Однажды я вернусь

***

Юлиан купил билеты на самолёт. Вылетал ночью первого декабря, как и говорил Платон. Сердце трепетало. Значит, он пробудет у Платона в городе несколько дней. — Интересно, а есть у него в городе гостиница? — Юлиан мучил Рудольфа все оставшиеся дни до вылета. — Он же покажет мне город? — Успокойся, — Рудольф закатывал глаза. — Ну конечно есть. Раз там водятся такие крутые мужики — значит, город цивилизованный. — А это тут при чём? — Юлиан недоумевал. — Как при чём? Ну если бы была деревня какая-то, как бы там жил Платон? Весь такой красивый и модный? — Глупости не говори. Юлиан выложил на кровать весь свой гардероб и стоял над ним, уперев руки в боки. Выбирал, что взять с собой. Рудольф лежал на этой же кровати и крутил на пальце тонкий браслет, который ему недавно подарила новая девушка. — Слушай, Юль… — он откинулся на подушку. — Давно хотел спросить у тебя. А ты целоваться-то умеешь? Юлиан замер. — Хотя чего я спрашиваю, — продолжил Рудик, невинно глядя в потолок. — Не умеешь. Отношений-то не было. Или всё же? Может, тебя научить? — Дурак! — Юлиан швырнул в Рудольфа свою футболку. — Чего несёшь? Я не собираюсь с тобой целоваться! Мне хватило того твоего рассказа. Я чуть со стыда не умер. — Чего так? — Рудик приподнялся на локте. — Юль, это жизнь. Интим, он, знаешь ли, не знает запретов. Особенно когда всё взаимно и по любви. — Всё равно глупости это всё. — Юлиан отвернулся к кровати, делая вид, что очень занят раскладыванием вещей. — Я просто увижу его и всё. И этого достаточно. — Юль, — Рудольф не унимался, смеялся легко и задорно, аж слёзы потекли. — Тебе нужно склонить его к сексу — и тогда он будет твоим насовсем! Юлиана это совсем не веселило. Он смотрел на друга и молчал. Щёки горели пунцовым. — А ещё… — Рудольф не обратил внимания на смущение друга. — Ещё я приготовил тебе вот это. С лёгкостью, присущей только ему, он вытащил из кармана смазку и пачку презервативов. Кинул их на сумку, стоявшую тут же на кровати. И то и другое упало почти бесшумно — прямо на одежду, которая уже лежала там. — Повторяю: не будь дураком. Просто переспи с ним. И вот тогда тебе сразу всё станет ясно. Есть у вас обоих чувства или нет. Юлиан смотрел на эти предметы так, будто они были инопланетного происхождения. — Судьба послала тебе такой шанс, — продолжал Рудик. — Ты же один в незнакомом городе! А значит, он будет опекать тебя. Но, конечно, решать тебе: получить то, что хочешь, или нет. И это нормально. Это… так всегда и бывает в жизни. Кто не рискует — тот не пьёт шампанское. Юлиана затрясло. Но даже через волнение и страх он понимал: Рудольф прав. Он взял в руки смазку и пачку, повертел, рассматривая, и спросил тихо: — А если не получится? — Вот чудак-человек! — Рудик опять засмеялся — беззлобно, по-дружески. — Так ты сделай так, чтобы получилось. Ну или привезёшь всё назад. Отдашь мне потом. Мне лишним не будет.

