным ударом: — Мой малыш. Ну всё, пока. И отключилась.

***

Платон действительно уже собирался уходить. Пребывание в кафе и так перевалило за все мыслимые пределы. Хотя кто их устанавливал, эти пределы? Но внутренне Платон знал: перебор скажется прежде всего на нём самом. На сердце, которое и так колотилось где-то в горле. Он позвал Юлиана, рассчитался и, улыбнувшись (опять, конечно, глупой улыбкой — но другой пока не было), сказал: — Спасибо вам большое за уделенное время, за завтрак. И я вас завтра буду ждать возле монумента Покорителям Космоса. Около шестнадцати часов. — Так рано? — замялся Юлиан. Оробел сразу и покраснел. Платона осенило. Прямо сейчас, сию секунду. — Вы знаете, а почему бы и нет? Вы говорили, что ваша тётя… простите, забыл, как её зовут… врач — она советовала вам гулять. Так давайте погуляем по парку. Или по ВДНХ — я там ещё не был. Его бросило в жар от собственного предложения. Но самое страшное, что ему грозило, — это всего лишь отказ. — Да… Да! — выдохнул Юлиан. — Хорошо. Я приеду в парк к шестнадцати часам. Платон выдохнул. Протянул руку. И обнял руку Юлиана, когда тот протянул свою для ответного жеста. Снова затянулось. На несколько секунд. Но этого хватило, чтобы ток пробежал от Платона к Юлиану и обратно. — До встречи, Юлиан. — До встречи, Платон.

***

— Тань, прекрати называть меня малышом. — Платон задумчиво смотрел куда-то в огни вечерней Москвы. — У нас ведь не такая большая разница в возрасте. Они уютно устроились на балконе — кофе, сигареты, тишина, которая бывает только между самыми близкими. Платон думал о том, что свалился. Почти свалился в омут небесных глаз Юлиана. И уже не мог остановиться. Или не хотел — это было уже не важно. — Платон, ну я же любя, — Танька виновато улыбнулась. — Ну прости. — Заведи детей — и будут у тебя свои малыши. Татьяна проигнорировала его слова. У неё был свой план, и она его придерживалась. — Слушай, Платоша… Может, ты всё же переберёшься сюда, в Москву? Я тебя устрою на работу и… — Таня. Хватит. — Платон перебил её жёстче, чем хотел. — Не сыпь мне соль. Я не могу, понимаешь? Не могу. Там у меня всё: друзья, квартира, связи, сестра в конце концов. А тут что? — Как что? — Танька посмотрела на него с вызовом. — Я. И любовь. — Любовь? — Платон горько усмехнулся. — С чего ты взяла? Этот мальчик… он такой невинный, я же вижу. Он закурил и встал со стула, опершись на перила. — Ты пойми: я не хочу втягивать его в это. Да, он мне нравится. Очень. Но я не преступлю дозволенного. Я дурак, что повёлся на твои предложения. А потом ещё и с импровизировал с этой прогулкой… — Он замолчал на секунду. — Но это… это я себе могу простить. Но всё остальное — нет. Закончим этот разговор. Навсегда. — Ну по крайней мере ты сказал «не могу», а не «не хочу». А это значит… — Танька встала и обняла его за плечи. — Это ничего не значит, — закончил за неё Платон. — Поживём — увидим, — вздохнула сестра.

***

— Мама… прости… я не выполнил своего обещания… — Юлиан держал руку матери, сидя на краешке больничной кровати. — Я… я влюбился. Тихие слёзы текли по его щекам. Он и сам не понимал, почему плачет. Просто вдруг стало жаль — маму, себя, и свою такую нежную, как только что распустившийся цветок, любовь, которой не суждено быть долго и счастливо. — Но, мама, он такой… красивый и сильный. Он, мама, милиционер. Следователь. Он не местный, он тут в отпуске. И скоро уедет. Мама, сегодня мы проведём день вместе, наверное, единственный и последний раз. Но я так этого жду. — Голос его дрогнул. — Он уедет и увезёт моё сердце. И мои мысли. Рука матери дрогнула. Юлиан широко открыл глаза. — Мама! Ты меня слышишь? — Он прижал её руку к губам, целуя пальцы. — Ты благословила меня? Спасибо, моя хорошая… Он знал, что у людей в коме иногда бывают непроизвольные мышечные сокращения. Врачи говорили — это рефлексы, не более. Но для него это всё равно было знаком. Он всегда верил, что мать слышит его. Даже когда он говорит с ней мысленно. Дверь резко распахнулась. — Эй, что за сопли тут? А ну-ка хватит! — в палату вошёл Михалыч. Невысокий, щуплый доктор с бородкой и в круглых смешных очках. Но голос… Голос у него был строгий и низкий, не терпящий возражений. — Не беспокой больную своими слезами. Иди уже отсюда. Юлиан ещё раз поцеловал руку матери и, прошептав «до завтра», вышел из палаты. Сегодня он не стал сидеть на стуле под дверью — Михалыч всё равно выгонит. До встречи с Платоном оставалось ещё время, и он пошёл домой.

