Однажды я вернусь

***

После сытного обеда, запив его чаем с ароматной шарлоткой, Платон тщательно вымыл посуду. Повернувшись к Юлиану, он, стараясь сохранить невозмутимость, произнёс: — Ну что? Решил, чем займёмся? Сегодня, кстати, тепло — всего минус пятнадцать. Я живу в самом центре. Конечно, у нас не такой мегаполис, как Москва, но погулять по заснеженному парку — он тут буквально в двух шагах — вполне можно. Платон вытер руки о чистое полотенце, аккуратно повесил его на батарею и терпеливо ждал ответа. — Да, я бы погулял. Я ведь впервые на Севере, — Юлиан ещё немного смущался, но в его голосе уже проскальзывали уверенные нотки. — А ещё покажите… покажи мне, пожалуйста, где здание суда. Чтобы я точно не заблудился. — О! Точно! — Платон хлопнул себя по лбу. — Я совсем забыл, что цель твоего визита несколько иная. — Ну, не совсем, — Юлиан запнулся, чувствуя, как краска заливает щёки. — По такой цели я бы не хотел приезжать. Это страшно. — Не бойся, — Платон постарался придать голосу успокаивающие нотки. — Судья у нас хороший. Всё пройдёт быстро. Хочешь, я с тобой на суд схожу? — Нет, спасибо. Я сам. Ты же на работе будешь. — Ну, тогда пошли. Суд недалеко. Как раз пройдём по кругу и вернёмся домой. Около пяти километров погуляем. Не устанешь? — Нет, конечно. Мы с Рудиком часто пешком гуляем. — Ну ок, — в голосе Платона прозвучала едва уловимая нотка, которая могла бы показаться ревностью, если бы Юлиан был внимательнее. — Тогда пошли одеваться. А завтра я тебя вывезу за город. Покажу красивые места. Юлиан вышел на улицу и, вдохнув полной грудью, сразу ощутил морозный воздух. Он был сухим, совсем не таким влажным, как в Москве. — Совсем не холодно, — заметил Юлиан. — Ну да, — подтвердил Платон. — У нас нет такой влажности. — Он указал рукой вперёд, за угол дома. — Ну что, идём сначала в парк? Парк оказался удивительно красивым, почти диким. Деревья, кусты, скамейки — всё было укрыто пушистым снегом. Именно этот уголок парка Юлиан утром разглядывал с балкона. Он провёл рукой по снегу. — Пушистый и такой белый. Красиво. — А знаешь, как мы в детстве делали? — предложил Платон. — Показать? Не испугаешься? Юлиан отрицательно покачал головой. Тогда Платон, подхватив его за талию, приподнял и бережно бросил в сугроб. Через секунду он и сам, раскинув руки, упал рядом. — Мы так ангелов делали! — смеялся Платон, поднимаясь. — Ты как, жив? — Да! Так хорошо. И снег тёплый! — Ну, долго лежать нельзя. Вставай, — Платон уже стоял на ногах и протягивал руку. Юлиан протянул свою, и снова его ладонь утонула в тёплой руке Платона. Отряхнувшись от снега, они пошли по парковой дорожке. Сначала молча, но затем Юлиан начал потихоньку задавать вопросы, и завязалась неспешная беседа, такая же плавная, как их прогулка.