***

Платон на следующий день после звонка Юлиана приехал с самого утра к Женьке. Вошёл в кабинет. Тот уже был без гипса, но ещё пока хромал и ходил с палкой. Палка стояла у стены, а Женька работал — что-то печатал на механической машинке, тыкая по тяжёлой клавиатуре одним пальцем. — Платон, привет! — оживился он. — Проходи, садись. Я сейчас закончу. Кури, если хочешь, вон кофе, чайник горячий. Ты чего в такую рань? Платон от кофе отказался, но закурил. Сел напротив и пристально посмотрел на приятеля. — Устименко, ты мне что обещал? — Что? — Женька хлопнул глазами. И вдруг залился краской — волна воспоминания окатила с головой. — Чёрт, Платон! Пла-то-н! — Он схватился за голову. — Прости! Пожалуйста, прости! Я запарился! Женька склонил голову на стол, буквально посыпая её пеплом из вины и слов оправданий. — Я искуплю! Честно! — Он поднял голову и сложил руки лодочкой у груди. — Чем хочешь, Платон! — Ладно. Я понял. — Платон затушил сигарету. — Так значит, ты забыл поговорить? Не судья проигнорировал твою просьбу? — Я! Мамой клянусь! Судья ни при чём! — Ладно. Бывай. Платон встал и направился к двери. — Платон! — окликнул его Женька. — Спасибо! И я рад, что ты теперь будешь работать у нас в СУ, да ещё и начальником! Платон обернулся. — Быстро у вас тут слухи ползут. Ещё ничего не решено. Я даже в кадры не доходил за бланками. И вышел из кабинета.

***

Войдя в здание ГОМ через пятнадцать минут, Платон сразу увидел толпу в дежурной части. Даже Петрович там был. Платон решил не создавать толкучку, а зайти позже, когда все разойдутся. Поднялся в кабинет и сразу услышал истерический гогот Леонида и ещё пары парней из разных служб. — Платон, привет! — Леонид махнул рукой, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Раздевайся! Кофе будешь? Горячий пока. — Вы чего ржёте? — Платон снял куртку и повесил на вешалку. — А в дежурке что случилось? Опять Коля учудил? — Зришь в корень, — Леонид попытался успокоить смех, но получалось плохо. — Он самый. Но в этот раз — просто огонь! Он махнул рукой в сторону Дмитрия, участкового. — Димка, расскажи ты. Я не могу пока говорить. Дмитрий хмыкнул, довольно откинувшись на спинку стула. — Так а чего рассказывать? Ну, ладно, слушай. Платон налил себе кофе и уютно уселся на стул за своим столом, приготовившись внимать. — Коля ночью в дежурке остался один. Серёга спал. Ну, они же по очереди спят, как ты знаешь. — Дмитрий сделал паузу, смакуя историю. — Ну так вот. Гаишники притащили троих алкашей. Ну, в смысле, троих пьяных. Задержали-то одного — он нужду справлял в неположенном месте. Они его под белы рученьки — и сюда, к нам. Пока протрезвеет, решили в вытрезвитель не везти. Да там и мест-то никогда нет. Платон кивнул — сам знал эту вечную проблему. — А его дружки уже позже подтянулись. Ну и давай канючить через окошко, чтобы Коля отпустил их дружка. — Дмитрий изобразил жалобную мину. — Коля и рад бы был отпустить — нафига ему пьяный в дежурке, хоть и в клетке? Но нельзя. Он же по рапорту передан. А гаишники уже доложили везде, где можно. Платон представил картину и хмыкнул. — Ну, Коля на них рявкнул раз — чтобы не мешали. Рявкнул два. А там один из них был в чёрной вязаной шапке — вот он не унимался вообще. Второй после второго раза Колиного гнева сел на стул и тихонько сидел. А вот этот, в шапке, подходил к окошку раз десять. — Ну ты Колю знаешь, — вставил Леонид, всё ещё вытирая слёзы. — Он закипал медленно, но верно, — продолжил Дмитрий. — А он как раз заполнял книгу учёта происшествий, ну и глаза не поднимал. Видел только шапку. Платон уже чувствовал, что будет кульминация. — А в это время в ГОМ зашёл чувак в такой же шапке. У него машину угнали — ну он и пришёл заявление подавать. Те двое к тому времени уже успокоились и даже приуснули чуток. Ну и вот этот терпила — он сунул в окно голову и начал: «Начальник…» Дмитрий сделал драматическую паузу. — Всё. Этого хватило, чтобы Коля взорвался. Он с матом вскочил со стула, схватил биту — ну там у них изъятая стояла — и с рёвом выбежал из дежурки. — А мужик? — Платон подался вперёд. — Мужик увидел и сразу среагировал. Побежал. Коля за ним — с битой наперевес. Догнал его почти в конце дома, когда тот с испугу на дерево сиганул. И только потом понял, что это совершенно другой человек. — Ого! — Платон аж привстал. — И чем дело кончилось? — Так чем-чем? — Дмитрий развёл руками. — Мужик не в обиде, понял всё. А вот люди… и чёрт их носит в три часа ночи по городу. Увидели и в УВД позвонили. Мол, мент убивает человека. — Ну и? — не унимался Платон. — Ну вот сейчас разбираются. Мужик заяву писать не будет. А Петрович замнёт, конечно. Как-то так. Платон не смеялся. Бедные ребята в дежурке. В самом стрессовом месте работают. Чего только там не случается. — Ладно, мы пойдём, — Дмитрий и второй сотрудник синхронно поднялись и вышли из кабинета. Платон повернулся к Леониду: — Лёнь, я первого декабря в наряде. Мне нужно будет отлучиться на пару часов. Подстрахуешь? — Лады. А во сколько? — С шести до восьми утра. Ко мне родственник приезжает. Встретить надо. Он тут будет впервые. — Хорошо, господин будущий начальник. Всегда пожалуйста. Платон уловил в его словах лёгкую иронию, но беззлобную. — Спасибо. — Платон, а на днюху поляну-то накроешь? — Леонид хитро прищурился. — Так вот теперь и не знаю. Всё зависит от родственника и его пребывания у меня. Одного не оставлю, а к вам вести его — не вариант. Испугаете мне парня. — Ну-ну. — Да ты не переживай. Уедет — и отпразднуем. Не юбилей же.