***

Платон пришёл в парк чуть раньше. Сел на скамейку прямо у монумента, закурил и начал ждать. Юлиан не опоздал. — Здравствуйте. — Он подошёл, чуть запыхавшись. — Куда пойдём? — Так не знаю, мне всё равно куда. — Платон затушил сигарету и поднялся. — Я и тут погуляю, и по ВДНХ. Может, вы хотите есть? — Да, я бы не отказался, — смутился Юлиан. Он был голоден: сначала забежал к матери, потом долго собирался, выбирая, что надеть. В конце концов оделся просто, как обычно: джинсы, ботинки, хлопковая рубашка и куртка. Но сегодня на нём была и шапка — после обеда начался ветер, и обещали дождь. — Ну тогда пойдём на ВДНХ, там много уютных кафе. — Платон запнулся. Слишком явными были его знания об этом. Но Юлиан, кажется, не заметил. — А вам без шапки не холодно? — спросил он, поглядывая на Платона. — Заболеете? — Спасибо за заботу. — Платон улыбнулся. — Я, честно говоря, и дома-то без шапки хожу. У меня машина, да и живу рядом с работой. Всё нормально. У нас уже снег, я привыкший. — Снег? — глаза Юлиана расширились. — Ого. Холодно, наверное? — Нормально. Я там родился. Люблю мороз и зиму. — Платон помолчал. — Вот если вас всё же вызовут на суд… то, возможно, увидите настоящую зиму. — Вообще-то и в Москве бывает зима. И достаточно холодно. — Да, я знаю. Платон вдруг остановился. Достал из кармана сложенный листок и сунул его в руку Юлиану. — Вот, возьмите. Тут номер моего сотового телефона, рабочий и домашний, и адрес. Вдруг вы приедете — я вас встречу, помогу устроиться. Ну и город покажу. Здание суда в конце концов. Юлиан почувствовал, как жар разливается по телу, заливая щёки. — А… это будет удобно? — Ну конечно. — Платон смотрел на него и, кажется, сам не верил своей смелости. — Вы же сейчас возитесь со мной. Всё нормально.

***

Они пошли в кафе — маленькое, уютное, спрятанное в одном из тихих переулков ВДНХ. Платон выбрал столик у окна, заказал что-то по совету Юлиана, и они ели в почти полном молчании, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Но молчание не было неловким. Оно было тёплым, наполненным взглядами, которые они ловили и тут же отводили, и случайными улыбками, которые вспыхивали и гасли, как искры. Платон расплатился, не дав Юлиану и слова сказать. — Я пригласил — я плачу, — мягко, но твёрдо сказал он, и Юлиан не стал спорить. Потом они вышли и медленно побрели к выставке. Москва дышала вечерней прохладой, под ногами шуршала листва — ещё не вся опавшая, но уже сухая и звонкая. Город шумел где-то вдалеке, а здесь, в этих старых аллеях, было тихо и спокойно. Они шли рядом, то сближаясь почти вплотную, то расходясь на полшага, когда дорожка становилась уже. Юлиан говорил о чём-то — кажется, о выставке, о Сербио, о том, что слышал про этого чудака. Платон слушал вполуха, ловя каждое движение его губ, каждый взмах ресниц. Иногда их плечи касались — и тогда обоих прошивало током, от которого хотелось провалиться сквозь землю или взлететь — непонятно. Платон пару раз порывался взять Юлиана за руку — и в последний момент отдёргивал свою, прятал в карман пальто. Юлиан замечал эти движения. И каждый раз сердце у него замирало в сладком предвкушении, которое так и не сбывалось. — Мы почти пришли, — тихо сказал он, когда впереди показалось здание, где проходила выставка. Платон кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. И от страха. И от счастья. Он мысленно ругал себя за это желание, за этот порыв — взять Юлиана за руку. Но, слава Богу, вовремя спохватывался. И теперь очень смущался.