***

Вернувшись домой через пять часов, они по дороге зашли в кафе, выпили кофе и съели десерт. Затем неспешно дошли до здания суда. Платон показал, как и где войти, напомнив о необходимости взять паспорт. — Вообще, через дворы гораздо быстрее, — сказал Платон. — Но боюсь, ты заблудишься. Поэтому, когда пойдёшь сюда, иди так, как мы сейчас. Хорошо? — Да, я понял. Спасибо. Юлиан рассматривал здание. Он никогда бы не подумал, что здесь находится суд. Оно скорее напоминало большой пятиэтажный офис, без привычной строгости. Промолчав, Юлиан ничего не сказал Платону, боясь обидеть. Дома Платон показал свой альбом. Его собственных фотографий было мало. В основном там были сестра Алёнка с детьми и мужем. Но Юлиан, набравшись смелости, смущаясь и краснея, всё же выпросил у Платона одну маленькую фотографию, где тот был в форме. Платон и удивился, и нет. Не стал расспрашивать, просто вынул её из альбома и протянул Юлиану. Тот робко положил её в свой паспорт. — Юлиан… ммм… когда пойдёшь в суд, вытащи её, пожалуйста. Меня все знают… — Платон запнулся. — Чтобы вопросов не возникало. — Да, конечно, я понял. Спасибо. Мне приятно, что останется твоё фото на память. Платон ничего не ответил. Он тоже хотел бы фото Юлиана на память, но у него не было фотоаппарата. Он не любил и не умел фотографировать. — Может, кино посмотрим? — Да, давай. — Юлиан убрал паспорт в карман дублёнки. Вечер прошёл в уютной обстановке. За просмотром и обсуждением фильма, название которого было неважно. Главное, что совместный просмотр принёс обоим удовольствие. Поздний вечер наступил неожиданно быстро, и они улеглись спать. Каждый на свой диван. Оба долго не могли уснуть — каждый по своей причине. Платон всё гонял в голове мысли: «А правильно ли? Вот теперь и фото взял. Чёрт. Значит, я ему нравлюсь? Ну конечно, НРАВЛЮСЬ. Я же вижу его взгляд — испуганный, но такой доверчивый…» Конечно, желание у Платона было. И очень сильное. Оно пробудилось сразу, как только он увидел Юлиана в аэропорту. Но оно не было животным, не было тем самым «сорвать и взять». Оно скорее напоминало тихий ручей, который долго томился за каменной стеной и вдруг нашёл отверстие — маленькую щель, через которую сначала робко пробился тонкой струйкой. Но, как говорят, вода камень точит. Так и желание Платона медленно, но верно набирало свою силу. И пока даже его член оставался в покое, мозг уже начал посылать слабые, но настойчивые импульсы прямо в сердце. К слову сказать, Платон и с Сергеем всегда был мягким и ласковым. Хотя тот иногда просил быть жёстче. Но у Платона, как только он пытался исполнить просьбу любимого, сразу пропадало то самое чувство, которое дарило лично ему наслаждение. Он не умел иначе. А вот Юлиан не спал — потому что был возбуждён происходящим. Он крутился, но никак не мог найти удобное положение. Щёки его то пылали, то его брал озноб. Он хотел. Очень хотел познать эту странную, но так влекущую к себе любовь. Когда Платона наконец сморил сон, Юлиан понял это по изменившемуся дыханию и даже по лёгкому сопению. Он выскользнул из-под одеяла, выждав ещё какое-то время для верности, и бесшумно подошёл к Платону. Тот так и уснул на спине. Юлиан встал над ним и стал рассматривать. Любоваться. А что ещё он мог делать? Но вдруг Платон заворочался. Юлиан застыл, прикрыв рот ладонью. Холодный пот стыда выступил на лбу. Он боялся пошевелиться. Платон просто перевернулся на бок. И перед взором Юлиана возникла обнажённая спина. Одеяло сползло, открывая гладкую, тёплую на вид кожу. Юлиан постоял ещё пару минут — и наконец осмелел. А потом, не отдавая себе отчёта, протянул руку. Едва касаясь, провёл пальцами от шеи вниз — ровно настолько, насколько позволило одеяло. А потом нагнулся и носом втянул запах волос Платона. «Боже… какой же я придурок. Что я делаю? А если он проснётся, а я тут его лапаю? Как же стыдно». Юлиан на цыпочках вернулся к своему дивану и нырнул под одеяло, накрывшись им с головой. А Платон медленно опустил руку к своему члену. Тот был каменный. И жарко пульсировал. Он открыл глаза. Кожа спины всё ещё чувствовала ту нежность, с которой Юлиан гладил его всего несколько секунд назад. До утра он уже не смог уснуть. Но и идти в ванную, чтобы снять напряжение, — тоже не мог. «Ну что ж… так тому и быть». И он сам пока не понял, что означают эти мысли.

