Часть 1. Глава 8. Заставь меня жить
9 июня 2026 г., 20:49
К сожалению, даже то, что мы так стараемся, порой, «замести под ковер» сознания, все равно настигнет нас, рано или поздно. Ведь если ты бежишь от сложных эмоций и впечатлений, то будь готов к тому, что они тебя нагонят и тогда ты заплатишь за избегание втройне.
Я надеялся, что забыл, как погибла моя мать. Но как бы сильно я не притворялся, что меня это уже не заботит, я все еще продолжаю вспоминать тот день, словно это было вчера.
***
Стояла ранняя весна, как всегда грязная и дождливая. Мне было двенадцать лет, и в то время мои отношения с родителями были далеко не сахар — мой переходный возраст уже давал о себе знать, хотя, если не обращать внимание на излишний алкоголизм бати, мы были самой стандартной семьей. Вот представьте себе любую «совковую» семью из семидесятых — это будем мы: мать — медсестра в районной больнице, отец — рабочий на заводе, и я, самый типичный школьник, не отличник, но и не отъявленный хулиган, который ненавидит домашку и мечтает стать профессиональным летчиком. Да и доходами мы, очевидно, не отличались — так, просто средний класс, а если батя ушел в долгосрочный запой — едва ли не бедняки. Ни о каких «депрессиях», «выгораниях» и «стрессах» у нас не слышали, а главной целью всегда было «чтобы как у людей» и «не хуже остальных». Это сейчас, уже спустя восемнадцать лет, мне такое «благополучие» кажется очевидно искусственным и напускным. Просто прикрытием тех сложных и травмирующих процессов, которые происходили в нашем маленьком мирке, вдали от посторонних глаз. А ведь они действительно происходили! И если я, по глупости и малолетству, не понимал и не видел всего, то моя мать, очевидно, замечала. И на ней такая жизнь отражалась не самым лучшим образом — тянуть на себе мужа-алкоголика, который уж точно знает, где чье место, а особенно женское, пытаться выкручиваться на нищенские зарплаты, поднимать сына и заботиться о пожилой свекрови… Никаких жалоб, никаких психологов и разводов, ведь не поймут, не одобрят, так ведь нельзя! Это был вторник. Я помню, что вернулся тогда из школы в здорово промокших ботинках, но мои мысли крутились вокруг новой модели грузовика, которую я так мечтал собрать. Какие там уроки! И плевать, что третья четверть сейчас в самом разгаре. Под ногами хлюпал подтаявший снег, в руке я вертел шапку (перед пацанами стыдно было надевать), а до моего дома оставалось всего ничего вот только ключи где-то на дне портфеля… Но они мне не понадобились, ведь дверь оказалась открыта. Странно, неужели батя пораньше пришел с завода? Немного недовольный этим фактом (опять погонит делать уроки вместо телевизора), я принялся раздеваться, все еще не замечая ничего странного, умудрился даже спрятать ботинки под батарею. Даже что-то поел потом, кажется… Прошел час, второй, а я, увлекшийся телевизором, все еще не замечал ничего странного, беззаботно жуя хлеб со сгущенкой, и только когда мои босые ноги начали подмерзать я понял, что где-то в доме не закрыто окно. И тут же в ответ на мои мысли в родительской спальне хлопнула форточка. Раздраженный, я направился туда чтобы ее закрыть и… Сначала мне показалось, что это какая-то шутка. Розыгрыш. Я стоял как вкопанный, с хлебом в одной руке и занавеской в другой: как только я ее одернул, то заметил мою мать, которая висела в петле на дереве, что росло напротив окна в родительской спальне. Окно, через которое она вылезла, хлопало рамой, словно махало ей на прощание, а ее белая сорочка и легкий халатик уже пропитались кровью, вытекающей изо рта и выкатившихся глаз. Я даже не закричал, а как-то глухо застонал, что-то бормоча. В моем еще