Позволь себе дышать

Я не боюсь исчезнуть.

Прежде, чем я родился, меня не было миллиарды и миллиарды лет, и я нисколько от этого не страдал.

Марк Твен.

***

      Неизвестный провел на улицах города несколько дней. И каждую новую ночь он чувствовал, как силы возвращаются к нему с теми реками крови, которые он проливал. Мужчины и женщины, взрослые и дети… Ему было все равно. Их кости легко хрустели в его руках, а крики и мольбы только подталкивали покончить с ними побыстрее и, наконец, утолить смертельный голод. И даже их жалкие попытки защититься ни капли ему не вредили — Неизвестный ведь уже давно не человек. Его организм не такой хрупкий, как был когда-то до могилы, однако ему все еще нужны некоторые ресурсы, чтобы существовать. И их Неизвестный в полном объеме находил в умерщвляемых им телах.       Днем же, когда улицы города пустели, он просто бродил вдоль занавешенных окон, погруженный в себя. Его одолевали сложные чувства, крепнущие с каждым днем «новой жизни». Цель, с которой он очнулся, тянула к себе магнитом, но при этом создавала в Неизвестном сложное хитросплетение из попыток понять самого себя, вспомнить хоть что-нибудь от той личности, которой он был много лет назад. Но цель не давала ему останавливаться на себе. Она влекла, словно самый сочный, самый вкусный приз и Неизвестный шел к ней, пока однажды не ощутил, что находится в нужном месте.       Это был какой-то домишко на окраине города. Одинокий, он был окружен лесом с одной стороны и рекой с другой. Просто дом, каких на окраинах можно встретить сколько угодно. Но этот… Он был иным. Что-то с ним было не так, словно он не должен здесь быть, словно кусочек головоломки, который подкинули ради шутки в идеальный паззл. А еще здесь был след Смерти. И это Неизвестный уловил немедленно, как только приблизился достаточно, чтобы различить каждую трещинку облупившейся краски на стенах. Смерть словно отметила это место специально для него, но что она хотела ему сказать? Неизвестный несколько раз обошел этот дом по кругу, пытаясь понять и уловить эти тонкие нити Осознания, но пока что это все еще было сложно. Благо, стояла глубокая ночь и никакие людишки своими криками не могли помешать ему исследовать.       Но было еще что-то, что Неизвестный смог уловить. Кровь. Даже не так, жар крови. Это было больше, чем просто голод — это был настоящий крик, зов, что становился громче с каждой секундой и звал его к себе. Неизвестный пошел за ним и заглянул в ближайшее к себе окно — там, за полуоткрытой шторой он различил чей-то силуэт на кровати. Надо же — просто человек. Но почему же этот крик, этот зов все не утихает?       Неизвестный был сыт. Ему не нужна была кровь. Но человек за стеклом был явно не так прост, о нет… Смерть тоже оставила на нем свою метку, словно хотела сообщить что-то ему, Неизвестному, этот человек как-то связан с его целью… Если бы Неизвестный мог сравнить, он бы сказал, что ощущает себя лишком живым сейчас, настолько громко в его голове вопят эти переплетения из знаков, мыслей и меток.       Он разбил стекло одним движением руки, даже не прилагая к этому особых усилий, и через секунду уже сидел на кровати, рядом с человеком. Тот немедленно проснулся, но не успел даже воздух в легкие набрать — Неизвестный «слегка» ударил его, лишая чувств. Нет, ему нельзя убивать этот знак. По крайней мере, не сейчас. Ему нужно просто чуть больше времени, чтобы понять… А за дверью в другие комнаты уже слышатся шаги — кажется, сожители Отмеченного услышали звон стекла. Секунда — и Неизвестный уже прячется под кроватью. Его тело наделено не только силой, но и ловкостью.       Чьи-то босые ноги стоят на пороге комнаты, кто-то вглядывается в темноту, пытаясь понять что происходит. Из-за плотных штор не замечает разбитое стекло и уходит, тихо прикрывая за собой дверь. А Неизвестный снова на постели. Он всматривается в лицо мужчины, изучает каждую черточку, каждую морщинку. Отмеченный молод. Даже слишком, по сравнению с ним, Неизвестным. И он слишком жив для того, кого выбрала сама Смерть.       