***

Самолёт, словно гигантская птица, начал снижение. Юлиан прильнул к иллюминатору, не в силах оторвать взгляд от того, что разворачивалось внизу. Сквозь рваные облака проступала тайга — зимняя, заснеженная, величественная. Сначала — лишь смутные очертания, тёмно-зелёные пятна, припорошённые белым. Но чем ниже опускался самолёт, тем яснее становилась картина. Облака расступались, открывая бескрайний простор: миллионы деревьев стояли плечом к плечу, их тёмные кроны контрастировали с ослепительной белизной снега, укрывшего землю. Тайга спала. Но спала чутко, гордо, не теряя своей силы. Кое-где сквозь снег проглядывали тёмные ленты рек — они ещё не замёрзли, и их вода казалась почти чёрной на фоне белого безмолвия. Озёра, скованные льдом, тускло поблёскивали под низким декабрьским солнцем — сдержанно, холодно, но всё же красиво. Где-то вдали, у самого горизонта, тайга сливалась с низким серым небом, и казалось, этому заснеженному океану нет конца. Юлиан почти чувствовал морозную свежесть — даже сквозь стекло иллюминатора. Воздух там, внизу, должен был быть чистым, хвойным, обжигающе холодным. Это было завораживающе. Сурово. И в то же время наполняло душу тихим трепетом перед величием природы. Он чувствовал себя маленькой песчинкой в этом огромном зимнем мире. Но одновременно — частью его. Частью этой тайги, что теперь расстилалась перед ним, готовая принять его в свои холодные, но такие живые объятия. Самолёт продолжал снижение. И Юлиан знал: скоро он ступит на эту землю, вдохнёт её морозный воздух и почувствует её силу. А главное — увидит Платона. От красоты увиденного и от предвкушения встречи щёки Юлиана запылали.