детском мозгу никак не укладывалось, что моя мама — там, на дереве. Ведь только вчера мы с ней разбирали задачи по физике, только вчера она хвалила меня за пятерку по географии, а неделю назад она обещала мне новый велосипед на день рождения… И теперь всего этого не будет? Она больше не обнимет меня, не поможет с уроками и не приготовит ничего вкусного? Тогда я не мог понять, что такое смерть. Для меня ее просто не существовало, но это посиневшее лицо, эта кровь и эти проклятые занавески, которые тогда хлестали меня по лицу, настолько сильно поразили меня, что я даже заплакать не смог. Просто стоял и смотрел, а потом вдруг сорвался с места и босиком выбежал во двор, чтобы помочь, спасти, исправить… Да, мама ведь точно не умерла! Она просто заболела! Сейчас я помогу ей спуститься, а потом она поедет в больницу и ее там вылечат! Поскальзываясь на грязи, я подбежал к дереву и попытался сдернуть маму из петли, но это было очень сложно — она была очень холодной, твердой и тяжелой. А я пытался вернуть ее в сознание, звал, но не очень громко, словно боясь, что кто-то заметит мою маму в таком виде, продолжая дергать ее за ноги, но безуспешно. Я помню, как сильно тогда испачкался в грязи и как холодно было моим ногам. А еще — как под весом моей матери и из-за моих тщетных попыток ветка все-таки хрустнула, и она упала в лужу подтаявшего снега, словно белый мешок, а ее голова выгнулась под очень неестественным углом. А еще от нее сильно воняло и кровь разбрызгалась по серой снежной каше… Я хотел ее перевернуть, но не успел — оказывается, меня увидела идущая с остановки соседка (та, что жила в доме Алексея до него и его семьи) и поспешила ко мне с какими-то неразборчивыми причитаниями. Она дернула меня за плечо и сердито толкнула в сторону дома, сказала, чтобы я шел внутрь и не выходил, а я был так растерян, что ничего даже не спросил, просто бросился в свою комнату и залез под одеяло, прислушиваясь. А вот и сирена скорой. Да, сейчас маму увезут в больницу и вылечат, она же просто без сознания, вот и все. И еще одна сирена, и еще… «Странно», — думал я, — «почему так много скорых приехало? Неужели одна не может справиться?» А это была милиция. А потом и мой отец приехал, а потом еще кто-то… В нашем доме стало так шумно и людно. В этой суматохе никто на меня не обращал внимания, а я и не стремился показываться — просто сидел тихонько в комнате, мечтая, чтобы все поскорее закончилось. Нет нужды рассказывать, как долго до меня доходило, что мамы больше нет. Я не понимал (или отказывался понимать), почему на следующий день и много дней после в школе меня почти не вызывали, а одноклассники, порой, очень странно на меня смотрели, почему со мной несколько раз разговаривал милиционер и какая-то тетка-следователь, почему мой отец такой кристально-трезвый и больше не кричит на меня (да и просто больше не замечает)… И даже когда ее похоронили, я все еще надеялся, что все вокруг ошиблись, и она вот-вот снова переступит порог этого дома. Вскоре к нам с отцом переехала бабушка и до колледжа именно она заботилась обо мне, хоть и болела. А мой батя недолго пробыл «чистым» — его запои возобновились с новой силой и через несколько лет он слег с циррозом печени, от которого и умер. Бабушка же вернулась к себе в квартиру и до своих двадцати пяти уже я заботился о ней, пока она тоже не присоединилась к моим родителям.***