Неизвестный стаскивает с него одеяло и долго рассматривает абсолютно нагое тело — пусть вокруг кромешная тьма, но его зрение достаточно острое, чтобы видеть все в мельчайших подробностях. К мужчине перед ним хочется прикоснуться. И Неизвестный касается, ощущая обостренным осязанием реки крови, стук сердца и столько жизненной энергии, что хватило бы ему на несколько дней питания. А еще тело влечет своим теплом и красотой. Да, те кого он поедал до этого были красивы не меньше, но этот человек привлекает его к себе особенно и в Неизвестном снова просыпается то алчное желание, которое он испытал тогда, в первый раз убивая и перегрызая горло.       Он скользит языком по шее спящего, слизывая с него пот, пробует на вкус его кожу, вдыхает запах. Обостренные органы чувств улавливают мельчайшие детали — Отмеченный пахнет кровью, деревом, человеком, кофе и тканями… И еще чем-то огненным, кажется, сигаретным дымом. Неизвестный совсем забывается в этом чувствовании — он прижимает собой тело мужчины к постели, руками продолжая гладить темные волосы, скулы и грудь, задевает соски. Мягко и влажно. Слишком притягательно. Он чувствует бедрами член «спящего» — собственная плоть твердеет. Неизвестный уже давно понял, что даже такая функция его организма присутствует, но вот реализовать ее потенциал пока не было причин. Сейчас же желания было столько, что казалось, оно вот-вот затопит с головой и Неизвестный просто убьет Отмеченного, а затем заберется ему под кожу и искупается в его крови, чтобы быть в нем, быть с ним, разделять то Великое, что несла его душа.       Но можно и по-другому. Неизвестный продолжает собирать языком вкус этого незнакомца, ласково и с благоговением спускается все ниже и ниже, размазывая остатки крови предыдущих жертв по теплой коже, целует дорожку волос на животе, опускаясь к паху, уже едва ли не скуля от возбуждения. Здесь запах особенно сильный, донельзя мужской и Неизвестный берет в рот член и долго и с наслаждением пробует, ощущая, как напитывается энергией с каждым движением языка по венкам и горячей головке. Сильными руками он приподнимает бедра Отмеченного, вбирая в себя его плоть с особенной страстью и с удовлетворением отмечает, что она крепнет. Кажется, незнакомец начинает приходить в себя, но он слишком потерян сейчас, ему слишком плохо, чтобы все до конца осознать. Он может лишь чувствовать на грани реальности, как Неизвестный сжимает длинными бледными пальцами его бедра до синяков, а его влажный, полный очень острых зубов рот все движется и движется, доводя до края…       Кто-то бы назвал это актом изнасилования (и был бы совершенно прав), но Неизвестный не воспринимал все это даже просто как секс — для него это был акт слияния с самой Смертью через столь прекрасный сосуд. Для Неизвестного уже не существовало рамок или каких-то ограничений — он просто брал то, что считал своим.       Несколько движений в бешеном ритме — и Неизвестный вжимается в бедра Отмеченного, стремясь поглотить все, что тот ему даст. А последний кончает с протяжным стоном, все еще не приходя в себя до конца, но его трепещущие ресницы и подкатывающиеся глаза выдают крайнее удовольствие.       Горячо. Вязко. Влажно. Неизвестный хочет немедленно войти в это тело чтобы продолжить наслаждаться, но уже светает. Ничего, он вернется позже. Он ограничивается тем, что заставляет себя перетерпеть возбуждение, принося себе при этом боль, но все же отпускает тело под собой, напоследок целуя его в губы. Глубоко, долго, словно в благодарность за все произошедшее. И Отмеченный послушно впускает в себя его язык, пусть и не может ответить полноценно.       — Я еще приду… — низко бормочет Неизвестный на ухо мужчине, который уже начинает просыпаться. — Следующая наша встреча будет интереснее…       С первым лучом солнца комната пустеет. Лишь только горстка осколков на ковре напоминают о том, что тут был кто-то, кроме ее непосредственного хозяина.