***

Платон нервничал. Он стоял в отсеке зала прилёта, то и дело поглядывая на табло. Самолёт приземлился вовремя. На нём была форма — и, конечно, она делала его ещё более впечатляющим. Подогнанный по фигуре китель, строгие линии, погоны, которые только подчёркивали ширину плеч. Тёмно-синий цвет формы контрастировал со снегом за окнами аэропорта, и Платон казался воплощением той самой надёжности, которая так нужна в этом суровом краю. Когда Юлиан подошёл к нему, он про себя ахнул. Высокий, статный, с той особенной мужской статью, которая не требует слов. Форма сидела на нём идеально — ни одного лишнего сантиметра, только подчёркнутая строгость и сила. И глаза — тёплые, живые, совсем не такие, какими должны быть глаза следователя. Платон, в свою очередь, скользнул взглядом по Юлиану — и почти перестал дышать. Ему показалось, что за этот месяц, который они не виделись, Юлиан стал ещё прекрасней. Небеса его глаз были теми же — ясными, ажурными, как в самый миг их первой встречи. — Добро пожаловать в мой северный город, — Платон протянул руку и, как всегда , обнял ею руку Юлиана. — Здравствуйте, — Юлиан не мог сдержать улыбку. Щёки заалели ещё сильнее. — Давайте сумку, — сказал Платон и, не дожидаясь ответа, взял её из рук Юлиана. — Моя машина в двух шагах от выхода. Через двадцать минут Платон подъехал к подъезду своего дома. Пока ехали, Юлиан во все глаза рассматривал город. Сначала за окном тянулся зимний заснеженный лес — бесконечный, величественный. Но потом машина въехала в город, и Юлиан открыл рот. Большие, но не высотки — девяти-, десятиэтажные дома, все в огнях. Широкие, отлично освещённые дороги. Город уже нарядили к Новому году — повсюду гирлянды, украшенные витрины, предпраздничная суета. Юлиан не ожидал увидеть такого размаха. Он думал, что по сравнению с Москвой это будет небольшой, серый город. А увидел то, что увидел — и был впечатлён. Он даже не заметил, как Платон свернул во дворы. — Ой, Платон, а куда это мы приехали? — Юлиан огляделся. — Это у вас такая гостиница огромная? — Нет, конечно, — улыбнулся Платон. — Это мой дом. Я тут живу. И живу на девятом этаже. Пойдёмте. — А как же гостиница? — недоумевал Юлиан. — Послушайте, — Платон повернулся к нему. — Зачем вам тратить деньги на гостиницу? Я всё равно целый день до позднего вечера на работе. Так что считайте, что вы в гостинице. Я и сейчас вас заведу и уйду. Я сегодня в наряде и, чтобы вас встретить, отпросился. Но я часа через три вернусь. Вы пока примите душ и отдохнёте. А потом вместе поедим. Еду принесёт моя сестра Алёнка. Юлиан кивнул. Они вышли из машины. Поднялись на лифте молча. Но обоим было понятно: это молчание вызвано не отсутствием тем, а обычным смущением. Слишком много всего накопилось за этот месяц, слишком много хотелось сказать — и ни одного слова, которое можно было бы произнести вот так, сразу, в замкнутом пространстве лифта. Вошли в квартиру. Платон сразу заговорил — деловито, быстро, словно боясь, что если замолчит, то не сможет уйти: — Обустраивайтесь. В ванной комнате лежит чистое полотенце. Там всё есть — гель, мыло, что хотите. На диване положил вам подушку, одеяло и плед. Я скоро. И если Алёнка придёт без меня — не пугайтесь. Она на минутку. Он уже взялся за ручку двери, но задержался на секунду. — Всё. До скорого. И вышел.