— С чего вы вообще взяли, что это хоть чем-то поможет? За последний час я уже в третий раз задал этот вопрос Анне, а она только глаза закатила, словно приходилось объяснять глупому школьнику, сколько будет два плюс два. — Я ведь уже говорила, привязка мертвого к живой душе происходит только через мертвую душу, которая, во-первых, родственник живого, а во-вторых, ушла не по воле высших сил, а сама. Ваша покойная мать — просто идеальное «звено», с помощью которого Бледный за вас цепляется. Я смогу ее отвязать и вам точно станет легче! — Хуйня какая-то. — подал голос Костя. Он вез нас с Анной на кладбище за городом. — Если бы все было так просто… Я вообще не понимал, как он согласился на такую глупость. Разве что, захотел проверить новое кладбище на наличие свежих могил, из которых могли повылезать «гости». Я же решил для себя, что даже если у гадалки и не получится (в чем я не сомневался), я хотя бы навещу мать, ведь я не был на ее могиле уже много лет. — Молодой человек, если вы ничего не понимаете в тонких планах, то и не говорите! — Анна вздернула нос, но Костя наградил ее таким взглядом, что ей пришлось прикусить язык. Все-таки у нас с собой были взрывчатка и двустволка, которая сейчас лежала у меня на коленях. — Никогда не поверю, что этого Бледного ничем нельзя уничтожить. Если бы он мне попался — я бы просто сунул ему в рот эту бутылочку — посмотрим, как бы его «неубиваемое» тело пережило такой взрыв! — Линчеватель ухмыльнулся, а я только вздохнул. Отчего-то мне казалось, что его действительно не взял бы даже «эффект до свидания». — Может, его военные убьют? — Черта с два. Они не могут человека от сраного «гостя» отличить, с чего бы им поймать Бледного? Я молча с ним согласился, и машина снова погрузилась в тишину. Анна принялась перебирать свои побрякушки, а я уставился в окно. Снаружи быстро темнело, приближалась ночь. Нет, я не боялся ехать на кладбище. Ведь со мной был Костя, а этот человек был достаточно сильным, чтобы помочь мне дать отпор «гостям», если они вдруг появятся. Хотя, что им делать на кладбище, которое так далеко от города? Еще несколько минут быстрой езды, и вот мы уже за городом. На смену темным домам пришли леса, а воздух наполнился запахом горелого дерева. Удивительно, как такая жара все еще не привела к массовым пожарам! Либо они просто пока не добрались до моей окраины, вот и все. — Приехали. — Костя выпрыгнул из машины. — Кладбище. И пока он возился с машиной, укрывая ее, надевал рюкзак со взрывчаткой и помогал мне быстро зарядить двустволку, Анна уже начала свои «ритуалы» — зажгла свечу и принялась бормотать себе под нос какие-то слова. Мы же не стали ее ждать. Я пошел вперед, к кованым воротам, подсвечивая себе путь, и, как и ожидалось, они оказались закрыты на замок. Но нас это не остановило, и один за другим мы перелезли через толстые прутья. — А я? — раздался позади обиженный голосок. — Вы что, предлагаете даме самой перелезать? — А что, ведьмы уже разучились летать? — хохотнул Костя. — Тут не высоко, давай руку. Она еще что-то попыталась возразить, но я уже не услышал, что именно. Ведь цель моя была недалеко. Я пошел рядами могил, не вглядываясь в них, и, наконец, нашел что искал — серый памятник за маленькой оградкой, обложенный истлевшими искусственными цветами. А с черно-белого фото на меня взглянули знакомые глаза — она улыбалась, не зная, что после того, как это фото было сделано, ей осталось пожить всего лишь год. Или знала? Может, она планировала самоубийство несколько лет? Может, пока она изображала хорошую жену и строгую, но добрую мать, она лелеяла надежду о смерти? От этой мысли становилось не по себе еще больше. Мои глаза скользнули ниже, на надпись «А***кая Ирина Сергеевна, 1946–1977». И я вдруг понял, что она погибла в моем возрасте. Ей был всего тридцать один год. Пока я занимался расчисткой могилы от мусора, подошли и Костя с Анной. Первый просто молча встал в