***

      Я проснулся с сильной болью в голове. Настолько сильной, что меня чуть не вырвало, пока я шарил в ящике тумбочки в поисках обезболивающего. И только после того, как проглотил сразу три таблетки, я сообразил, что боль эта вовсе не похожа на мигрень — болело как после сильного удара. И тут же я вспомнил свой дикий сон, в котором меня душило какое-то жуткое, бледное существо с огромными зубами — он меня сильно напугал в момент пробуждения. Но не успел я осмыслить его, как мои глаза опустились на собственный живот — я вскрикнул, решив что ранен: все мое тело было в бурых разводах крови. В панике я принялся ощупывать себя, но ничего не обнаружил.       А когда я поймал взглядом блеск стекла, которое когда-то было моим окном, я и вовсе отчаялся. Захотелось побежать и немедленно рассказать Есенину и Алисе что кто-то пробирался ночью в дом, но силы оставили меня и я тяжело выдохнул, стараясь взять себя в руки и проанализировать сложившуюся ситуацию.       С легким стоном я лег обратно в постель, пытаясь сообразить, что вообще за нахрен происходит. Голова понемногу проходила, но я уже нащупал там довольно большую, неприятно пульсирующую шишку. Может, я просто во сне головой ударился о стекло? Нет, бред, стекло ведь внутри комнаты, значит его точно разбили с улицы. А этот сон… Он был действительно кошмарным, хотя уже понемногу выветривался у меня из памяти. Ярким остался только образ странного существа, отдаленно напоминающего человека. Но откуда тогда кровь на теле?       Я оказался в том самом положении, которого всегда боялся — абсолютно неконтролируемый пиздец. Очевидно было, что ночью тут что-то произошло, но это осталось вне моего контроля, я словно пропустил часть жизни, вместо меня ее прожил кто-то другой. И это все на фоне того кошмара, что и так происходит вне дома! Мой дробовик все еще лежит рядом со мной, нетронутый, но какой от него толк, если ты не можешь им воспользоваться?       В итоге я понял, что просто лежать и бояться бесполезно. Во всяком случае это точно не приведет меня к разгадке. А еще надо было проверить моих жильцов, может, хоть они что-нибудь знают? Я натянул на себя спортивные штаны и вышел в коридор, где едва не столкнулся с Алисой, которая несла две чашки кофе.       — Ой! — она отпрыгнула, выплеснув часть напитка на пол. — Извините! Ох, а что это с вами… — она, видимо, обнаружила бледные пятна крови на моем голом торсе.       — Блять! — я тоже отшатнулся, уворачиваясь от кофейных брызг. — Осторожнее! Со мной ничего, просто испачкался.       Я отодвинул кассиршу в сторону и закрылся в ванной. Нужно было немедленно смыть с себя все это безобразие, откуда бы оно не взялось. Под прохладным душем стало легче. Да, горячую воду у нас отключили уже давно, но жара на улице нагревала даже водопровод, поэтому из холодного крана тоже текла слегка теплая. Я снова и снова ощупывал свое тело в поисках ран, но снова ничего не находил — постепенно на место страха пришли мысли о семье Алексея. Вот уже несколько дней я не получал от него ни звонка. И, надо признаться, уже начинал волноваться. Надо будет позвонить ему, как только разберусь с окном в спальне… Чем-то его придется заколотить.       Уже в совсем другом настроении я появился на кухне, где сидели и о чем-то шептались мои соседи поневоле. Надо сказать, я уже привык к ним. Тем более, что Есенин действительно хорошо справлялся с дежурством по ночам, а Алиса неплохо готовила. Правда, она все еще оставалась истеричкой, которая плакала едва ли не каждую ночь, но ее можно было понять — бедную девчонку чуть не изнасиловали какие-то мутные типы, гости ее подруги, как раз перед тем, как она сбежала с рюкзаком, наполненным «эффектом до свидания». Больше мне о ней не удавалось узнать почти ничего — она меня боялась и все время крутилась рядом с Есениным.       — Ничего странного ночью не слышали? — я тоже сел за стол.       — Слышали. — буркнул Длинный. — Как будто в твоей комнате что-то разбилось. Я зашел посмотреть, но ты крепко спал. Все было в порядке.       Я рассказал им об окне, крови и шишке (умолчав, правда, о своем сне), чем вызвал бурю эмоций у Алисы и скептический «хмык» у Есенина.       — Мало ли, может какие-то подростки ночью развлекались, попали в окно камнем, а он прилетел тебе в голову.       — Не было там камня.       — А может это «гости»? — встряла кассирша, кусая пальцы. — Добрались до нас? Мне страшно…       — Если бы это были «гости», они бы тебя уже давно сожрали. — отрезал Длинный, подвигая мне баночку холодного энергетика. — Вот, выпей. Выглядишь хуево.       Я с благодарностью принял напиток и с наслаждением отпил химозную жижу. Она ледяным потоком скользнула мне в желудок и я вдруг на секунду вспомнил тот вечер в беседке с семьей Алексея… Как бы много я отдал, чтобы снова все было так же хорошо!       — Кстати, я тут утром радио послушал, — снова подал голос Есенин, — правительство наше уже не справляется.       — Да ладно? — усмехнулся я. — Вот так сюрприз.       — Они даже комитет новый создали… Как его там…       — По чрезвычайным ситуациям, КЧС. — подсказала Алиса. — Специально для борьбы с «гостями».       — Только что-то мне подсказывает, что нихуя они не справятся. Каждый день десятки жертв… Что КЧСники-то смогут? Отстреливать всех подозрительных личностей?       — Ага, — поддакнула девушка, — а ведь мы даже не знаем толком, как этих гостей отличить. Зубы, ногти… Чушь.       Я слушал их вполуха, думая больше об Алексее и Константине. Как они там? Но Алиса была права — все те признаки «гостей», о которых нам сообщали до этого, были просто смехотворными. Останови любого человека на улице — процентов девяносто у него будет грязь под ногтями или покрасневшие глаза! И от этого ситуация становилась только сложнее. Как в таком случае вообще вычислять «гостей»?       — Поищите по дому, чем можно заколотить окно, — я поднялся из-за стола, прерывая их бурный диспут, — мне пока надо позвонить.       Набрав номер соседа, я принялся напряженно ждать. С каждым гудком я чувствовал, как нарастает внутри меня новая тревога, но я ее решительно отмел.       — Алло?       Черт. Гора с плеч.       — Аля? Алина, вы?       — Да, здравствуйте, Павел! Все в порядке?       — Да, все хорошо! — соврал я. — Как там Алексей с Женей?       — Живы. — женщина тяжело вздохнула. — Вот только мы теперь тут не одни, у нас дома… Э… Гости.       — Что?       Видимо, мой голос прозвучал слишком шокировано, так как Алина поспешила добавить:       — Нет-нет, не те, о которых вы подумали! Обычные гости, люди. Мы их прячем от солнца.       В трубке послышалась какая-то возня, а потом Аля снова заговорила:       — Тут Леша хочет с вами поговорить, судя по всему это важно.       Снова шуршание. Видимо, она передала трубку.              — Паш? Здорова, друг. — Алексей звучал как-то уж слишком устало. Наверное, эти их гости здорово его утомили.       — Да, привет. Я в порядке. Ты уверен в этих твоих жильцах?       — Да… Слушай, у меня мало времени, но я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал. — тут он и вовсе перешел на полушепот. Я едва мог различить его голос. — Если со мной и Алиной вдруг что-то случится, пожалуйста, позаботься о Женечке! Прошу…       Мне показалось, он сейчас заплачет.       — Конечно, друг, обязательно! — я даже не думал, отвечая. — О чем разговор?       — Спасибо! Мне гораздо легче стало. Понимаешь, я уже не могу быть до конца уверен в завтрашнем дне, но мне все равно на свою жизнь. А вот дочь и жену я хочу уберечь. Мне легче от того, что им будет куда пойти.       — Не говори ерунды! Все с тобой будет нормально. Со дня на день приедет Костя и увезет Алю и Женю в безопасность.       Я действительно хотел в это верить.       — Да, ты прав… Прости, что-то я расклеился в последнее время. Кстати, ты там, надеюсь, один не сидишь?       — Нет, все в порядке.       — Ну и славно. Пойду я, наверное. Звони если что!       — Обязательно.       Алексей положил трубку, а я тяжело вздохнул, осознавая, что по настоящему беспокоюсь о его семье, а не потому, что того требовали правила социума и приличия. Надо же.

***

      Мурад тяжело открыл глаза. Боль. Какая же адская была эта боль!       Он попытался сесть, но тело не слушалось — оно было словно ватное, но при этом вата эта была с примесью стекла. Руки и ноги ныли, спину ломило, а голова словно раскалывалась на кусочки — но это все было еще не самое страшное. Основная и самая большая проблема была на лице, а именно на губах: они были плотно сшиты между собой. И каждое движение языка, сокращение лицевых мышц или неосторожный поворот головы приносили целые волны боли, захлестывающие с головой.       Мурад уже даже плакать не мог. Все выплакал накануне, пока умолял не причинять ему зла, отбиваясь сразу от целой компании отморозков и которой, в итоге, проиграл. Глаза были сухие и даже движение век приносило неприятные ощущения. Оставалось только лежать и надеяться, что все это скоро закончится, что его убьют или выбросят на солнце и он больше не будет терпеть весь этот кошмар…       Но кое-что все еще было жалко терять — Максим. Мурад так и не встретился с ним, ведь катастрофа застала его в дороге, вынуждая спасаться. Он так и не доехал до любимого и понятия не имел, как до него добраться и жив ли тот вообще. Из сведений у Мурада был только номер домашнего телефона, но и позвонить он не успел — первой же ночью на улице его схватили и уволокли в какой-то подвал.       Мурад почти ничего не понял из того, что ему кричали эти личности в черном, да и они его, судя по всему, тоже. Поэтому после недолгого допроса его избили, а затем привязали к стулу и пока двое держали его за волосы и плечи — третий безжалостно зашивал ему рот обычной штопальной иглой, приговаривая какие-то стихи. Но и на этом экзекуция не закончилась.       После всего содеянного его заставили встать на колени и один из банды (они все были в масках), стянул с него штаны а потом… Мурад рад был бы забыть, что было потом. Это был настоящий, последний акт унижения его и без того растоптанного достоинства. Единственный плюс — на фоне боли от побоев и кровоточащего рта это изнасилование почти не ощущалось. Либо все было куда прозаичнее — у его насильника был весьма вялый, маленький член.       И во время всех этих издевательств они приговаривали какие-то стихи, почему-то напоминающие заклинания. Может, это были сектанты? Хотя какая, к черту, разница! После всего содеянного они просто бросили его здесь, в подвале, развязали и ушли, не оставив после себя ни следа. И кажется, возвращаться не собирались. Но что теперь делать ему? Куда идти? Мурад даже не знал, день сейчас, или ночь, да и его избитое тело вряд ли послушается — ему даже шевелиться было больно. А еще он думал о Максиме. Даже если они и встретятся — как теперь смотреть ему в глаза?       