Однажды я вернусь

***

— Юль, он чё, вот так прямо и сказал? — Да, так и сказал. — А поцеловал только в лоб? — Да, только в лоб. Рудольф помолчал. Потом осторожно спросил: — Ты не хочешь говорить? — Нет. Не хочу. — Юлиан говорил глухо, без интонаций. — Я пошёл к маме. Увидимся завтра. На работе. — Может, я заеду? Возьму машину… — Не нужно. Мне больше нечего сказать. — Ну так я всё равно заеду. — Рудольф был непреклонен. — В 7:30. — Хорошо. До завтра. Юлиан положил трубку. Рудольф задумчиво посмотрел на телефон. Он, конечно, понимал: там, в далёком городе, что-то всё-таки произошло. Но Юлиан упорно не хотел говорить, как он ни пытался. Рудольф хотел знать. Не  ради  того, чтобы знать. Ему было важно, чтобы у Юлиана всё было хорошо. Даже если всё так, как он сказал — «не встал» и поцелуй в лоб, — тем более Юлиану сейчас нужна поддержка. Рудольф всё равно считал: всё было не зря. Теперь, когда всё предельно ясно, Юлиан пострадает и забудет. И так гораздо правильнее, чем быть в подвешенном состоянии. Юлиан не рассказал Рудольфу всю правду. Не захотел. Это было очень личное, и теперь ему, Юлиану, с этим предстояло как-то жить. А пока… пока жизнь нужно было вернуть в то русло, в котором она текла до появления Платона. До появления всей этой жизни. Прошло две недели. Платон чувствовал себя гадко, паршиво и даже мерзко. Не потому, что всё произошло. А потому, что он струсил. И обрёк Юлиана на страдание и на обман — пусть не сказанный вслух, но всё же. В кадры он до сих пор не сходил. Александр Сергеевич звонил уже два раза, и Платон дважды обещал, что «завтра точно пойдёт». Но оно всё никак не наступало. Пока в один из таких дней, когда он сидел над уголовным делом и сосредоточенно читал, прикидывая в уме, что нужно сделать в первую очередь, раздался звонок на рабочий телефон. — Алло. — Здравствуйте. Это Платон? — раздался встревоженный мужской голос. — Извините, отчества не знаю. Меня зовут Рудольф, и я… — Да, Рудольф. — Платон выпрямился. — Я вас помню. Знаю. Что с Юлианом? — Он в больнице, но это ненадолго. На три-четыре дня, так сказала тётя Со… врач. Платон молча, но нетерпеливо слушал. — Говорите без предисловий. Что с ним? — У него был нервный срыв. Мама… его мама умерла. Мы её вчера похоронили, и ему стало плохо. Платон перестал слушать. Перед глазами всё поплыло. Его затошнило. В висках началась адская боль. — А в какой он больнице? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получив ответ, Платон тут же положил трубку. Вскочил и побежал к начальнику, на ходу чуть не сбив Сашку — того самого, похожего на актёра. — Платон, ты чего? — Отстань. Прости.

***

— Нет! Нет! Платон, ты офигел? — Давид Гербертович сунул в рот вторую сигарету, хотя первую, ещё не затушенную, держал в руках. — Ты только недавно приехал с отпуска! И снова? Нет. Не отпущу. — Хорошо! — Платон уже не контролировал голос. — Тогда увольняйте за прогулы! Он развернулся и бросился в свой кабинет. Там его уже ждал Леонид. Он шёл к начальнику и, когда подошёл к двери, услышал этот разговор. Леонид давно понял: с Платоном что-то не то. Нервный, угрюмый, ещё и с бумажками на перевод в начальники тянет.  Он только зашёл в кабинет, как туда влетел Платон — злой, озабоченный, почти потерянный. — Платон, что случилось? — Леонид схватил его за руку. — Что с тобой? Если помощь нужна — просто скажи. — Да! Нужна! — Платон выдохнул, пытаясь успокоиться. — Мне срочно нужно в Москву, а он… не пускает. Но я всё равно полечу. — Конечно, лети. — Леонид говорил спокойно, твёрдо. — Не уволит он тебя. А на долго? — На два дня. — Езжай в аэропорт. Ещё успеешь на рейс, который летит в двадцать два ноль-ноль. — Леонид уже сгребал уголовные дела со стола Платона, перекладывая к себе. — Я тебя  прикрою. — Спасибо, друг. Через час он был уже в аэропорту. Через двадцать минут после ухода Платона в кабинет к Леониду вошёл Давид Гербертович — как всегда, в клубах дыма. — Что с ним? — спросил он коротко, кивнув на дверь. — Что-то серьёзное? — Честно? — Леонид пожал плечами. — Я не знаю. Но он и правда… изменился он сильно. Даже с повышением тянет. Странно. Начальник помолчал, затянулся и выпустил дым к потолку. — Ладно. Приедет — разберёмся. — Он уже повернулся к выходу, но на пороге обернулся. — Ты это… напиши за него рапорт на три дня. — Напишу. — Ну, бывай. Я поехал домой.