стороне, прислонившись к дереву, а Анна начала раскладывать на земле всякие «магические» предметы, готовясь к ритуалу. Я даже почувствовал укол раздражения — не хотелось, чтобы на могиле моей матери какая-то сумасшедшая занималась своими идиотскими обрядами. Но раз уж приехали, надо было хотя бы дать ей шанс. В любом случае, терять мне уже нечего. — Павел! — обратилась она ко мне. — Встаньте вот сюда, в ноги мертвого! Гадалка дала мне свечу и я покорно встал туда, куда она мне показывала. «Прости, мам.» — мысленно обратился я к портрету на памятнике. — «Эта женщина сумасшедшая, но сейчас весь мир с ума сходит. Мы ненадолго.» И пока я как болван стоял с этой свечой, Анна установила на могиле небольшое зеркало, покапала на него воском, а потом зажгла какое-то благовоние и принялась нарезать круги вокруг оградки, произнося одни и те же мантры. Запах благовоний показался мне удушающе тяжелым. И в без того душном воздухе он окутывал меня, словно противный кокон, мои глаза заслезились, а веки потяжелели — я вспомнил, что не спал уже двое суток. Как же мне вдруг захотелось вернуться в Костин джип! Развалиться на заднем сидении, положить под голову руки… А ритуал все длился и длился, и в моей потяжелевшей голове уже не осталось ни малейшего желания стоять здесь, но я не шевелился, всего на секунду прикрыв глаза… Вздрогнул, с удивлением осознавая, что едва не задремал. Свеча у меня в руках уже почти догорела, когда Анна, наконец, остановилась. Она утерла платочком лицо, подняла зеркало и торжественно объявила: — Я закончила! Больше вам ничего не… Но договорить ей не дали. Что-то громко хрустнуло позади нас, и я резко обернулся, едва не теряя равновесие — там, за ближайшими рядами могил, что-то было. Точнее, кто-то. Костя тоже мгновенно отлепился от дерева и потянулся к рюкзаку, но пока он доставал из него бутылку, шаги быстро приблизились, и из-за могил вышла женщина. Вышла и остановилась в свете моего фонарика. Широко раскрытыми глазами я уставился на нее, не смея верить тому, что вижу: передо мной стояла моя мать! И нет, я точно не ошибся! Это было то самое платье, в котором ее похоронили, ее полноватая фигура и ее темные волосы! Вот только шея выглядела очень неестественно, изогнуто, изломанно… Да и лицо было бледнее мела. Она просто стояла и смотрела на нас, а мы смотрели на нее, не смея пошевелиться. — Вы не знаете, где тут выход? — вдруг подала она голос. Анна завизжала и бросилась бежать, не разбирая дороги, чем очень удивила женщину в белом, которая, кажется, испугалась не меньше. Она шокировано приподняла брови, оборачиваясь в сторону беглянки, а потом снова уставилась на меня, словно спрашивая, что это было. — Извините, я, кажется, напугала вас… — «мать» начала смущенно мять край платья. — По правде говоря, я немного заблудилась тут, не могу никак найти ворота, какая-то ерунда… И даже голос был «ее». Она продолжала что-то говорить о том, что не помнит, как тут оказалась, но я не слушал — в моих ушах стоял сильный звон от напряжения. Это что за ебаная галлюцинация?! — А вы сюда к кому-то приехали? — спросила женщина у Кости, который тоже побледнел не меньше. Но, в отличие от меня, уже приходил в себя. Я вдруг обнаружил в его руках двустволку. — Вы охотники? Проглотив ком, я кое-как выдавил: — Мама?! Женщина посмотрела на меня с подозрением. — Вы что, пьяны? — Н-нет… Просто ты… Вы… Вы — моя мама… — Нет, вы точно пьяны! — «мать» вздохнула, отворачиваясь. — Вот так повезло! Заблудилась, так еще и с каким-то бухариками! Молодой человек, проспитесь, я не помню, чтобы у меня когда-нибудь был сын. И тут только до меня начало доходить. Она — «гость». Блять. Блять, блять, блять… Я