***

Утром Платон встал первым. Принял душ и пошёл на кухню. Пожарил яйца и батон, выложил в вазочку салат — того самого оливье, которого должно было хватить ещё на вечер. Вскипятил чайник. Перед тем как будить Юлиана, он вышел на балкон покурить и приоткрыл окно. Там было холоднее, чем вчера, и к тому же поднялась метель. Снег — мелкий, колкий, злой — тут же бросился в лицо. «Поехать за город не получится, — подумал Платон, затягиваясь. — Тогда поедем в парк. Там не будет такого ветра». Он вернулся в комнату и разбудил Юлиана. Юлиан проснулся и сразу смутился, увидев над собой приветливое лицо Платона. Ему стало неловко — он вспомнил свои ночные поползновения. Но лицо Платона ничего не выражало, и Юлиан сделал вывод: всё осталось незамеченным. После завтрака Платон велел Юлиану одеться теплее, а сам вытащил из кухонного шкафчика пакетик с орешками и сунул его в карман куртки. — Орешки? — удивился Юлиан. — А зачем? — Мы не поедем за город. — Платон улыбнулся. — Мы поедем в наш парк, Кедровый лог, и угостим там его жителей. Юлиан заинтересованно кивнул.

***

Улица встретила их метелью. Колкий снег бил в лицо, ветер завывал где-то между домами, заставляя прохожих кутаться в воротники и ускорять шаг. Но когда они приехали к парку и стоило войти в Кедровый лог — всё изменилось. Здесь было сказочно. Огромные кедры уходили высоко в небо, их лапы гнулись под тяжестью снега, и казалось, что они охраняют этот лес, как древние стражи. Тропинки едва угадывались под белым покрывалом, но это делало парк ещё более настоящим, диким, живым. А белки… Они были повсюду. Серые, пушистые, совсем не боялись людей. Подбегали почти вплотную, садились на задние лапки и смотрели чёрными глазами-бусинками, выпрашивая угощение. Некоторые ловко скакали по веткам, стряхивая вниз маленькие снежные лавинки. Кто-то из них уже успел подружиться с посетителями и брал орешки прямо с ладони. Платон достал пакетик и насыпал горсть орешков в руку Юлиану. Пару белок тут же прискакали к протянутой ладони с лакомством. Юлиан замер. Он смотрел на всё это и не верил своим глазам. Снег, кедры, белки — и Платон рядом. Такой обычный и одновременно невероятный зимний день. Ему казалось, что он попал в открытку. В ту самую, которую когда-то рассматривал в детстве и думал: «Так не бывает». А оказалось — бывает. И от этого внутри разливалось такое тёплое, щемящее счастье, что хотелось смеяться и кружиться в снегу, как ребёнку. И этот день закончился так же уютно и спокойно, как и начался. Этой ночью Юлиан спал. Много эмоций, впечатлений, снега и счастья — всё это сморило его, убаюкало тёплым одеялом. Усталость взяла верх и над Платоном. Но прежде чем провалиться в сон, он повернулся на бок и, вглядываясь в темноту, долго смотрел на Юлиана. «Господи… ну какой же он трепетный и неопытный. Он даже не пытается скрывать от меня свои чувства. Хотя показывает их негромко, но я же ЧУВСТВУЮ…» Платон вздохнул, провёл рукой по волосам, словно пытаясь стереть эту мысль. «Чёрт… что теперь мне делать со всем этим?»