***

Юлиан осмотрелся. Квартира была однокомнатной, но большой. В комнате — два дивана, два кресла, стол. На полу мягкий ковёр. У окна — напольный горшок с китайской розой. На подоконнике стоял цветок с красивыми сиреневыми цветочками. Длинный коридор вёл дальше: дверь в гардероб, встроенные шкафы, ванная, туалет и кухня. На кухне всё просто: кухонный гарнитур, мягкий уголок и холодильник. — Как минималистично и уютно, — проговорил Юлиан тихо, словно боясь нарушить тишину. И в этот момент послышался звук открываемой двери. Юлиан сделал шаг из кухни в коридор — и замер, встав по стойке смирно. Оробел. Засмущался. Дверь открылась — и в квартиру впорхнула невысокая, черноволосая, худенькая девушка. В белой шубке, без шапки. С сумкой в руках. — Ау! Кто-то дома есть? — звонко крикнула она и тут же замерла, увидев Юлиана. — Здравствуйте, — улыбнулась она, ничуть не смутившись. — Меня Алёна зовут. А вы Юлиан, верно? Вы, наверное, только вошли? А я хотела успеть приехать до вашего приезда. — А во сколько вы встаёте? — Юлиан удивлённо посмотрел на девушку, потом на часы. Сейчас только начало седьмого. — О! Нет, — Алёна рассмеялась. — Сейчас 8:15. Ох, Платон не сказал вам, что у нас разница с Москвой в два часа? — Ой, и правда, — Юлиан хлопнул себя по лбу. — Это я забыл. Платон мне об этом говорил… — он запнулся. — Давно. Ещё месяц назад. Ну, когда он в отпуске был. — Да вы не робейте, — Алёна махнула рукой. — А может, перейдём на «ты»? Мы же почти одногодки. Мне 26, а тебе? — Я не против, — Юлиан улыбнулся. — Мне 25. — Ну и отлично! — Девушка разулась и ловко скинула шубу прямо на кресло. — Так, вот тут, в кастрюле — макароны, котлеты. Вот тут — хлеб. А вот тут — салат. Я не стала оригинальничать — оливье. Его все любят. А то я Платона знаю: ест свой доширак, прости господи. Она легкими шагами прошла на кухню, взяла с пола бутылку с водой, полила цветы и уже собралась уходить, но на пороге обернулась. — Ну, приятно было познакомиться. А ты на день рождения Платона останешься? Она увидела в глазах парня недоумение. — А-а, так ты и не знаешь? — Алёна всплеснула руками. — У него пятого числа день варения! Так что оставайся. Я вкратце знаю, что ты на суд приехал. Так и не спеши. Отпразднуем вместе. Еды вам на пару дней хватит, а в понедельник я принесу свежей. Пока! И выпорхнула за дверь так же стремительно, как и появилась. Юлиан постоял ещё немного и наконец разделся. Повесил дублёнку — спасибо Рудольфу, настоял именно на ней. Шапку — рядом. Из сумки достал спортивные брюки и футболку и пошёл в душ. Принял его с наслаждением — горячая вода смывала и усталость перелёта, и нервное напряжение, и этот сладкий страх, который сидел где-то под рёбрами. Выйдя из ванной, он подошёл к кухонному окну. Оно выходило на лоджию — выход на неё был тоже из кухни. Юлиан пригляделся: лоджия показалась утеплённой. Он открыл дверь и шагнул туда, к окну. И замер. Вид с девятого этажа открывался на весь двор — и это было нечто. Белым-бело. Деревья, укутанные снегом, стояли вдоль дорожек, как сказочные стражи. Крыши пятиэтажек напротив — в пушистых шапках. Балконные навесы, перила, даже ветки — всё искрилось, всё дышало зимой. К девяти утра уже посветлело, но солнца не было. Небо казалось серым, мягким, как ватное одеяло. Но снег — снег давал такой мощный, чистый свет, что отсутствие солнца не напрягало нисколько. Наоборот: этот ровный, спокойный свет делал всё вокруг волшебным, нереальным, будто сошедшим с новогодней открытки. Юлиан потянулся, разминая плечи, и улыбнулся сам себе. — Красиво, — прошептал он. — Волшебно. Потом вернулся в комнату. Прошло всего ничего, а он уже соскучился. Платон, по его подсчётам, вернётся через полтора часа. В этот момент раздался звонок. — Алло? Юль? Ты как? — голос Рудольфа ворвался в тишину, бодрый и встревоженный одновременно. — Уже в гостинице? — Нет. — Как нет? — Рудольф явно испугался. — Он тебя не встретил? Как так-то? — Успокойся, Рудик, — Юлиан улыбнулся в трубку. — Я не в гостинице. Потому что я дома у Платона. И уже познакомился с его младшей сестрой. Он пока на работе, но скоро придёт. В трубке повисла пауза. А потом Рудольф выдал: — Оба-на… Вот это поворот! Семёнов, не тупи там. И помни, что я тебе говорил. Ух… я так рад за тебя! Это даже не звоночек — это прям колокольный набат. — Я кстати к твоей маме иду, — добавил он уже серьёзнее. — Тётя Софа пропуск выписала. — Спасибо, Рудик. — Юлиан почувствовал, как к горлу подступил ком. — Подержи её руку за меня. — Конечно. Ну, до связи. И не тупи, Юль. Один раз живём. Юлиан кивнул — скорее самому себе, чем в ответ невидящему его Рудольфу. Закончив разговор, он задумался о маме. Стало горько. Нет. Не нужно сейчас думать об этом. Всё хорошо с ней. Тётя Софа и, конечно, Рудик — они рядом. Они не оставят. Юлиан подошёл к шкафу в коридоре. Среди закрытых дверцами секций была одна единственная открытая полка. На ней стояла фотография: Платон и двое детей — мальчик и девочка. Довольные, счастливые лица. «Племянники», — понял Юлиан. И вдруг увидел корешок книги. — Да ладно… — проговорил он вслух и тихо, умилённо засмеялся. Это была книжка А. Линдгрен — «Малыш и Карлсон». Он достал её. Книжка была потрёпанная, зачитанная до дыр. — Видимо, детская Платона, — опять проговорил Юлиан. И вспомнил. Как мама читала ему эту книгу. Точно такую же. Мама читала в жестах и лицах — и всегда смешила его до слёз. Он взял книгу в руки, прилёг на диван, открыл и стал читать. Чтение усыпило его. Он не заметил, не услышал, как пришёл Платон.