посмотрел себе под ноги. Земля на могиле была рыхлой, как если бы… Тем временем женщина принялась рассуждать о том, как же она могла попасть на кладбище ночью. Создавалось ощущение, что она вовсе не помнит, что умерла. Точнее, погибла. И ее даже, кажется, не смущали эти жуткого вида черные полосы на шее, которых она иногда касалась. И вся эта картина была настолько страшной, настолько абсурдной и невероятной, что если бы не рука Кости, которой он коснулся моей руки, я, наверное, осел бы на землю. Я посмотрел на него. Линчеватель выглядел поразительно собранным. — Это «гость», Паш. — вполголоса проговорил он, заглядывая в мои глаза. — Это уже не твоя мать. Я стиснул зубы. Вдохнул, выдохнул. Все то, что я годами «заметал под ковер», рвалось наружу. Никто не знал о ней. Даже Вера. Никто. А теперь она стоит в нескольких шагах от меня. Живая. — Я вас подожду, хорошо? — услышал я ее голос. — Может, подвезете меня до города? Моей руки коснулось что-то холодное. Я крепко стиснул в руках двустволку, борясь с тем вихрем, который рвался из меня, уже едва ли не на волоске от того, чтобы закричать. От страха, боли, печали. Просто закричать, чтобы не чувствовать, как это ледяное оружие жжет мне ладонь. — Ты должен. — посмотрел мне в глаза Костя. — Слышишь? Я обернулся к «маме». Она рассматривала ближайшие могилы, и с этого ракурса выглядела так мирно, так… Беззаботно. — Ты помнишь, почему умерла? — спросил я вдруг. Она глянула на меня и хихикнула. — Ну вы скажете тоже! Разве я похожа на мертвую? Она мне улыбнулась, и в свете фонарика я заметил ослепительно белые зубы на таком с виду здоровом лице. Даже ее ямочки появились, те самые, которые я помню еще с самых ранних лет. — Стреляй. — шепот мне на ухо. Я прицелился. Мои руки дрожали так, словно я поднимал многотонный груз. — А что вы собираетесь… Я выстрелил. Мир сузился до фигуры в платье, которая рухнула на землю. И из раны на ее животе тут же полетели во все стороны яркие блики, которые я видел всего пару секунд. А потом все стихло, и я попал в крепкие объятия, не осознавая, как же сильно дрожу. Первым «гостем», которого я убил, стала моя мать. Костя ничего не говорил, а просто гладил меня по спине, волосам, плечам, и только его тепло все еще держало меня на поверхности. Нет, я не плакал. Я просто «был», отдавшись сполна тем эмоциям, которые одолели мое все, но касание прохладных губ ко лбу напомнило, что я еще здесь, на земле, и я жив. — Пойдем в машину? — услышал я тихий голос. Его длинные волосы защекотали мне лицо. — Пойдем. — просто ответил я. И пошел за этим теплом, не расцепляя пальцев. Казалось, что стоит им меня отпустить, как мир рухнет в бездну. И я вместе с ним.***
Неделю я провел в молчании. Я выполнял привычные действия — настраивал радио, охранял дом, готовил, даже, кажется, спал, но все это было рефлекторно, без малейшего осмысления. К счастью, никто не пытался со мной заговорить — видимо Анна растрепала всем нашим соседям поневоле о том, что случилось на кладбище. Я, порой, ловил на себе сочувствующие взгляды, но они для меня были не больше, чем просто блики, картинки на сером фоне, который захватил все мое существо. Костя уехал и обещал вернуться к выходным, но я не позволял себе думать о нем — стоило вспомнить тепло его рук, как страх заползал за шиворот ледяными мурашками — если он погибнет, то единственная моя надежда на что-то светлое в этом мраке окончательно угаснет. Бледный мне больше не снился. Либо ритуал Анны все-таки сработал, либо произошедшее на кладбище что-то перевернуло во мне, заставив «проглотить» страх перед моим насильником. Я лично склоняюсь ко второму