***

Татьяна вовсю спала, когда в дверь позвонили. Спросонья она сразу и не поняла, что ещё только три часа ночи. И, конечно, она никого не ждала. Вооружившись скалкой, которую схватила на кухне, она подошла к двери. — Кто там? — Это я, Платон. Открывай. — Какой ещё Платон?.. — пробормотала она, но голос узнала сразу. — Платоша! Распахнула дверь, расплылась в улыбке. — Так ты брата встречаешь? — Платон слабо пошутил. — Хорошо, что дверь не с ноги открыла. А то — прощай моя буйная головушка. Улыбка вышла такой же слабой, как и шутка. Они обнялись. Платон поцеловал её в макушку. — Платоша, ты какими судьбами? — Ты сначала помой, накорми, а потом вопросы задавай. — Ой, ну конечно! — Татьяна засуетилась. — Скорее иди в душ. Я пока накрою на стол то, что есть. Ой, а где твои вещи? — А вот… — Платон развёл руками. — Всё на мне. — Понятно. — Она покачала головой. — Хорошо, что я тебе тут гостинцев собрала. Так что всё сейчас выдам. Платон хмыкнул, но спорить не стал. Помыться и переодеться — это как раз то, что ему нужно. Помылся. Поел. Потом — кофе, сигарета и балкон. Покурил, глядя на спящую Москву. Потом они уселись на кухне, и Платон, выдохнув, рассказал всё. Ему просто необходимо было высказаться. Чтобы стало легче. Хоть немного. Татьяна слушала молча, не перебивая. А когда он закончил, заговорила — спокойно, но с той особенной уверенностью, которая бывает только у сестёр, когда они знают, что правы. — Платон. Моё предложение всё ещё в силе. Стоит мне только позвонить — хоть завтра тебя возьмут в рядом расположенный отдел. Хоть переводом, хоть через увольнение. И квартиру обязательно сделаю. Пока съёмную, но потом заработаешь на свою. Или продашь там, а тут купишь. Ты знаешь, что можешь на меня рассчитывать. Она помолчала, глядя ему в глаза. — Этот мальчик… и ты… вы должны быть вместе. Платон, послушай меня. Будете жить вместе как… ну, как два брата — для всех. А когда будешь готов, я помогу переехать за границу. И работа будет. Татьяна говорила абсолютно серьёзно. Она действительно всё это МОГЛА. Платон слушал, вздыхал, но ничего не говорил. Он не был готов ни к чему из того, что она сказала. А уж тем более про переезд за границу. Это вообще было за гранью. Они проговорили до самого утра. А потом Платон оделся в чистое и поехал в больницу к Юлиану.