***

Платон вошёл в квартиру и с порога увидел: Юлиан спит. На груди у него лежала книга — та самая, единственная память о детстве, которую Платон хранил все эти годы. Он подошёл к спящему. Аккуратно забрал книгу. Хотел было отойти — и остановился, вглядываясь в лицо Юлиана. Во сне оно было не менее прекрасным. Длинные, пушистые ресницы — любой женщине на зависть. Лицо чуть тронутое улыбкой — будто даже во сне ему было хорошо. Платон укрыл Юлиана пледом, заботливо подоткнув края. И пошёл в душ. Платон помылся, побрился и уже собирался надеть домашнюю одежду, когда дверь в ванную внезапно открылась. — Ой, простите, я не знал, что вы дома! В дверях стоял Юлиан, и его широко раскрытые глаза смотрели прямо на Платона. Нет, Платон не был голым. Он стоял в нижнем белье, в руках держал домашние брюки — как раз собирался надеть. Но от неожиданности замер. Юлиан смотрел не просто так. Он смотрел туда. Туда, где под тканью внушительно — как ему показалось — пряталось то, о чём он обычно не мог произнести вслух, если речь не шла о нём самом (а там всё было гораздо скромнее). Или ему просто показалось? Так или иначе, оба замерли. Платон пришёл в себя первым. С невозмутимым видом, будто ничего не случилось, он надел брюки, затем широкую домашнюю рубашку. Чуть коснулся плеча Юлиана и спросил: — Вам нужно сюда? — О! Нет. То есть да. То есть… простите. — Перестаньте. Ничего не произошло, я же был одет. — Платон улыбнулся краешком губ. — Неужели я вас так напугал? — Нет. Я не ожидал, что вы уже пришли. Я бы услышал, но я не слышал, — затараторил Юлиан, чувствуя, как щёки заливаются краской. Платон наконец смог оторвать его руку от двери. Юлиан в своём смятении даже не заметил, что всё ещё держится за ручку и мешает Платону выйти. Платон сначала мягко, а потом чуть настойчивее обхватил его запястье — и у него получилось. Несмотря на неловкость ситуации, Платон улыбнулся и сказал Юлиану, который наконец-то пришёл в себя и стоял красный как рак: — Юлиан, я думаю, после того, что между нами произошло, нам пора перейти на «ты». Что скажешь? Я — за. И поднял правую руку вверх, как для рукопожатия. Юлиан кивнул. Хотел хлопнуть по руке Платона — но не получилось. Получилось просто приложить свою ладонь к его ладони. Рука Платона была больше. И от неё исходило такое тепло, от которого по телу Юлиана сразу пробежались мурашки — вприпрыжку, обгоняя друг друга, как при очень весёлой игре.