варианту. Вообще, странно устроен человеческий мозг. Пока ты живешь свою обычную жизнь, ты думаешь, что все в этом мире понимаешь и знаешь, ты уверен в том, что твоя позиция тверда, а твое место под солнцем нерушимо, но вот случается несчастье и твой мир начинает распадаться на мелкие кусочки. И ты либо пытаешься склеивать разбитое, либо оставляешь все на волю времени, либо давишь эти кусочки в мелкую пыль, чтобы на месте полной пустоты вырастить что-то совершенно новое. Но что, если катастрофы случаются постоянно? Как быстро ты смиришься с тем, что теперь ты всегда на грани, что хорошие времена настанут еще не скоро, а смерть и разруха — это каждый твой день? Чтобы не сойти с ума, твой организм начинает защищаться, запуская механизмы «быстрого привыкания», и вот ты уже не задаешь вопросы, а просто живешь, принимая удары судьбы как данность. Кажется, теперь и я перешел в режим, когда душа начинает покрываться «коркой» привыкания. Когда смерти и боль уже не пугают, а вызывают лишь холодную печаль и пустоту, когда запах крови и вид ран уже не кажется отвратительным, а лишь остаются досадной помехой, требующей расхода медикаментов и чистой воды. И я не чувствовал себя героем какой-то невероятной истории, которая больше походит на фильм об аппокалипсисе, не чувствовал смелости в принципе жить дальше, изо дня в день переваривая в голове стандартные процедуры, существуя на автопилоте. В моей душе вдруг стало так пусто, что пожертвовать ею мне бы ничего не стоило, если бы не Костя, который бы явно не обрадовался моей кончине. А еще я осознавал, что если я совершу самоубийство, то, скорее всего, тоже стану «гостем». Ведь теперь было очевидно, кто они такие — просто самоубийцы, который зачем-то восстали из своих могил. Но почему они ведут себя настолько по разному? Почему Бледный больше похож на монстра, а другие — нет? Вопросов было еще так много, и что-то я сомневаюсь, что ученые или правительство ими задаются, все еще считая «гостей» последствием вируса. Хотя меня это, в целом, мало волновало. Мои мечты о смерти плавно переплетались с мечтами об одиночестве, а апатия захватила с такой силой, что вскоре я и вовсе почти перестал выходить из комнаты, где-то в глубине надеясь, что просто тихо уйду во сне и не стану проклятым «гостем».***
Ночью неизвестно какого дня мой покой, наконец, нарушили. И уже по шагам я понял, кто пришел. Значит, все еще живой. — Ты решил сдохнуть от голода? Кровать у моих ног просела со скрипом, и я обернулся на черную фигуру Кости, практически не различимую на фоне темной комнаты. В нос тут же ударил запах серы, пепла, дыма и, кажется, крови. — Ты ранен? — я намеренно проигнорировал его вопрос. — У нас закончились бинты. — Нет. Это не моя кровь. Немного испачкал рубашку, только и всего. Я легко выдохнул и снова закрыл глаза. Больше мне не о чем было у него спросить. — Блять, я так понимаю, ты совсем раскис, да? С меня вдруг рывком сдернули одеяло и я вздрогнул, инстинктивно сжимаясь — я по привычке спал голым. — Так дело не пойдет. Костя схватил меня за руки и силой усадил на постели, а затем щелкнул кнопкой выключателя — в глаза мне ударил яркий свет, и я зажмурился, отгораживаясь. — Ты че, блять… Выключи! — Ну уж нет. Зря я что-ли прорывался через ебучие оцепления, чтобы сюда приехать? Чтобы ты мне тут кислые рожи кривил? Я поднял с пола шорты и быстро натянул, а затем сердито глянул ему в лицо, раздражаясь: — Я не просил тебя приезжать! — Без меня ты бы тут сдох! Думаешь, мне так хочется увидеть твой ебаный труп? Я почувствовал прилив злобы — какого черта Костя так нагло врывается в мое лично пространство? Я сделал резкий шаг к нему