***

Они вошли в здание, где проходила выставка. Вход оказался не с центрального фасада, а сбоку — неприметная дверь, которую легко было бы пропустить. На входе стоял парень и тщательно проверял билеты, а потом, похлопав по карманам, осмотрел и содержимое. — Как будто выставка золотых изделий, — тихо заметил Юлиан. — Но, наверное, так и надо. — Так положено, — согласился Платон, пряча улыбку. Выставка начиналась сразу со входа. Прямо на полу, у самых дверей, лежал коврик с оленем. Платон чуть не наступил на него — Юлиан едва успел придержать его за локоть. Коврик был узнаваемый. Лично Платон сразу понял, что это такое. У кого не было такого в Советском Союзе? У его бабушки точно висел на стене, у кровати. Только на этом, музейном, красовалось огромное чернильное пятно и прожжённая дырка в углу. Рядом, пришитая нитками, висела бумажка с надписью: «Сергею было четыре года, когда…» — и дальше шёл текст с объяснением, что именно натворил маленький Сережа. Зал был небольшим. Ни стульев, ни столов — только стены с полками, на которых и лежали экспонаты. Первая соска. Первая пелёнка. Первая игрушка — одноглазый пупс с оторванной ручкой. И так далее, и тому подобное. Честно? Платон еле сдерживал смех. Он ничегошеньки не понимал в этом абсурде. В помещении горели настенные светильники красного цвета, играла классическая музыка. Атмосфера была мистической — и одновременно сюрреалистичной до невозможности. Людей оказалось много. Преимущественно мужчины — какие-то одинаковые, худощавые, в тёмных джинсах, у многих очки. Они ходили по двое, по трое, подолгу застывали у каждого экспоната, что-то обсуждая. В общем, зрелище было то ещё. Бредовое. Но Платон держался — он видел, как тут всё серьёзно. Юлиан же, наоборот, радовался как ребёнок. Глаза его горели, он то и дело тянул Платона то к одной полке, то к другой, шепча: «Смотрите! Нет, вы посмотрите!» «Ну ладно, — думал Платон, глядя на него. — Хотя бы ему весело». Они дошли до последней стены, за которой начинался тёмный коридор. А там, в полумраке, стоял Сербио. Юлиан тихо шепнул, указывая на него: «Это он». Сербио был одет в серебристый костюм и чёрный пиджак — странно, но в этой обстановке казалось, что так и надо. Платон не успел его как следует рассмотреть — из двери в этом же коридоре вышел мужчина в чёрном классическом костюме. Он подошёл к Сербио, обнял, прижал к стене и… Поцелуй был нежным. Но очень жарким. Платон и Юлиан замерли. Никто вокруг, казалось, не обращал на это внимания — словно так и было задумано. Это было странно. Но впечатляюще. Юлиан забыл, как дышать. А Платон, наоборот, выдохнул — и, потянув Юлиана за рукав, шепнул: — Пойдёмте. Не будем им мешать. Они вернулись к коврику с оленем. Платон остановился и спросил: — Вы хотите ещё что-то тут посмотреть? — Н-нет, — ответил Юлиан, запинаясь. Он всё никак не мог отойти от увиденного. «Господи, ну какой же неискушённый», — мелькнуло у Платона. — Тогда пойдём? — Да.

***

Они вышли на улицу. Платон закурил и позволил себе рассмеяться. — Простите, Юлиан. Мне никогда не понять этого сюрра. — А я что? — Юлиан пожал плечами. — Мне понравилось. Представьте: как это мило и понятно? Мама собирала, мама писала, она же пришивала эти метки… А теперь Сербио увековечил её память. Я понимаю. Платон замер с сигаретой в руке. — Ох… простите. Ну конечно, вы понимаете. — Он виновато улыбнулся. — Я болван. Это у меня всё сложно с родителями… а вы и Сербио… вы молодцы. Ещё раз простите. До трамвайной остановки дошли молча. Платону было неловко. Он злился на себя за этот смех. А ещё отчётливо понимал: всё. Конец истории. Конец отпускным приключениям с Юлианом. Юлиан тоже не хотел говорить. Из головы не выходил поцелуй. Тело дрожало мелкой дрожью. «А что было бы, если бы Платон вот так же поцеловал его? ЧТО БЫ БЫЛО?» От этой мысли жар только усиливался. А в паху ныло и кололо — странное, первое в жизни чувство желания. Юлиан сразу понял, что это оно. Рудик когда-то говорил об этом. Юлиан тогда не представлял. А сейчас почувствовал на себе.

***

Они стояли на остановке, молча глядя друг на друга. Юлиан посмотрел на часы. — Скоро мой трамвай. — Голос его дрогнул. — Спасибо вам за то, что сводили на выставку, за прогулку… за всё. — Знаете, — Платон стоял в метре от него и смотрел прямо в глаза. Пытался запомнить. — Я постараюсь убедить следователя, который ведёт ваше дело, поговорить с судьёй, когда его назначат. Чтобы вас не беспокоили. У вас мама… вам нельзя её оставлять. Это действительно можно было сделать. Город маленький, все друг друга знают. И судьи тоже люди. «Не хочет меня больше видеть», — пронеслось в голове у Юлиана. — Хорошо, спасибо. — Голос дрожал. — А вы когда уезжаете? — В воскресенье. — А когда приедете снова? — спросил Юлиан и сразу закусил губу. — Ну… однажды… я, конечно же, вернусь. Тут моя сестра. — Платон выдержал паузу. — Юлиан, спасибо вам тоже. За всё. Прощайте. Гудок трамвая оповестил о приближении. Платон видел, как вагон показался из-за поворота. Близко. Очень близко. Пять. Четыре. Три. Два… И вдруг он отпустил. Сделал шаг вперёд. Обхватил. Прижал. Коснулся губ. Быстро. Легко. Невесомо. Через несколько секунд подъехал трамвай. Платон толкнул ошарашенного Юлиана внутрь. А потом резко развернулся и широким шагом зашагал прочь. В тот же момент с неба посыпались мелкие моросящие капли. «Всё кончено. И это навсегда. Дурак! Придурок! Урод! Зачем?.. Зачем я это сделал?» Дождь усиливался. И его злость — тоже.