***

— Ну-с, что там принесла моя мышка? — произнёс Платон и направился на кухню, где на столе стояли две кастрюли. Заглянул в первую: — Ух ты! Котлетки. Открыл вторую: — Оливье! — Он довольно хмыкнул. — Ну, мышка... ну, сестрёнка... Человек. Повернулся к Юлиану: — Давай есть. А потом, как скажешь: либо будем отдыхать, либо пойдём гулять. Покажу тебе немного город. Я сегодня и завтра на работу не пойду. В конце концов, выходные. Проведу их с тобой. Ты же гость. Час назад. — Платон, а ты чего домой не идёшь? Уже полчаса как сменился. — Леонид зашёл в кабинет. Работать по выходным было привычным делом, но сейчас Платон сидел за столом с таким видом, будто его здесь приковали. — Нужно поработать, — мрачно буркнул он. Вот совсем некстати Леонид пришёл на работу. Платон сидел и думал. Думал о том, как теперь быть. Сам виноват. Нужно было поселить Юлиана в гостиницу. Но как? Как поселить? Это значит — искать предлог, чтобы прийти, чтобы увидеть. А так... Решение поселить его у себя было продиктовано единственным: так с Юлианом ничего не случится. Пару дней, потом суд, и во вторник может лететь в Москву. Платон достанет билет. С другой стороны, сердце рвалось туда, к нему. Хотелось даже не говорить. Хотелось просто видеть. Просто смотреть. И искать случайность, чтобы прикоснуться. Ведь жизнь, судьба дали ему шанс снова увидеть. Снова почувствовать счастье от общения. А может быть, даже… И тут же: НЕТ. Нельзя. Нельзя, чёрт возьми. Это может испортить жизнь Юлиану. Навсегда. Вот из этих раздумий и вырвал его приход Леонида. Который не унимался. Подошёл и забрал у Платона папку с уголовным делом, в которое тот пялился вот уже полчаса. Но ничего не видел. — Я не понял, твой родственник? Он прилетел? — Леонид смотрел на Платона с недоумением. — Да. — Тогда почему ты не с ним? — Он отдыхает. — Платон, скажи честно, ты его ненавидишь? Платон вспыхнул: — С чего ты взял? — А с того, — Леонид даже руками всплеснул, — что если бы приехал мой родственник, да ещё и всего на пару-тройку дней, конечно, при условии моей полной любви к нему — я бы ни минуты тут не сидел! Он махнул рукой в сторону стола с бумагами. — Если тебе кого-то допросить нужно — я к твоим услугам. У меня соседи ремонт затеяли… вот где ужас. Так что буду и сегодня, и завтра тут ошиваться. Они обещали за эти два дня закончить, и я… — Спасибо, Лёня! — перебил его Платон, и в голосе его вдруг появилась та самая решимость, которую Леонид так хорошо знал. — Ты прав! Ты тысячу раз прав! Вот это дело… там надо допросить семью из тридцать восьмой квартиры. Вызови их. Всё, я побежал! Пока Леонид говорил свою речь, Платон понял. Понял, что он идиот. Дело не в нём. Не в том, как ему тяжело, как он боится, как мечется. Дело в Юлиане. Не в том, к кому Платона тянет, в кого он влюблён по уши. А в том, что Платон поступает малодушно. Юлиан сидит один. В чужой квартире. В чужом городе. А так нельзя. ЭТО НЕГОСТЕПРИИМНО. И Платон, схватив куртку, побежал домой.