навстречу, замахиваясь, но не успел — мою руку перехватили в полете. Тогда я замахнулся второй и она тоже оказалась перехвачена — то, что я не ел довольно давно, сказывалось. Я попытался вырваться, но Линчеватель только крепче перехватил мои руки, а затем бросил меня на кровать, которая тут же жалобно скрипнула. — Та-а-к, значит силы пиздиться у тебя есть, а жрать — нет? Хорош! Он хмыкнул и снова сел рядом. Я почувствовал, что спорить с ним бесполезно и просто закрыл лицо руками, чтобы хоть немного спрятаться от света. — Тридцать лет мужику, а ведешь себя как сопливая малолетка. Твои соседи рассказали мне, как ты в последнее время «выживаешь». Волнуются, видишь ли. Но на них похер — ты че сам-то думаешь? Он вдруг положил ладонь поверх моих и я почувствовал, какая же она теплая и сильная. Драться как-то резко расхотелось, да и энергии у меня уже не было — мне действительно стало стыдно за такой «детский» выпад. — Да, ты прав. Блять, извини, я просто… — я безнадежно махнул рукой в пространство, не находя слов. — Вся эта хуйня меня заебала. — Понимаю. Костя осторожно лег рядом. И куда только делся этот громкий человек? Я повернулся к нему и вдруг столкнулся с ним глазами — он смотрел на меня очень внимательно, будто пытаясь что-то понять. Я вдруг обнаружил, что его глаза вовсе не черные, а просто темно-карие, с длинными ресницами, удивительным образом не истлевшими в огне. — Почему мы не можем просто продолжать жить? — тихо спросил Линчеватель, убирая длинные волосы с лица. — Пока ведь есть ради чего. Мне вдруг захотелось спросить его об Алексее, но я промолчал. И так было понятно, что для него смерть — что-то совершенно другое. Нет, это не трагедия и не злой рок — это факт, с которым Линчеватель стремится бороться, полагая, что чем больше он убьет, тем менее бессмысленной окажется гибель его брата. Это его способ справиться с болью, но в отличие от меня Костя может проживать эмоции, а не глушить их. И это вызывало зависть. — Ты прав. — я подвинулся к нему поближе, так, что наши лбы соединились. — Если уж мы все тут помрем рано или поздно, какой вообще толк в этих условностях? И я его поцеловал. Так крепко, так отчаянно, будто боялся передумать. Действительно, раз уж нам обоим нечего терять, то кто в этом прогнившем, полном монстров мире меня остановит от того, чтобы насладиться теплом, о котором я думал всю эту проклятую неделю? Я прижался к Линчевателю всем телом, а он будто только этого и ждал — его руки легли на мою талию, притягивая и обнимая, а колено тут же толкнулось между моих ног, разводя их. И плевать мне было на то, что меня насиловал этот Бледный. То, что произошло там, воспринималось не более чем сон на фоне последних недель, а от того я не чувствовал никаких ментальных «барьеров» — я позволил Косте трогать себя везде, и это было невероятно приятно. Его теплая ладонь скользнула по моему торсу, очерчивая мышцы, задержалась на груди и сжала ее, в то время как я расстегивал его рубашку, стремясь получить еще больше. Плевать мне было на все. Я любил Линчевателя сейчас, я хотел его, я действительно хотел нырнуть в этот омут с головой и дать ему меня любить настолько, насколько он вообще может. И я прошептал Косте об этом в шею, пока его волосы так красиво отражали свет ночника, снова поймал его взгляд — он был ошеломительно голодным. А ведь это мы только касались друг друга! Я скользнул глазами ниже, на его широкую волосатую грудь, на крепкий торс и уже явно окрепший член — для меня все это было впервые, а оттого любопытство заставило снова прочитать кончиками пальцев каждый изгиб, пока Линчеватель спешно стаскивал с себя остатки одежды. Мы снова слились с ним