***

Понедельник начался рано. Платон никогда не завтракал, но сегодня снова пришлось готовить. Быстро, наспех — и опять яичница. — Позже придёт Алёнка, принесёт еду. — Платон уже натягивал куртку, одной ногой стоя в коридоре. — Ты не забудь паспорт. И ничего не бойся в суде. Там, на тумбочке, я положил запасной ключ. И Юлиан… звони, если что. Юлиан ковырял вилкой в тарелке. Платон умчался на работу. В суд нужно было к десяти. И — к удивлению Юлиана — допрос не вызвал никакого дискомфорта. Всё по делу: вопрос — ответ. Без лишнего, без давления. И сразу после — отпустили. Он вышел из здания, вдохнул морозный воздух — и тут же услышал: — Юлиан! Иди сюда. Он повернул голову и увидел машину Платона. Улыбнулся и поспешил к нему. — Ух, я еле успел. — Платон завёл мотор. — Мне один из конвоиров позвонил — мой хороший приятель, когда тебя допрашивали. Я сразу рванул. Давай сразу поедем в кассу. Там тётя Тоня уже ждёт. Может, хочешь улететь уже сегодня? Юлиан замер. Улыбка исчезла с его лица. Он молчал. Не знал, что сказать. Он не думал, что Платон вот так сразу заговорит о билетах. Даже приехал за ним… А он-то думал… — Я… я не знаю. — Голос дрогнул. — Как скажешь. Если я надоел… то можно и сегодня. — Юлиан! — Платон резко свернул с дороги и остановился прямо у обочины. — Что ты говоришь такое? Ты мне не надоел. И если хочешь побыть ещё день — просто скажи. Юлиан занервничал, выдохнул и, собравшись с духом, поднял глаза на Платона. — Я хочу остаться на твой день рождения. А потом улететь… когда скажешь. Платон замер. «Откуда он знает?» — мелькнуло в голове. И тут же пришло понимание: «Ну конечно… она. Сестра». Он промолчал. Ничего не ответил. Но, приехав в агентство и протянув паспорт Юлиана тёте Тоне, сказал: — На шестое. На утренний рейс. Потом повернулся к Юлиану. — Хочу проводить тебя на самолёт. Юлиан, счастливый внутри, не смог сдержать улыбку и радостно кивнул.

***

До дня рождения Юлиан находился дома один. Платон работал, и это огорчало Юлиана. Пару раз он выходил из дома в парк, но эти дни мороз крепчал, и прогулки длились недолго. Конечно, ему звонил Рудольф. Сообщал о состоянии мамы — всё как и прежде, стабильно плохо. Но Рудольф не смаковал эту информацию, говорил быстро и чётко. Он больше уделял внимания другому. — Значит, ты не испугался? Молодец. — В трубке повисла пауза. — А что насчёт остального? Собираешься делать? Или… уже не хочешь? — Хочу! — закипал Юлиан. — Но вот он не хочет. Он попытался свернуть тему: — А ещё… я не знаю, что ему подарить на день рождения. — Так себя и подари, — хмыкнул Рудик. — Думаю, он не откажется от такого подарка. Даже я бы не отказался… наверное… ну, будь я таким же. Даже при том, что ты мой друг. Услышав яростное сопение друга, он тут же успокоился: — Юль, ну я шучу! Пытаюсь тебя подбодрить. А теперь серьёзно. Это, возможно, твой единственный шанс узнать то, что ты так отчаянно желаешь. Я не склоняю тебя. Ты взрослый, тебе решать. Но я очень хорошо тебя знаю. И не хочу, чтобы ты потом всю жизнь жалел о том, что испугался. И к тому же — вдруг тебе не понравится? И тогда ты точно будешь знать о себе всё. Он помолчал. — Всё. Теперь я больше этой темы касаться не буду. Как там погодка? Юлиан выдохнул, радуясь, что тема сменилась. — Мороз. — Одевайся теплее. Не мёрзни.

***

На день рождения Платон, конечно же, тоже был на работе. Убежал с самого раннего утра, чтобы вечером прийти пораньше. Юлиан притворился, что спит. Он ждал вечера. Того момента, когда они останутся один на один. Хотя совсем одними они не будут — вечером должна прийти Алёнка с семьёй, принести праздничный ужин. Юлиану было неудобно, что у него нет подарка. Честно говоря, он ещё не узнал Платона настолько, чтобы вот так просто подарить ему что-то. Всё, что приходило в голову, казалось или слишком личным, или слишком глупым. А Платон тем временем принимал поздравления на работе. — Друзья, спасибо! — сказал он, поднимая руку. — Я торжественно клянусь, что в пятницу накрою поляну. А сегодня вечером — семья. Простите. Все поняли. Только Леонид странно посмотрел на друга. Обычно Платон приглашал его и на семейные праздники. А тут ограничения коснулись и его. Но Леонид не обиделся. Просто удивился.