***

Когда он вошёл в палату, то увидел его — свернувшегося калачиком под больничным одеялом. Рядом на тумбочке стояла тарелка с нетронутой кашей, бутерброд с маслом и сыром и остывший чай в стакане. Платон стоял и смотрел. Боялся. Как подойти? Что сказать? Дверь в палату открылась, и вошла санитарка — полная пожилая женщина. Увидев нетронутую еду, она всплеснула руками: — Семёнов, ты опять не ел? Софья Павловна… ох, будет ругать и тебя, и меня! Но Юлиан даже не пошелохнулся. И тут она увидела Платона. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но он приложил палец к губам и жестом показал: оставьте еду там, где стоит. Женщина понимающе кивнула и на цыпочках вышла из палаты. Юлиан находился в этой палате один. Вторая койка была пустая. Только Платон решил сделать шаг, как дверь палаты снова открылась — и весёлый голос раздался ещё до того, как вошедший появился в проёме. — Юль, я принёс тебе твой любимый… Рудольф замолчал на полуслове. Он увидел Платона, который точно так же, как минуту назад санитарке, приложил палец к губам. Рудольф кивнул и бесшумно закрыл дверь с другой стороны. И тут же раздался тихий, безжизненный голос Юлиана: — Рудик, уходи. Мне ничего не надо. Дай мне спокойно умереть. — Я не Рудик. — Платон наконец подошёл к кровати, обошёл её со стороны, куда был обращён лицом Юлиан, и присел на корточки. — И умереть я тебе не дам. Он погладил Юлиана по голове. — Ты как, малыш? Юлиан узнал голос сразу. Сердце забилось, затрепетало, но он не в силах был даже пошевелиться. А когда Платон присел перед его лицом, он вытащил руку из-под одеяла и погладил его по щеке. — Ты… ты приехал? — Голос дрожал. — А как ты узнал? Но тут же осознание пришло само. — А-а, я понял… тебе позвонил Рудик? — Он смотрел на Платона, и в глазах его смешались боль, недоверие и отчаянная надежда. — Ты приехал, потому что мне плохо? Не дожидаясь ответа, продолжил: — Напрасно. Я… я не хочу тебя видеть. Прости. — Я понимаю, малыш. Но позволь мне сказать. И я уйду сразу. Платон говорил тихо, но каждое слово падало в тишину палаты, как камень в воду. — Я сорвался с работы. Меня, возможно, уволят за прогулы — только чтобы увидеть тебя и сказать тебе одну вещь. Мне нужно было сказать эти слова сразу, после той ночи. Но я не мог… не мог… — А теперь можешь? — голос Юлиана был едва слышен. — Теперь да. Теперь могу. И я надеюсь, ты поймёшь меня. Пусть даже возненавидишь после этого, но то, что я скажу… это идёт от сердца. Платон сел на кровать и взял руку Юлиана в свои. Рука была болезненно тонкой — пальцы, ещё недавно такие живые, теперь казались почти прозрачными. Бледная, почти белая кожа, прохладная, безжизненная на ощупь. Под ней угадывалась каждая косточка. — Юлиан, послушай. Я люблю тебя. Даже больше, чем ты думаешь. Я люблю тебя всем сердцем, всем своим существом. Я думаю о тебе все дни и ночи. Ты мне нужен. Он замолчал, собираясь с силами. — Но… Юлиан… я не могу, понимаешь? Не могу быть с тобой. Не могу всё бросить и приехать сюда. Ты сам не будешь меня уважать за это. Я предам себя. Свою жизнь, ту, что я строил… ту, к чему я шёл годами. Голос его дрогнул. — И ты… ты тоже должен идти вперёд. Жить. Ради памяти твоей мамы. Я не могу забрать тебя к себе. Там очень маленький город, и там наша любовь станет достоянием сплетен и упрёков. А я не могу бросить то, что есть у меня там. Он сжал руку Юлиана чуть крепче. — И я не могу быть с тобой на расстоянии. Понимаешь? Это не любовь — это мучение. И в конце концов мы… наша любовь исчезнет. А так… так мы сохраним её как нечто прекрасное. И мы будем помнить друг друга в самом лучшем воспоминании — той ночи и тех дней, что мы провели вместе. Платон замолчал. И из его глаз выкатились крупные, тяжёлые слёзы. Юлиан слушал Платона, и его сердце наполнялось пониманием неизбежного. А ещё — он наконец понял, услышал: его любят. Он любим. Иногда эти три слова — «Я тебя люблю» — стоят целой армии врачей, друзей, даже если потом ничего не будет. Даже если боль. Даже если разлука. И это — навсегда. — Платон… я всё понимаю. — Голос Юлиана был тихим, но ровным. — И спасибо тебе за эту правду. За то, что приехал. За смелость. Я ценю это. Правда. Он помолчал, собираясь с силами. — Мне стало легче. Даже с учётом того, что твои слова — приговор моим мечтам и моим надеждам. Он поднялся. Обнял Платона. Платон ответил — почти сгрёб его в свои объятия, целовал в макушку, в руки, в волосы. Но когда хотел коснуться губ, Юлиан увернулся и прошептал: — Нет. Не нужно. Всё закончим на этом. Пусть зайдёт Рудик, и я… я поем. Честно. Он отстранился, но не отпустил взгляд. — Ты прав. Прав во всём. Мне нужно идти вперёд. Спасибо, Платон. Спасибо за всё. Пауза. — И я люблю тебя. Платон кивнул. Встал. Ещё раз посмотрел — и вышел из палаты. Позвал Рудольфа. Когда тот скрылся за дверью, Платон замер на мгновение. Глядя на дверь, за которой находилась его любовь, он прошептал тихо, почти беззвучно: — Однажды… однажды я вернусь. И развернувшись, пошёл на выход. Голова была пустой.