Мурад чувствовал себя грязным, в прямом и переносном смысле. Он тысячу раз уже попросил прощения у своего любимого за все произошедшее, за то, что тот, должно быть, тоже за него волнуется и не находит себе места… За то, что его посмел «испачкать» какой-то сектант.       В конце-концов, парень принял решение хотя бы попытаться доползти до лестницы и посмотреть, что там происходит снаружи. Хотя бы определить, день сейчас или ночь. И если ночь, может все-таки стоит позвать на помощь? Пересиливая волны боли, Мурад со сдавленным стоном перевернулся на живот и приподнялся на руках — сначала нужно было в принципе понять, в какой лестница стороне, ведь в подвале стояла кромешная тьма.       Постепенно, сантиметр за сантиметром, Мурад полз вперед, делая передышки и смаргивая с глаз холодный пот. Он старался не думать о боли, а сосредоточиться на Максиме, на его теплой улыбке, его мягких руках… Особенно тяжело было, когда он снова упирался в стену. Тогда делались передышки подлиннее, во время которых Мурад умудрился даже пару раз поспать (ну или потерять сознание). Несколько раз его руки натыкались на воду — в подвале были лужи. И пусть ему смертельно хотелось пить и есть — Мурад не позволил себе даже губы в этой воде намочить. Он знал, что его зашитый рот сейчас — сплошная кровавая рана и занести в нее инфекцию сейчас было проще простого.       Так и боролся он со стенами, с темнотой, с болью и сам с собой много часов, пока наконец не ощутил то, что искал: ступенька. Это определенно была ступенька! К этому моменту ладони парня уже превратились в две сплошные кровавые мозоли, а волосы на голове, и без того грязные, слиплись сплошной потной коркой. Но это точно была ступенька! А за ней и вторая, и третья…       Отдохнув, Мурад рванулся вверх, уже почти не обращая внимания на боль. Ему казалось, что свобода близка и он, наконец, оказался прав: после очередного подтягивания его лоб уткнулся в самую настоящую дверь. И, о чудо, она поддалась, стоило только повернуть ручку.       На улице стояла ночь. И Мурад упал на пороге, вдыхая свежий воздух, словно манну небесную, настолько он был сейчас счастлив. Не известно, сколько он провел в этом подвале, но по ощущениям прошла целая вечность. И видеть сейчас перед собой настоящий мир, а не непроглядную, затхлую черноту, было лучше всякого подарка.       Пока лежал, пытался понять, где же он находится. Повсюду царила разруха — какие-то старые заброшки и мусор, а еще — ни одной живой души. Хотя между деревьями неподалеку можно было различить едва заметные светящиеся точки — значит цивилизация все же не так далеко. Но это уже было делом десятым: самое главное, что он жив и выбрался! Осталось только найти жилой дом, а в нем — телефон, позвонить Максиму и попросить его забрать — вот и все!       Но тут же организм напомнил о себе, прерывая радость. Кроме телефона еще неплохо было бы найти минимальную медицинскую помощь. «А не примут ли меня за гостя?» — возникла непрошеная мысль и радость снова улетучилась, сменяясь отчаянием. — «Я весь в крови и грязи, мой рот — одна сплошная рана, да меня, скорее, убьют, чем впустят в дом…»       Мурад готов был заплакать. Было бы только чем! Положение его казалось катастрофическим. Неужели так и придется умереть тут, среди этих развалин?       «Прости меня, Максим… Пожалуйста, если можешь, прости меня, моя любовь…» — парень лег на спину и уставился в небо, откуда на него смотрела большая луна. — «Прости, что подвел тебя…»