***

Когда Платон вернулся домой, Юлиан смущённо сказал: — С днём рождения, Платон. Прости, я без подарка. — Да что ты? — Платон осторожно, почти невесомо, щёлкнул его по носу. — Какой ещё подарок? Так он делал только с Татьяной. Только с самыми близкими. — Мне ничего не нужно. Скоро придёт Алёнка, и мы просто посидим, пообщаемся. Спиртное нельзя — мне тебя в четыре утра в аэропорт везти. Так что всё хорошо. Он оглядел комнату. — Ты уже собрал сумку? — Ещё нет. Но сейчас соберу, — потупился Юлиан. «Значит, всё-таки хочет, чтобы я скорее уехал. А ещё этот щелчок по носу… Не больно, но… как к ребёнку относится ко мне». Сумку собрать не успел. Пришла Алёнка — но одна. — Платон, прости, — с порога начала она. — Мелкие заболели, оба. Женька сидит с обоими. Поэтому я на полчаса забежала. Вот, принесла еду вам и торт. Посижу чуток — и домой. Лечить моих охломонов. Они чуть-чуть посидели за столом втроём. Разговор не клеился — Алёнка явно спешила, да и настроение у неё было не самым праздничным. Когда сестра собралась уходить, она протянула руку Юлиану: — Ну, пока. Было приятно познакомиться. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Взгляд у тебя  какой-то печальный. — Да, всё хорошо, — ответил Юлиан, пожимая руку. — Спасибо. И мне очень приятно. Когда они остались вдвоём, Платон растерянно сказал: — Ну что, продолжим вечер? Там ещё торт, и его надо есть. Или, может, я помогу тебе собраться? Или… — Я сам. — Юлиан опустил глаза. — Чего тут собираться-то? Вещей мало. Но как ты хочешь, так и поступим. Он помолчал. — Честно? Я ничего не хочу. — Хорошо. Тогда ты собирайся, а я уберу стол и вернусь к тебе. Юлиан кивнул. Он сел на колени у сумки и вдруг вспомнил слова Рудольфа. Всё, что тот когда-то говорил. Сердце затрепетало. Руки затряслись. Он запустил руку в сумку и нащупал смазку и презервативы. «А что я потеряю, если сейчас скажу ему? Ну не выгонит же он меня? Не убьёт? А уважение? Я сам себя перестану уважать, если не осмелюсь. Ведь, возможно, я больше никогда его не увижу». — Юлиан, ты как? — Платон зашёл в комнату тихо, почти бесшумно. Юлиан, погружённый в свои мысли, вздрогнул. Смазка и пачка предательски выпали из его рук прямо под ноги ошалевшему от увиденного Платону. — Что это? — всё ещё не веря своим глазам, спросил Платон. — Это… это… — Юлиан заметался, покрылся липким потом, щёки загорелись алым. Он собрал все свои силы и встал. — Я… я… в общем, я люблю тебя. Люблю с той самой минуты, когда впервые тебя увидел. Мне стыдно, и я понимаю весь ужас, который сейчас говорю. И ещё я знаю, что ты НИКОГДА… никогда не будешь со мной… моим… Ты мент, милиционер. У тебя своя жизнь, и всё такое. Голос его дрожал, но он не останавливался. — Но тот поцелуй… около трамвая… ты дал мне надежду… Я никогда не был в отношениях… никогда. Но я хочу… хочу попробовать это с тобой. Он опустил глаза — из них потекли предательские слёзы. От стресса, от отчаяния, от осознания того, что он сейчас сказал. — А ещё… моя мама… она, скорее всего, умрёт. Я знаю это. А Рудик… он, в конце концов, женится и оставит меня одного. Так если это случится… пусть у меня в памяти останешься ты. И то, что я хотя бы один раз в жизни был по-настоящему счастлив. Он всхлипнул, но продолжил: — А это… это мне дал Рудольф. Потому что он тоже желает мне счастья. А ещё я знаю, как нужно себя вести… ну, чтобы было не больно. Правда, только