в беспорядочных поцелуях, не заботясь даже, что кровать под нами безбожно скрипит. Я потянулся и хотел было выключить свет, но Костя меня остановил. — Хочу видеть твое лицо, пока буду дрочить тебе. Он прильнул к моей шее и провел по ней языком так ласково, что по спине пробежали мурашки — она оказалась довольно чувствительной. А его рука уже спустилась на мою задницу и подтянула к себе — я ни капли не смутился. К черту это смущение. На пороге смерти о таком не думают. Наши бедра плотно прижались друг к другу, и Костя потерся о мой член своим в явном нетерпении — жаль только я не увидел его глаз в этот момент, так как он продолжал ласкать мою шею и плечи, а я только плавился, одной рукой зарывшись в его волосы, а другой беспорядочно наглаживая его влажную спину. Линчеватель вдруг оттолкнул меня и навис сверху, усаживаясь на мои бедра. Теперь я мог разглядеть его тело во всей красе, начиная с крепких ног и заканчивая подергивающимся кадыком — я не берусь судить, но таких сексуальных тел я не видел даже на батиной кассете с порнухой. — Где ты, блять, так накачался? — я ухмыльнулся и тут же охнул — он перехватил наши члены в свою руку и медленно провел пальцами снизу вверх. — Это остатки роскоши. Видел бы ты меня лет пять назад… — Костя уперся кулаком в подушку около моей головы и навис еще ниже, так, что его волосы снова упали мне на лицо. Но я уже ничего не слышал — все мое ощущение сосредоточилось там, внизу живота, где Линчеватель надрачивал нам обоим с непозволительной медлительностью. Я выгнулся, отдаваясь приятным движениям, уже самостоятельно толкаясь в руку Кости, охреневая от того, как же влажно и пошло ощущается его член — твердый, крепкий и горячий. Хах, знал бы мой батя, что на его кровати его собственный сын будет заниматься сексом с мужиком, наверное скончался бы на месте немедленно. Да и черт с ним! Линчеватель же только ускоряется, но плавно, растягивая долгожданный момент — хотя заметно, что у него тоже очень давно ничего не было — сейчас было не до продолжительных ласк — все, лишь бы достичь долгожданный пик. — М-м-м… — протянул я, подмахивая бедрами. — Давно не трахался, Кость? За этот комментарий он наклонился и укусил меня за губу. Боль немного отрезвила и я снова взглянул в его полные похоти глаза: — Неа. Для тебя берег. С этими словами Линчеватель отпустил наши члены, а затем почти лег на меня, потираясь уже бедрами. Я же последовал его примеру, ловя возобновившиеся поцелуи — его язык проник в мой рот и я застонал, так как разрядка была уже очень близко. В последний момент Костя словно почувствовал, что я сейчас кончу, а потому прижался ко мне всем телом, надавливая на мой изнывающий орган — я же забросил ему ноги на спину и он вдруг содрогнулся, изливаясь на меня, а мне хватило только одного взгляда на его лицо на пике, чтобы оргазм накрыл меня, причем такой сильный, что мои глаза аж подкатились от удовольствия. Я чувствовал себя живым. Я впервые чувствовал себя отчаянно живым за много-много дней, а еще очень удовлетворенным. Тяжело дыша, Костя укладывался рядом. Его волосы взмокли, а грудь тяжело вздымалась, и я коснулся ее ладонью, чтобы ощутить, как быстро бьется его сердце. — Нихрена себе… — только и выдавил Линчеватель, пока я считал удары его пульса. — Паш, я не знал, что ты так можешь… — Как? — спросил я устало. — Позволить тебе мне подрочить? — Нет… Можешь быть таким горячим. Я ничего не ответил. Мне было очень хорошо и я не хотел думать о том, сколько шума мы наделали. Вообще ни о чем не хотел думать. Мои губы ныли от яростных поцелуев, мое тело было обласкано, а живот покрывала сперма — какие вообще тут могут быть мысли?..