***

      — Эй! — я почувствовал, как кто-то тормошит меня за плечо. — Эй, вставай скорее!       — Что? — я с трудом разлепил глаза. Надо мной нависло взволнованное лицо Есенина.       — Дом твоих соседей горит!       — Чего?!       Я мгновенно подскочил с постели, и, в чем был, побежал к окну в коридоре. Перед моими глазами развернулась ужасная картина: дом Алексея, некогда белый, действительно полыхал ярким пламенем, дым от которого устремлялся в небо кошмарно-черными клубами. Не раздумывая, я бросился на улицу, молясь только об одном: хоть бы они были живы! Спотыкаясь в траве, я бежал так быстро, как только мог. Жар от огня ощущался уже с моего двора, но меня он не остановил — я за несколько секунд оказался у дома соседа.       — Леха! Женя! Аля! — завопил я, наваливаясь плечом на входную дверь: она оказалась заперта. — Есть кто живой?       Я снова навалился на дверь, матерясь и задыхаясь, а на подмогу мне уже спешил Есенин — вдвоем мы вынесли проклятую дверь и оказались в прихожей. Кажется, второй этаж уже сгорел полностью, а потолок над нами вот-вот грозил обвалиться. Жар стоял такой, что невозможно было ни дышать, ни думать.       — Это бесполезно! — проорал мне на ухо Есенин. — Тут уже все почти сгорело!       Но я не обратил на его слова внимания. Меня вообще сейчас ничего не заботило, даже моя жизнь. Она и так была мне не особенно нужна, но я же обещал Алексею… Поэтому я ринулся в ближайшую комнату, еще не до конца объятую пламенем. Глаза заслезились. Кожа на руках немедленно покрылась волдырями, но я продолжал пробиваться через какие-то обломки, продолжая выкрикивать имена своих соседей.       И вот, о чудо! Я вдруг заметил уголок желтого платья прямо под просевшей кроватью. Матрац на ней уже начал дымить, но я нырнул под нее и вытащил Женю. Она явно была жива, судя по красным щечкам, пусть и без сознания. Я ринулся обратно, но на полпути в прихожую второй этаж все-таки начал падать и я в последний момент умудрился увернуться от балки, которая перегородила проход.       — Есенин! — завопил я из последних сил. — Возьми девочку!       Через оставшуюся небольшую дыру протиснулись длинные руки и я передал Женю, а сам, закашлявшись, упал на колени. Кажется, я начал сам терять сознание. Мне отсюда уже не выйти и я только надеялся, что смерть будет быстрой и безболезненной… Дико заболели легкие, голова закружилась и я упал, ощущая, как на мне обугливаются шорты…       Очнулся я от того, что кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой. Я тяжело вздохнул и резко сел, но это было плохой идеей: моя голова снова закружилась и я упал без сил, откашливая разрывающий горло пепел. Однако я был жив! И это было более чем чудо. Хотя… В данный момент я не был уверен, что до конца этому рад. До моих ушей донесся страшный треск — дом Алексея разваливался на кусочки, а я уже ничего не мог с этим поделать.       — Живой? — чей-то силуэт, подсвечиваемый огнем, склонился надо мной.       Вначале мне показалось, что я брежу. Но нет.       — Костя? — спросил я хрипло.       — Живой… — в голосе его послышалось облегчение. — Еле успел тебя вытащить…       — Это ты меня спас?       — Ну а кто же… Я, получается. — Костя сел рядом со мной. Я увидел, насколько он грязный. Весь с ног до головы покрытый сажей. Одежда вся в дырках и копоти. — Я не успел всего ничего. Какие-то твари подожгли дом как раз тогда, когда мне оставалось ехать час…       Я почувствовал, что не смотря на жар внутри у меня все холодеет. Я боялся услышать от него определенные вещи, и молился, чтобы Костя их не произнес.       Но моим надеждам не суждено было оправдаться.       — Алину и Женю удалось спасти. Они в безопасности. А вот Леха…       Странно, но в его голосе я не услышал грусти или отчаяния.       — Он погиб, Паш. Ничего не осталось.       Я уставился в небо. Сегодня оно было удивительно звездным.