в теории. Но и это немало, как мне кажется… Юлиан наконец поднял заплаканные глаза на Платона. Платон слушал его. «Исповедь» — другого определения он не находил. Каждое слово отдавалось болью в сердце и уколом в голову. Он не думал, что делать. Не думал сейчас о последствиях. И совершенно не потому, что желание или возбуждение накрыло его. Всё было гораздо проще. Всё, что говорил Юлиан, Платон понимал так, будто тот озвучил его собственные мысли. Но у Платона не хватило мужества сказать это вслух. А у этого мальчика — хватило. Потому что он был искренен и правдив прежде всего с самим собой. И от этого Платон чувствовал стыд. Стыд за то, что он, такой «умудрённый опытом» человек, совершенно не понимает простых вещей. Таких, как счастье и любовь. Он подошёл к Юлиану и обнял. Крепко прижал к себе. Он не мог говорить. Не сейчас. Сейчас — только нежность. И полное понимание всего, что происходит. Юлиан обнял его в ответ. Но уже через мгновение отстранился и снова посмотрел в глаза Платона. С придыханием, очень тихо, почти шёпотом спросил: — Платон… так ты… ты будешь со мной? — Да. Услышав ответ — и поняв, что он положительный, — Юлиан обрадовался. Но тут же его затрясло от страха. Платон всё увидел на его лице. — Не бойся, малыш. — Голос его был тихим, тёплым, как первый луч солнца после долгой зимы. — Я сделаю всё хорошо. Тебе пока ничего не нужно делать в ответ. Тебе нужно только одно — позволить мне тебя любить. Он погладил Юлиана по голове, запуская пальцы в мягкие волосы. Потом нежно, почти воздушно, провёл по лицу, по губам, по шее — едва касаясь, дразня, обещая. А потом взял его лицо обеими руками и прильнул к губам. Нежно. Ласково. Чуть покусывая, изредка облизывая языком внутри рта. Юлиан ахнул — и тысячи иголочек блаженства впились в его тело. Дрожь ушла, осталось только тепло и доверие. Он отдался этим ласкам, растворяясь в них без остатка. Платон уложил его на диван. Аккуратно раздел — не смакуя, не разглядывая, не торопясь. Это было не главным. Он просто наслаждался моментом. Его руки пушисто скользили по обнажённому телу Юлиана, задерживаясь на сосках подольше, нежно сжимая подушечками пальцев, а потом заменяя пальцы губами. Он не мял тело — он его боготворил. Платон вспомнил всю ласку и всю нежность, на которую был способен. Всё, что копилось годами, всё, что он не мог отдать другим, — сейчас выплёскивалось на этого мальчика, который доверился ему. — Закрой глаза, — прошептал он, касаясь губами уха. — И постарайся расслабиться. Ничего не бойся. Я не причиню боли. Никогда. Он шептал эти слова в волосы, в кожу, в тишину между ними, пока губами добирался до самых сокровенных мест. А потом разделся сам и лёг рядом, прихватив с собой смазку и презервативы. — А теперь повернись на бок, мой хороший. Первый раз… так будет не больно. Но говори мне о любом дискомфорте, хорошо? Юлиан в ответ только выдохнул — тихий, сдавленный стон, в котором смешались страх, доверие и нетерпение. Платон помог ему принять удобное положение. Сам надел презерватив на своё возбуждение, которое пульсировало от нарастающего желания — от близости тела, от запаха, от осознания того, что сейчас произойдёт. У него самого тряслись руки. Не сильно, но ощутимо. Он осторожно раздвинул ягодицы и положил член между ними, слегка покачиваясь вверх-вниз, не переставая целовать спину, плечи, лопатки. Каждое прикосновение было обещанием. Каждый поцелуй — молитвой. Потом запустил руку к члену Юлиана, обхватил и стал медленно, нежно стимулировать. Юлиан напрягся — и кончил прямо в руку. — Вот так, хорошо, — прошептал Платон, касаясь губами его затылка. — Теперь ты расслабился. Теперь моя очередь… Он очень ласково провёл рукой внутри ягодиц, смазывая тем, что выплеснулось из Юлиана, а потом обильно нанёс смазку на пальцы и на себя. Круговым движением он стал входить одним пальцем в тугое отверстие. Но к его удивлению, палец скользнул легко. Юлиан глубоко задышал и расслабился — это позволило Платону без труда растягивать его. Через некоторое время он орудовал внутри уже тремя пальцами. Юлиан двигался навстречу — в такт, не торопясь, с каждым разом всё глубже и глубже. Наконец Платон остановился. Легко, аккуратно вытащил пальцы — и так же легко проник сам. С остановками, с паузами, давая привыкнуть. Движения были медленными, размеренными, почти медитативными. А потом Платон не выдержал. — Прости, малыш… я больше не могу, — выдохнул он в волосы. И стал раскачиваться сильнее, быстрее. Но это не лишило его движений мягкости и нежности. Юлиан стонал. Из глаз опять потекли слёзы. — Я… я люблю тебя, Платон… — голос его срывался, но слова звучали ясно. — И я счастлив. Боже, как мне хорошо… Спасибо… На этих словах Платон закончил. Тихо, с дрожью в теле и с радостью в сердце. Он обнял Юлиана. Поцеловал в висок. Хотел сказать: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Но не смог. Не хотел обнадеживать. Не смог. Они лежали молча почти час. Юлиан уткнулся в грудь Платона и боялся говорить. Платон гладил его по спине, по волосам, держа глаза закрытыми. Мыслей не было. Хотя нет. Была всего лишь одна. У людей близость + любовь = счастье. А у них: любовь + близость = РАЗЛУКА. Горькая. И безнадёжно долгая. Длиною в жизнь. «Эка меня несёт… прям философия, блять». — Платон, — Юлиан решил прервать молчание. — Что? — Мы больше никогда не увидимся? — Голос дрогнул. — И ещё… Юлиану было страшно задать этот вопрос. Но он очень хотел услышать ответ. — Ты… ты совсем меня не… я тебе не нравлюсь? Платон вздохнул. Он не мог ответить. Правду говорить не хотел. Врать — тоже. Что-то нейтральное сказать? А что? Он прижал Юлиана к себе крепче, сильнее. А потом сказал: — Я промолчу. Не обижайся на меня, пожалуйста, и не загоняй в угол. Скажу одно: может, это прозвучит грубо, но это жизнь. Если бы нет — не нравился, у меня бы не встал. Он помолчал. — Ну а теперь вставать пора. И нам. Душ, еда, сборы и аэропорт. Платон первым поднялся и пошёл в душ. Юлиану стало горько. Но это действительно была правда. Значит, он нравится Платону. Настолько, что у него встал. Но не настолько, чтобы ответить взаимностью и любовью.

***

Настал момент выхода из квартиры. Платон взял сумку Юлиана и остановился, пропуская его вперёд. Юлиан открыл дверь — и тут же закрыл её обратно. Не выпуская из рук ручку, он посмотрел в глаза Платона и сказал: — Раз мы больше никогда не увидимся… то поцелуй меня ещё раз. Платон смотрел на него. В его тёмное небо в глазах. Он накрыл своей рукой руку Юлиана, всё ещё сжимавшую дверную ручку. Наклонился к нему. Юлиан закрыл глаза, пытаясь запомнить всем своим существом этот момент. Но Платон нежно и ласково коснулся губами его лба. А потом резко нажал на руку Юлиана. Дверь открылась. Платон легко, но настойчиво толкнул Юлиана в подъезд.